Однажды поздно вечером Джон Крессвелл покинул «Британниа клаб» – заведение в египетской Александрии, где привык три-четыре раза в неделю плотно и с размахом ужинать, а потом играть в бридж, если, конечно, находились партнеры. Он просадил изрядно денег, ибо порой даже опытные игроки, к каковым Джон Крессвелл себя причислял, бессильны перед затяжным невезеньем. Утешенный, впрочем, доброй порцией виски, он ступил на мостовую в превосходном расположении духа. Дела его шли великолепно, и утро обещало возместить потерянные нынче двадцать пять – тридцать фунтов. Вдобавок годовой итог регулярного бриджа ясно указывал, что карты – развлечение весьма прибыльное.

Октябрьский вечер дышал зноем, а потому Джон Крессвелл, мужчина полнокровный, двигался не спеша. Вразвалку пересек он площадь и направил свои стопы по длинной улице – дом его находился в самом ее конце. Такси было не видать, иначе Крессвелл избавил бы себя от прогулки почти в целую милю; впрочем, он не делал из этого проблемы, поскольку дуновения морского бриза приятно освежали после затяжной игры в прокуренной гостиной. Луна, почти достигшая идеально круглой формы, лила под ноги Крессвеллу пронзительно-белый свет. Тень от домов справа представляла собой узкую, очень четкую полосу, зато остальное пространство улицы, в том числе тротуар на левой стороне, по которому Крессвелл и двигался, было ярко освещено.

Первая часть пути проходила мимо лавочек, по большей части содержавшихся европейцами, с вкраплениями кафешек, где еще тянули время какие-то полуночники. Крессвеллов путь скрашивали мысли куда как приятные. К примеру, нынешний урожай сахарного тростника, в каковом урожае Крессвелл был кровно заинтересован; уже ясно, что расчеты на огромную прибыль полностью оправдаются. Да и другие предприятия, в коих Крессвеллово участие не столь очевидно, тоже не разочаруют его. К примеру, он активно ссужает деньги местному населению, причем простирает сии действия до верховьев Нила. Не далее как на прошлой неделе Крессвелл ездил в Луксор, где заключил куда как прибыльную сделку, а несколько месяцев назад дал взаймы одному мелкому торговцу, вроде как себе в убыток; зато теперь он – владелец участка плодородной земли, засаженной сахарным тростником. Примерно та же схема сработала и здесь, в Александрии, только принесла еще большую выгоду. Крессвелл одолжил денег на год купцу-ливанцу, который специализировался на торговле табаком; одолжил под залог лавочки. Проценты ему шли недурные, а пару дней назад ливанец разорился, подарив, таким образом, Крессвеллу вкуснейший фригольд [34]. В целом эта сделка послужила лишним доказательством Крессвелловой хватки и прозорливости, ибо он еще раньше по своим каналам узнал, что в муниципалитете решено сровнять с землей весь квартал, по сути – трущобы, с тем, чтобы застроить его особняками. Захудалая табачная лавчонка обещала превратиться в ценную недвижимость.

Купчишка пока занимает каморку при лавке, но завтра его выселят со всем семейством – Джон Крессвелл уже распорядился, уже объявил должнику, что придется ему очистить помещение. Утром он сам, лично, проследит за выселением ливанцев; да пусть забирают и свое барахло. Крессвеллу не терпелось увидеть на мостовой перед лавчонкой узлы, тюки и прочее, ибо сам ливанец и его жена – персонажи препротивные, старуха – настоящая карга, постоянно зыркает на Крессвелла да бормочет себе под нос. Правда, дочка у них недурна, и надо ведь кому-то добывать хлеб для нищих родителей. Впрочем, на этой мысли Крессвелл не сосредоточился, дал ей улетучиться… Ну а потом… потом двери запрут, окна заколотят, а он, Крессвелл, отметит свою удачу плотным ужином в клубе. Его там любят за добродушие и веселость, за обыкновение не ждать, пока ему предложат выпить, а предлагать самому. Кстати, полезная привычка для делового человека.

Минуло десять минут; лавочки и кафешки уступили место особнякам (при каждом – собственный садик, где пальмы шуршали на ветру сухими листьями). Крессвелл приближался к католической церкви, чей фасад был перенасыщен деталями; рядом, в белом барачного типа здании, находились кельи нищенствующих братьев, или как они там себя нарекли. Последователи святого Марка, припомнилось Крессвеллу; считается, что этот Марк принес христианство в Египет тысячу девятьсот лет назад. Крессвелл частенько наблюдал этих субъектов в сандалиях, в бурых рясах с четками у пояса и в капюшонах, надвинутых на самые глаза. Монахи выходили за милостыней или горбатились в саду. Крессвелл относился к ним с неприязнью, мысленно называл «эти вшивые». Иногда они околачивались даже у дверей его дома; говорили, что собирают подаяние для нуждающихся коптов [35]. Не так давно один из них, вместо того чтобы смиренно, в соответствии с жалким своим статусом, постучаться с черного хода, взялся трезвонить в колокольчик парадной двери. Крессвелл пригрозил, что спустит с цепи бульдога, если еще кто-нибудь из братии дерзнет проникнуть к нему в сад, – и какого же стрекача задал монашек! Сандалию потерял, не рискнул вернуться – так и ковылял, едва ступая босой пяткой на колкий гравий садовой дорожки! Крессвелл в голос смеялся над такой поспешностью, соль же была вот в чем: никакой собаки он не держал. Теперь, проходя мимо церковного крыльца, он вспомнил об этом случае и ухмыльнулся.

Крессвелл замедлил шаг, отер испарину со лба; закуривая сигарету, с довольством во взоре окинул глазами улицу. Что впереди, что позади него улица была пустынна. Редко в каком окне верхнего этажа угадывался свет за щелками горизонтальных жалюзи – весь мир либо уже спал, либо готовился ко сну. Крессвелл тоже решил не мешкать. До дома оставалось три-четыре сотни ярдов, когда он услышал, и преотчетливо, чьи-то шаги. Он не обратил на них внимания; подумаешь, кто-то припозднился, подобно ему самому, торопится домой, идет в том же направлении – ибо шаги следовали за ним, Джоном Крессвеллом.

Сигарета, угасая, уронила крошку тлеющего пепла, и пришлось Крессвеллу остановиться, чтобы заново раскурить ее. Возможно, шаги неизвестного все-таки зафиксировались неким уголком подсознания, иначе почему вообще Крессвелл отметил, что, как только он сам остановился, стихли и они? Едва ли был смысл оглядываться (какое ему дело до прохожих?); однако он оглянулся – и никого не увидел. Что ж, путник вошел в свой дом, улица, по-прежнему ярко освещенная луной, лежит пустынная, как и несколько минут назад. А вот и собственная Крессвеллова калитка, и вот она уже за ним захлопнулась.

Выселение ливанцев происходило назавтра. Под наблюдением Крессвелла носильщики таскали убогую мебель – два-три дешевых стола, несколько стульев, ветхий диван, обитый малиновым плюшем, две железные кровати, узел несвежих простыней и одеял. «Наверное, движимое имущество ливанца отныне тоже принадлежит мне, – думал Крессвелл. – Только на что оно годится, кроме одного – накапливать пыль?» И вот жалкие пожитки выставили под солнце, перегородили тротуар, и полисмен уже велел ливанцу поскорее убрать их с глаз долой, не то будут неприятности. Далее последовала сцена, для Крессвелла уже привычная: жена купца, неопрятная, до срока состарившаяся – ведьма ведьмой, – бухнулась на колени, запричитала, взялась лобызать Крессвеллову руку, моля о снисхождении. Величала Крессвелла «превосходительством», обещала молиться за него – за него, которому ее молитвы нужны не более, чем ее же горшки да сковородки! Призывала благословение на его голову – ибо он в своем милосердии, конечно, повременит еще чуть-чуть с уплатой долга, не правда ли? Мужу ее и детям ну совсем некуда идти, нигде не будет им приюта; а муж деньги сыщет и отдаст – вот как Бог свят. Ишь, по-другому запела, думал Крессвелл; вчера-то проклятия бормотала. Разумеется, его не тронула эта слюнявая чушь, и вскоре он, отделавшись от старухи, вошел в лавочку проследить, весь ли хлам оттуда убрали.

Грязь и мерзость обнаружил он внутри. Пол прогнил, краска на стенах облупилась; ну да что за беда – все равно пойдет под снос, и он, Крессвелл, ни пиастра не потратит на ремонт. Тут главное не строение, а земля, и эта земля – его собственность. Под присмотром Крессвелла заколотили окна и заперли двери, и он дал щедрые чаевые полисмену, чтобы тот приглядывал за лавчонкой – еще не ровен час должники вселятся обратно. Выйдя на воздух, Крессвелл обнаружил, что ливанец добыл где-то ручную тележку и вместе с сыном грузит свое барахло – значит, семейству таки есть куда податься, значит, старуха лгала, била на жалость. Вот она, сидит на корточках у стены, и с ее языка слетают явно не молитвы о благополучии Джона Крессвелла – она снова бормочет проклятия. Что же касается ее дочери, при дневном свете выяснилось: да, она и впрямь недурна лицом, но зато глядит хмуро и грозно, и вообще, ей не мешало бы умыться. Словом, Крессвелл с этого момента и думать о ней забыл. Он вызвал такси и отправился в клуб – близилось время обеда.

О Джоне Крессвелле говорили «такой себя не обделит»; однако, питаясь вкусно и сытно, не отказывая себе в алкоголе и табаке, Крессвелл пекся и о своем тучном теле. Лишь в редких случаях после целого дня в офисе не выходил он на активную двухчасовую прогулку в направлении Рамлы, а в жаркие месяцы обязательно купался в море и принимал солнечные ванны. Назавтра после выселения он быстрым шагом двинулся по берегу, по плотному песку, прошел изрядное расстояние, сделал поворот и выбрался на дорогу, которая должна была привести его к собственному дому. Дом этот стоял последним в ряду особняков, мимо которых Крессвелл шел позавчера вечером; дальше дорога вилась меж барханов и лачуг с тростниковыми кровлями. Там и сям в ложбинах арабы-козопасы и прочая шваль устроили себе жилища по образу палаток, какие разбивают кочевники: с полдюжины шестов воткнуто в песок, поверх растянуты сшитые вместе плетеные коврики да одеяла. Стоило только убогому лагерю перешагнуть городскую черту, как власти восстанавливали порядок посредством зачистки, ибо козопасы отличались ловкостью рук, и их близкое соседство с добропорядочными гражданами было крайне нежелательно.

И вот нынче, завершая прогулку, Крессвел увидел новый шатер, причем буквально в двадцати ярдах от своей собственной садовой ограды. Нет, это уже слишком. С этим надо разобраться. И Крессвелл разберется, вот только примет ванну и переоденется – сразу позвонит главному инспектору полиции. Пусть новый шатер снесут! Однако по мере приближения к недозволенной конструкции Крессвелл отмечал ее отличия от прочих. Шесты, во‐первых, были крыты ковром европейского производства, хоть и затертым; во‐вторых, рядом, на песке, стояли смутно знакомые Крессвеллу стулья и диван. Где он мог видеть эту рухлядь? И вдруг из-под ковра выбралась карга-ливанка, та самая, что накануне лобызала Крессвеллову руку, призывая на него Господни милости и всяческие блага, если только он сам будет милостив к ее семье. Старуха тоже увидела Крессвелла – их разделяло теперь не более дюжины ярдов – и, тыча в его сторону пальцем, разразилась визгливыми проклятиями. Крессвелл только усмехнулся.

«Значит, по-другому запела? – подумал он. – Не особенно твои вопли похожи на добрые пожелания. Что ж, визжи, старуха, если тебе от этого легче – ну а мне и дела нет. А вот место жительства тебе снова придется сменить – я не потерплю твою семейку у себя под боком».

Крессвелл действительно позвонил главному инспектору полиции. В самых почтительных выражениях ему было обещано, что не позднее, чем утром, проблему решат. И впрямь, когда назавтра после дневных дел Крессвелл покинул свой офис, ковра с европейским узором уже не было, а ручная тележка стояла наготове. Крессвелл заметил также – буквально краем глаза – что нагружают тележку старуха, девушка и мальчишка, а глава семейства разлегся на песке и ничем не помогает своим домочадцам. Два дня спустя Крессвеллу случилось проходить мимо кладбища для бедняков и наблюдать прежалкую похоронную процессию. Гроб прикатили к неглубокой могиле на ручной тележке; из близких покойного присутствовали только две женщины и юноша. Крессвелл узнал их.

Тем вечером он ужинал в клубе, сверх обыкновенного довольный жизнью. Александрийский муниципалитет предложил ему за вновь приобретенный участок сумму вдвое большую, чем остался должен незадачливый ливанец; конечно, Крессвелл мог бы получить еще и не столько, но не стал упрямиться, и деньги уже нынче поступили на его счет. Сто процентов за неделю – поистине, дела идут недурно; и вообще, планы на благоустройство города у властей могут ведь и перемениться, и тогда что останется Крессвеллу? Развалюха, которую никто не купит? Вот уж нет. Словом, Крессвелл наслаждался едой и вином, а после ужина еще большее удовольствие доставила ему партия в бридж. На сей раз ловкость себя оправдала, Крессвелл два или три раза удваивал ставку – всегда с превосходными результатами; соперники его, единожды сделав то же самое, горько об этом пожалели – словом, еще один сладкий кусочек оказался тем вечером на карточном счете Крессвелла.

Клуб он покинул позднее обыкновенного. Под дверью, на мостовой, скорчилась побирушка, сложила ковшиком руку, протянула ее к Крессвеллу, прохныкала что-то о Господних милостях. Будучи в отличном расположении духа, Крессвелл подал нищенке пару пиастров. Хныканье перешло в захлебывающийся многословный визг, нищенка откинула черное покрывало, наполовину затенявшее ей лицо, чтобы вознести хвалу благодетелю, который оделил монетой бедную вдову. В следующий миг она швырнула пиастры наземь, плюнула в Крессвелла и исчезла среди теней с быстротой ночного мотылька.

Крессвелл, разумеется, узнал ее, так же как она его узнала; Крессвелл подобрал свои монеты. Смех, да и только: старая карга питает к нему такую ненависть, что даже его подаяние для нее омерзительно. «Опущу деньги в ящик для пожертвований возле церкви», – решил он.

Несмотря на поздний час, площадь была полна народу – в основном здесь околачивались местные; Крессвелл заметил и несколько такси, но предпочел пешую прогулку, ибо день выдался у него насыщенный, и плотное, жирное его тело так и не получило физической нагрузки. Он пересек площадь и ступил на улицу, ведшую к дому. Кафе здесь уже закрылись, а скоро опустели и тротуары. Взошла ущербная луна, и путь к кварталу особняков лежал перед Крессвеллом светлый и ясный, даром что уличные огни были погашены. Крессвелл по-прежнему сжимал в кулаке две монеты, имея намерение бросить их в ящик для пожертвований. Он шел скорым шагом – его подгоняла ночная прохлада, плохо совместимая с вальяжностью шага. Ни единое дуновение ветерка не колыхало воздух; не шелестели даже сухие пальмовые листья.

Крессвелл приближался к католической церкви, когда позади него вдруг раздались четкие, словно бы хрусткие шаги, и тут он впервые вспомнил о том, что случилось на этом самом месте несколькими днями ранее. Он замер и прислушался – но ни звука не нарушило тишины; резко обернулся – улица казалась пустынной. Он пошел дальше, теперь помедленнее – снова шаги следовали за ним, не догоняя его, но и не отставая; если судить по уровню шума, некто находился менее чем в сотне метров от Крессвелла. И тут ему на ум пришло очевиднейшее объяснение: да ведь он слышит эхо собственных шагов! Он пошел быстрее – шаги тоже ускорились; он остановился – затихли и они. Ведь это яснее ясного, рассуждал Крессвелл, не ощущая ни тени беспокойства, ни даже намека на приближение таковой. Монеты, возвращенные ему иронией судьбы, он опустил в ящик для пожертвований; нашел странным, что они, падая, не звякнули. «Невелика прибыль для этих, в бурых рясах; разве что новые четки купят», – сказал себе Крессвелл, постоял еще немного у церковных дверей и повернул к своей калитке, сопровождаемый эхом шагов. Едва оказавшись в саду, он спрятался за мирт, что рос у самой дорожки, и стал смотреть на улицу – нет ли там кого? Отсутствие малейшего движения подтвердило теорию насчет эха; Крессвелл только подивился, что прежде не замечал сего эффекта.

С тех пор он взял себе за правило ходить из клуба домой пешком. Порой – но не всегда – шаги следовали за ним, что противоречило теории эха, столь разумной, столь рациональной. Однако эта мелочь не тянула на повод для беспокойства; Крессвелл тревожился только иногда, если, проснувшись среди ночи, обнаруживал, что мысли его, все еще вялые, все еще не подвластные контролю, с достойным иного применения усердием тщатся уяснить природу этого странного явления. Обычно дурное предчувствие испарялось, Крессвелл снова впадал в сон без сновидений; бывало и так, что повышенный уровень тревоги заставлял его бодрствовать, и лишь усилием всех своих чувств Крессвелл отгонял ее. Но имело место и третье состояние – между сном и ясным рассудком; тогда в некоей потаенной каморке разума что-то чутко прислушивалось, что-то испытывало страх. Полностью проснувшись, Крессвелл думать забывал про шаги – как не думал он, не вспоминал о ливанце-оборванце, которого выселил из дому, свидетелем чьего погребения невольно сделался.

В начале декабря к Крессвеллу на неделю приехал из Каира его кузен и партнер по сахарному бизнесу. Билла Крессвелла прекрасно характеризовало словцо «неуемный»; нередко после ужина в клубе он оставлял своего кузена предаваться бриджу в компании приятелей, а сам, с дубликатом ключа в кармане, отправлялся на поиски более острых ощущений. Однако вечер накануне своего отъезда Биллу пришлось провести с Джоном – александрийские веселые кварталы «постигло затишье», так что кузены после ужина вместе покинули клуб.

– Погода хорошая, давай пройдемся пешком, – предложил Джон. – Нет ничего лучше прогулки, когда подзаправишься спиртным. Сам сейчас увидишь, как мозги прояснятся. Да и вообще я настроен на прощальный родственный вечер, ведь ты завтра уезжаешь, а мы еще не обсудили кое-какие дела.

Билл согласился. Кафе закрылись, податься ему было некуда.

– Александрийская ночная жизнь каирской не чета, – бросил он. – Вы укладываетесь спать, как раз когда мы выходим на поиски приключений. Нет, ты не подумай, Джон, – я отлично провел время у тебя в гостях. И парни из клуба мне понравились, и бренди у вас тут – высший сорт.

Он остановился и унылым взором окинул пустынную улицу.

– Ни души. И жалюзи опущены. Все дрыхнут. Что ж, настроюсь и я на родственный вечер.

В молчании кузены двинулись дальше. Вдруг за их спинами, отчетливые, безошибочно узнанные Джоном, раздались шаги, и он поймал себя на мысли о том, что только и ждал их, напрягая слух. Джон Крессвелл обернулся.

– В чем дело? – спросил Билл.

– Странная штука. Вот уж который вечер, возвращаясь из клуба, я слышу за собой шаги; правда, выпадают и такие вечера, когда шагов нет. Вот и сейчас тоже, – объяснил Джон.

Билл, перебравший с вином, хихикнул.

– Везунчик! Впрочем, я предпочитаю, когда за мною крадутся примерно в час ночи. Из этого, бывает, кое-что получается. А этих твоих шагов я не слышу.

Они пошли дальше; вновь, отчетливее прежнего, Джон уловил звуки, недоступные слуху его кузена. «Это эхо, – сказал он себе, как говорил раньше. – Но почему оно повторяет лишь мои шаги – ведь я сейчас не один, а с Биллом?» При этой мысли страх дохнул на Джона холодком – впервые такое случилось во время бодрствования. Словно ледяная рука сжала на секунду его сердце – но не сильно, не больно, а почти нежно. Впрочем, они были уже рядом с калиткой, которая вскоре за ними захлопнулась.

Назавтра Билл вернулся к более насыщенной жизни в Каире. Джон Крессвелл посадил кузена в поезд и выбирался теперь из толпы зевак, носильщиков и пассажиров. Внезапно до его слуха донеслись те самые звуки. Почему-то Джон выделил их, вычленил из множества аналогичных; наверное, мозг просто подал ему сигнал: вот, мол, они, шаги, следуют за тобой. В офис он поехал на такси, но, когда поднимался на крыльцо по белокаменным ступеням, шаги раздавались позади него. И снова легкое пожатие холодных пальцев как бы подтвердило: да, невидимка здесь, рядом. Правда, на сей раз пальцы будто бы надавили еще и на кнопку в мозге, и в черепной коробке что-то прозвенело резко и жутко. Разумеется, человек столь трезвомыслящий, столь чуждый фантазии мог лишь презирать все эти россказни о духах, привидениях и назойливых призраках. Разумеется, он, Джон Крессвелл, только рад был бы увидеть воочию существо, знакомое ему по шагам, – с тем, чтобы расхохотаться этому существу в лицо. Пусть это будет скелет или некто закутанный в покрывало; пусть он приблизится – тогда Джон Крессвелл ткнет в него тростью и докажет себе, что перед ним – пустое место. Что бы ни предстало его глазам – все лучше, чем знаки, подаваемые невидимкой, все не так тревожно.

После доброй порции спиртного Джон Крессвелл взял себя в руки – иными словами, весь рабочий день не слышал звуков, которые уже пустили в нем ростки страха. Как бы то ни было, он настроился бороться, ибо понял: беспокоит его не что иное, как собственный страх. Наверное, нервишки расшалились; наверное, он просто переутомился. Ничего, после Рождества, если слуховые галлюцинации не отступят, он посоветуется с доктором, ему выпишут что-нибудь тонизирующее или успокоительное, и тогда невидимка уж точно отправится в те пределы, из которых явился. Хотя, кажется, излечение Джона Крессвелла – в руках самого Джона Крессвелла; противостояние невидимке – единственное нужное ему лекарство.

И вот, имея целью следовать собственному рецепту, продиктованному здравомыслием, Джон Крессвелл в тот же вечер пошел домой пешком. Он примет вызов, ибо в его душе уже началось рытье некоего черного колодца. Вызвать такси значит капитулировать; если он так сделает, если уступит невидимке хоть на дюйм – неминуемо его постыдное, паническое бегство от целой толпы воображаемых фантомов. А ему, Джону Крессвеллу, фантомы ни к чему – он чтит осязаемые радости жизни, он на них специализируется. Вполне предсказуемо, едва он приблизился к церкви, за его спиной послышались шаги; и он больше не стал утешаться «теорией эха». Наоборот, Джон Крессвелл сосредоточил мысли на шагах и сказал себе: «Вот оно; только мне оно вреда не причинит – силенок не хватит. Пускай таскается за мной хоть целыми днями и целыми ночами; наверное, я ему понравился». А потом за Джоном Крессвеллом закрылась калитка, и из груди его вырвался вздох облегчения: теперь его не достать, ведь до сих пор невидимка ни разу не вошел в сад.

С минуту помедлив на пороге, Джон Крессвелл отворил дверь, гордясь собой, – еще бы, ведь он не поддался собственному страху. Прямая гравийная дорожка, по которой он только что прошел, утопала в лунном свете. Она была пустынна, и никто не подглядывал за Джоном Крессвеллом, приникнув к кованой калитке. И вдруг он услышал – и притом совсем близко – хруст гравия под подошвами невидимого путника. Настало, значит, время снова набраться мужества, взглянуть в глаза своему страху и посмеяться над ним.

– Иди сюда, кто бы ты ни был! – позвал Джон. – Освежись, прежде чем вернешься в адское пекло. Чего-нибудь холодненького, да? Капелька водицы сгодится?

Липкая испарина выступила у него на лбу; ладонь, лежавшая на дверной ручке, затряслась как в ознобе – но Джон Крессвелл не двигался с места, таращась на пустынную дорожку. Он не дрогнул: он усвоил свой собственный урок. Текли секунды; Крессвелл мог бы счесть их по оглушительным ударам сердца, которое словно бы переместилось к нему в горло. «Досчитаю до ста, – решил он, – и тогда уж пожелаю доброй ночи этому мистеру Пустышке». Он досчитал до ста и накинул еще десять ударов – на удачу.

– Эй ты, старый плут! Доброй ночи! – сказал он и, шагнув через порог, запер за собой дверь.

Всю следующую неделю Джон Крессвелл пребывал в уверенности, что правильно оценил природу галлюцинации, которая грозила взять над ним верх. Ни разу – ни днем, ни вечером – его слух не улавливал столь жуткого, столь ожидаемого звука шагов, и даже в глухие ночные часы, балансируя на грани между забытьем и бодрствованием, Джон Крессвелл больше не трепетал от ощущения, будто за ним следят. Толика отваги, думалось ему, да еще здравое отрицание страха – этого оказалось довольно, чтобы шаги затихли и вдобавок чтобы испустила дух сама сущность, их производившая. Отныне он будет держать свои мысли в узде, не позволит себе даже думать о причине появления невидимки. Правда, порой мысли не слушались, и тогда Джон Крессвелл углублялся в их происхождение – уж не старая ли карга, жена ливанца, своими проклятиями заронила в его разум злые зерна, и вот они проросли? В любом случае дело это прошлое, с ним покончено; если причина в переутомлении, Крессвелл отдохнет в Рождество; пожалуй, надо быть осмотрительнее и с клубным бренди.

В сочельник он с приятелями засиделся за бриджем почти до полуночи; затем все пили и обменивались рождественскими пожеланиями; наконец разошлись. Крессвелл подумывал, не вызвать ли такси, ведь цель свою он считал достигнутой, иными словами, не страшился возвращения шагов. Однако ему подумалось, что недурно будет закрепить свою победу над невидимкой – и он решил идти домой пешком.

Он достиг точки, которая знаменовала первый случай со слуховой галлюцинацией. Сегодня, как и вообще в последнее время, шагов он не услышал, однако остановился и с минуту озирался по сторонам – озирался спокойно, без намека на тревогу. Ночь была светлая, осиянная луной, которая только-только пошла на ущерб; Крессвеллу казалось нелепостью, что он вообще мог измыслить себе страшилку в столь тихом, столь благополучном квартале. Чуть впереди и высоко в небе послышался трезвон – это в церкви били в колокола, приветствуя Рождество. У них сейчас месса, понял Крессвелл, вдохнул глубоко и удовлетворенно, бросил на мостовую окурок сигары и продолжил путь.

Тут-то сердце у него и упало, ибо за спиной раздались звуки, которые, как полагал Крессвелл, ему удалось заглушить навсегда. Поначалу еле уловимые, они не держались на расстоянии, как раньше, – они приближались. Все громче, все отчетливее; и вот они рядом, совсем рядом, вот поравнялись с Крессвеллом, а вот его обогнала, прошелестев мимо, почти коснувшись локтя, мужская фигура в европейской одежде, но с покрывалом на голове.

– Так это ты! – выкрикнул Крессвелл. – Грязный скунс, ты преследовал меня и снова хочешь скрыться? Нет, довольно твоих адских фокусов. Дай-ка на тебя поглядеть.

Фигура – она теперь находилась в двух-трех ярдах от Крессвелла – при его словах замерла и обернулась. Лицо было закутано покрывалом полностью, если не считать узенькой щелки.

– А, так ты по-английски понимаешь! – протянул Крессвелл. – Буду тебе весьма признателен, если ты уберешь с физиономии эту свою тряпку и дашь мне взглянуть, каков с виду мой преследователь.

Человек вскинул обе руки и отбросил покрывало. Лунный свет пролился на его лицо – точнее, на кусок желтоватой и как будто полированной плоти – от уха до уха гладкой, как яйцо, лишенной глаз, носа и рта. Лишь из-под покрывала, там, где оно перечеркивало по горизонтали лоб, выбилось две-три седые пряди.

Крессвелл смотрел неотрывно, а тем временем душа его захлебывалась в паническом ужасе. И вдруг, издав жалкий писк, он бросился бежать, на ходу прислушиваясь, не последуют ли за ним шаги этого безымянного, безликого существа, адского посланника, явившего себя.

Вот уже рядом светятся церковные окна; быть может, под этими священными сводами Крессвелл найдет защиту? Дверь отворена; мгновение – и он на крыльце. Чуть поодаль пылал свечками алтарь, и Крессвелл буквально рухнул перед ним на колени. Много лет он и не помышлял о том, чтобы прочесть молитву, и теперь, когда душа его агонизировала, только и мог, что лепетать: «Боже мой, Боже мой!» Вновь и вновь повторял он эти слова.

Постепенно к нему вернулось нечто вроде самоконтроля. Всюду он видел лики святых, над алтарем была изображена библейская сцена, в воздухе висел запах ладана. Разумеется, он под защитой, высшие силы встанут между ним и жутким лицом. Чувство успокоения побороло страх, Крессвелл начал озираться.

В церкви как будто сделалось темнее – когда он ворвался сюда, огней было больше. Еще он увидел группу монахов в бурых рясах, братию нищенствующего ордена; они бесшумно двигались, гася свечи. Впрочем, здесь, у алтаря, где Крессвелл стоял коленопреклоненный, свечей горело еще достаточно. К нему приблизилась фигура в рясе – и остановилась, как бы дожидаясь, пока он закончит молитвы. Крессвелл уже совершенно успокоился, паники не осталось и следа. Он встал с колен и обратился к монаху:

– Отец мой, я сейчас видел нечто ужасное. Там, на улице; наверное, оно пришло прямо из ада.

Фигура в рясе чуть повернулась к Крессвеллу; капюшон скрывал лицо, голос звучал приглушенно.

– Неужели, сын мой? Поведай, что так напугало тебя?

Ужас, вроде отступивший, решил дать обратный ход – так показалось Крессвеллу.

– Я возвращался домой, и вдруг мимо меня прошел некто. Я велел ему остановиться с тем, чтобы поглядеть на него. Он был закутан в покрывало; он его отбросил. Боже мой, что за лицо мне явилось!

Монах, ни слова не говоря, поднял руки, взялся за края своего капюшона – и вдруг мгновенным движением рванул его назад и выдохнул:

– Уж не это ли, сын мой, лицо ты узрел?