Мы с Фрэнком Инглтоном покинули Лондон в первых числах июля, намереваясь хотя бы пару месяцев провести в Корнуолле. Нет, мы не планировали полноценный отпуск, ведь Фрэнк серьезно увлекался поисками и изучением руин, что остались на этой древней земле от доисторической цивилизации и обнаруживаются здесь в обескураживающих количествах. Ну а я в тот период писал книгу; моей работе следовало бы уже подходить к концу, но она была прискорбно далека от завершения. Гольф и морские купания входили в нашу программу – нельзя же, в самом деле, совсем без отдыха – однако мы оба хотели сосредоточиться на работе и настроились на внушительные ее результаты.

Деревня Сент-Карадок [31] во всех аспектах показалась нам подходящим местом для осуществления наших планов, ибо в окрестностях имелись руины, которые толком не исследовал ни один археолог, а удаленность от популярных мест отдыха обещала приемлемую степень спокойствия. К тому же в Сент-Карадоке мы могли и расслабиться – здешнее поле для гольфа было устроено весьма замысловато и лежало сразу за гостиничным садом, а что до морских купаний, путь к пляжу шел через дюны, по совместительству – лунки. В комфортной гостинице пустовала пока половина номеров – словом, сама Фортуна, казалось, улыбкой встретила наши с Фрэнком начинания. Мы отлично устроились; далеко вперед мы не загадывали. Фрэнк, правда, думал объехать все графство, но буквально в миле от гостиницы находились выстроенные в круг каменные монолиты, этакий Стоунхендж в миниатюре, известные как «Совет Пенруса». Фрэнк объяснил мне, что это сооружение всегда считалось капищем друидов, но лично он в эту версию не верит и прямо сейчас пойдет изучать монолиты.

Я отправился вместе с ним – и впрямь, почему бы не прогуляться? Было это на второй день после нашего приезда. Кратчайшая дорога к предполагаемому капищу вела через дюны и далее по крутому травянистому склону, через пашни. В теплом и влажном климате пшеница уже налилась, колосья вызревали, приобретая золотистый оттенок. Узехонькая тропка пересекала поля, и вдали уже маячили монолиты одинаковой высоты – около пяти футов. На фоне желтых полей они казались совершенно черными и особенно мрачными. Даром что в этих краях не пропадал понапрасну ни единый клочок пахотной земли, плуг явно не вторгался в пределы капища, и трава там сохранилась нетронутой; она была коротенькая, бархатистая, с вкраплениями тимьяна и колокольчиков. Я счел это странным, ведь между камнями плуг свободно прошел бы, и еще целых пол-акра приносили бы урожай.

– Почему здесь не пашут? – спросил я.

– Потому что ты находишься в краю суеверий и древнего колдовства, – отвечал Фрэнк. – Никто никогда не касался земли в этом круге, никто не помышлял об ее использовании. Кстати, ты заметил, что тропа наша здесь делает изгиб, вместо того чтобы пройти круг насквозь? Вон она, снова вынырнула по ту сторону, побежала в прежнем направлении! – Фрэнк рассмеялся. – Нынче утром, когда я производил здесь замеры, я видел местного фермера. Он тоже обогнул монолиты, а когда его собака, привлеченная каким-то запахом, вбежала в пределы круга, он позвал ее обратно, взял на поводок да еще и сделал ей внушение: «Гляди у меня, чтоб больше туда соваться даже не думала!»

– Но в чем же причина, Фрэнк?

– В дурной славе; в проклятии, если угодно. Местные жители – как, впрочем, и археологи – считают, что здесь было капище друидов и проводились жуткие ритуалы, в том числе с человеческими жертвоприношениями. Это не так; круг монолитов – не капище, и никогда им не являлся. Здесь владыки держали совет, что и подтверждается названием «Совет Пенруса». А капище где-то поблизости – в этом нет сомнений. И как же мне хочется его найти!

Мы изрядно взмокли, пока поднялись, пыхтя и оскальзываясь, по крутому склону, и сели отдохнуть в пределах круга, каждый из нас – спиной к монолиту. Фрэнк принялся объяснять свою точку зрения.

– Если ты дашь себе труд счесть камни, ты обнаружишь, что число им, включая те, возле которых мы отдыхаем, – двадцать один; если же ты вооружишься рулеткой, ты увидишь, что камни стоят на равном расстоянии друг от друга. Каждый из них представляет собой сиденье для члена Совета. Будь это место капищем друидов, между двумя камнями с восточной стороны расстояние было бы больше, ведь именно там всегда располагается вход, ибо любой храм должен глядеть на восходящее солнце. Мало того, внутри круга, по всей вероятности, в самом центре, лежал бы еще один камень, большой и плоский. Это был бы жертвенник, в том числе и для человеческих жертв. Допустим, жертвенник куда-то делся; но тогда мы нашли бы на его месте вмятину в земле. Вот, я перечислил основные признаки капища; здесь их нет. Это сооружение всегда считалось капищем; так оно и описано в научных трудах. Но я совершенно уверен, что не ошибаюсь насчет него.

– Выходит, настоящее капище где-то рядом? – уточнил я.

– Несомненно. Оно просто-таки должно прилагаться к доисторическому поселению, размеры которого позволяли ему иметь площадку для совещаний. Правда, его могли стереть с лица земли. Когда Корнуолл подвергся христианизации, древняя религия – если слово «религия» здесь уместно – была объявлена мерзостью, и места поклонения стали методично уничтожаться. Точно так же израильтяне вырубали священные рощи Ваала [32]. Я исследую эту местность со всей тщательностью; мне кажется, руины находятся вон в том лесу – в таком глухом уголке у них был шанс уцелеть.

– Ты упомянул древнюю религию; а в чем ее суть? – не отставал я.

– Сведения крайне скудны. Известно одно: строилось все не на любви, а на страхе. Богами считались слепые силы природы, что являют себя в штормах, обвалах и смертельных поветриях; умилостивить таких богов можно, если принести им в жертву человека. Жрецы, разумеется, были сведущи в чародействе и ведовстве. Они были правящим классом и сохраняли за собой власть, запугивая людей. Попробуй вызови недовольство такого вот персонажа – с большой долей вероятности тебе объявят, что богам угодна кровь твоего первенца, пролитая в день летнего солнцестояния, в тот миг, когда первые солнечные лучи проникнут в восточные врата храма. Поистине, в те времена куда как мудро поступал тот, кто угождал жрецам.

– А сейчас в Корнуолле вроде бы царит милосердие, – вставил я. – Капища древних богов стоят пустые.

– Так-то оно так; только древние суеверия укоренились очень глубоко. Возьми судебный процесс в Пензансе [33]– еще и года не прошло, как он прогремел на всю страну. Дело было так. У одного фермера стала чахнуть и околевать скотина, он пошел к некоей старухе, она заверила его, что на животных наведена порча, он стал ей платить за снятие этой порчи. Платил, платил, а потому ему это надоело, вот он и решил: лучше я эту старуху засужу. – Фрэнк взглянул на часы. – Давай-ка пройдемся перед ужином. Только не по той дороге, по которой пришли сюда, – нет, мы спустимся с холма и двинем через лес. Отсюда он выглядит приветливым.

– И в нем может обнаружиться капище, – поддержал я, вставая.

Мы обогнули пшеничное поле и ступили на тропу, что вела через сосновую рощу все вверх по склону холма. Сосны здесь были низкорослые, ветви их гнулись к земле, по стволам словно прошлась гребенка вечных ветров с юго-запада. Однако хвоя оказалась на диво густа, следствием чего был зловещий, какой-то нездешний сумрак. Чем дальше мы углублялись под своды сосен, тем мрачнее делалось все кругом. Трава не могла пробиться сквозь толстый слой опавших иголок, кроны были непроницаемы для света, и нам казалось, что мы находимся в величественном чертоге, построенном самой Природой. Над нашими головами не шелестел ветер, а темнота и тишина давали человеку с воображением шанс представить, будто он идет по церковному нефу. Впечатление усиливал запах сосновой хвои, по тяжести не уступавший ладану. Мы не производили шума, как если бы шли по толстым коврам. Птицы не перепархивали от ствола к стволу, не перекликались; слышалось только сонное мушиное жужжанье, и было похоже, что где-то замирает и никак не может замереть финальная нота органной пьесы.

В полях нас с Фрэнком освежал морской бриз, не то жара была бы невыносимой; но в лес не проникало ни единого дуновения. Мы шли и шли; во мне прогрессировала угнетенность духа. Неуютное место этот лес, думал я; здесь как будто полно невидимых сущностей. Должно быть, Фрэнка охватило это же чувство.

– По-моему, за нами следят из-за каждого дерева, – выдал он. – И мы этим глазастым не по нраву. Интересно, откуда в моей голове этот бред?

– А вдруг мы с тобой идем по священной роще Ваала? – предположил я. – Могла ведь такая роща уцелеть, и теперь в ней обитают души жрецов-убийц.

– Если бы так! – протянул Фрэнк. – Я бы спросил у них дорогу к капищу.

Внезапно он указал вверх.

– А это еще что?

Я проследил за его жестом, и на полсекунды мне почудилось, будто меж деревьев мелькнуло что-то белое. Однако прежде, чем я успел сфокусироваться, видение сгинуло. И тут же я понял, что сыт по горло и духотой, и давящим унынием.

– Этот лес нам не принадлежит, – сказал я. – Другие люди имеют такое же право здесь гулять. Но с меня хватит деревьев; мне хочется на простор.

Я еще не закончил фразы, как впереди чуть посветлело, да и меж густо растущих стволов стали наблюдаться промельки дневного сияния. Наконец мы увидели, что выход близок, а еще через минуту оказались под чистым небом, овеваемые ветром с моря – словно выбрались из переполненного людьми душного дома на свежий воздух.

Место было дивное: перед нами лежал луг с травой столь же нетронутой, густой, изначальной, как и в пределах круга монолитов. Там и сям, словно драгоценные камешки, пестрели цветки тимьяна, золототысячника и воловика. Тропинка наша больше не делала изгибов, и мы, пройдя по ней через луг, очутились возле прелестнейшего особнячка – приземистый, хотя и двухэтажный, он стоял на лужайке в окружении клумб. За ним был холм со следами давних карьерных разработок; я говорю «давних», потому что отвесные склоны рукотворного оврага успели зарасти плющом и брионией, а на дне собралась вода. За лужайкой, образуя естественную границу, зеленела рощица – сплошь березы и грабы; полукругом она огибала поляну, где стоял очаровательный особнячок. Сам он, густо оплетенный жимолостью и ампельными фуксиями, производил впечатление необитаемого; из труб не шел дым, окна были закрыты ставнями. Мы пошли вдоль низкой изгороди, свернули за угол; здесь догадка наша подтвердилась, ибо у калитки мы увидели объявление о сдаче в аренду вместе с мебелью и адрес агента в Сент-Карадоке.

– Да ведь это просто карманный рай! – воскликнул я. – Почему бы нам…

Фрэнк перебил меня.

– Конечно, нет ни единого аргумента против. Наоборот – все аргументы исключительно за. Управляющий сказал мне, что со следующей недели в гостинице ожидается наплыв постояльцев, и спросил, на какой срок мы намерены остаться. Завтра с утра этим делом и займемся – найдем агента и ключи.

Ключи, полученные нами уже следующим утром, открыли, что внутреннее очарование особнячка вполне под стать внешнему; агент вдобавок обещал подобрать для нас прислугу, и это было замечательно. Порекомендовал он дородную и расторопную местную жительницу с юной дочерью; эта женщина обязалась являться в дом рано утром, оставаться до вечера, подавать нам ужин и после этого возвращаться к себе в Сент-Карадок. Притом она была готова приступить к своим обязанностям сразу же, как только мы обговорим условия аренды; только, добавила она, пусть джентльмены не рассчитывают, что она будет ночевать в доме. От расспросов мы воздержались: поверили агенту на слово, что женщина эта чистоплотная и умелая кухарка, и вообще сведуща в хозяйственных делах. Через два дня мы вступили в права временного владения. Арендную плату владелец запросил удивительно скромную; я со своей вечной подозрительностью уже рисовал себе отсутствие водопровода, уже видел кухонную плиту, что, сама раскаляясь докрасна, не дает тепла духовке, из которой веет арктическим холодом. Но в доме мы не сделали ни единого удручающего открытия; миссис Феннелл отвинчивала краны и манипулировала заслонками, а затем, деловито пройдясь по дому, торжественно гарантировала нам полный комфорт.

– Только, джентльмены, на ночь я к себе домой стану уходить, – повторила она. – С утра будет вам горячая вода, будет завтрак накрыт – аккурат к восьми часам.

Мы переселились после полудня. Наш багаж доставили часом ранее; когда мы прибыли, чемоданы уже были распакованы, вещи разложены по ящикам комода, а в гостиной нас ждал чай. Эта гостиная, смежная с ней столовая и небольшой холл с паркетным полом располагались на первом этаже. К столовой примыкала кухня, оснащение которой миссис Феннелл нашла удовлетворительным. На втором этаже помещались две спальни, над кухней – две маленькие комнатки для прислуги (по условиям договора им было суждено остаться необитаемыми). Каждая спальня имела дверь в общую ванную; словом, для двух друзей в доме имелся необходимый минимум – и ровно ничего лишнего. Миссис Феннелл подала нам превосходный ужин (все блюда были просты и очень вкусны), к девяти вечера заперла дверь, ведшую из кухни прямо в сад, и покинула нас.

Перед сном мы решили прогуляться среди цветов; мы изумлялись нашей удаче. Управляющий не лукавил: гостиница была уже полна народу, сейчас в столовой (рассуждали мы) стоит гул голосов, в гостиной не найти свободного местечка – короче, мы сделали прекрасный выбор, совершенно правильно поселились в этой уютной тиши, в этой обители комфорта, с собственной ненавязчивой прислугой, которая приходит на рассвете и уходит на закате. Оставалось только выяснить, проявит ли завтра пунктуальность сей образчик совершенства, столь искусный в поварском деле.

– Не понимаю, почему бы миссис Феннелл с дочерью не поселиться на время здесь же, в доме, – сказал Фрэнк. – В деревне ведь они живут совсем одни. Разве не лучше было бы им запереть пока свой коттеджик и не утруждать себя дальней прогулкой каждое утро и каждый вечер?

– Стадное чувство, – пояснил я. – Им удобнее и легче среди людей – простых людей, которые всегда рядом, под боком. А мне легче, когда я знаю: рядом никого нет. Мне легче, когда…

Я не договорил. Мы как раз свернули к калитке, где еще недавно красовалось объявление о сдаче внаем, и мой праздный взор заскользил по лугу, окаймленному черной бахромой дальнего леса. Луг лежал в низменности; лес возвышался над нами. И вот в этом лесу вспыхнул огонек. Был он мгновенный, словно кто-то чиркнул спичкой, и она сразу погасла. Не долее секунды я наблюдал его, однако успел сообразить, что огонек возник в самом лесу, в чаще, ведь на фоне этой мерцающей полосы чернели силуэты сосен.

– Ты видел, Фрэнк? Видел? – воскликнул я.

– Что? Свет в лесу? Ну да, он появлялся уже несколько раз. Всегда на мгновение – потом неизменно гаснет. Должно быть, фермеры домой возвращаются.

Объяснение показалось мне логичным; мой разум ухватился за него по причине, корней которой я не стал доискиваться. И впрямь, кому же и пробираться через лес, как не сельскохозяйственным рабочим? Весь день они трудились на фермах – тех, что находятся дальше, на возвышенности, а теперь спешат в сенткарадокский «Красный лев», пока он не закрылся.

Назавтра миссис Феннелл, принесши горячую воду, заставила меня очнуться от глубокого сна. Пробудился я не сразу: я довольно долго втаскивал себя в мир бодрствующих. Снились же мне вещи темные и мрачные, а также места, полные опасностей; я видел их четко. Я проспал около восьми часов без перерыва, но почему-то не чувствовал себя отдохнувшим. Фрэнк за завтраком был молчаливее обычного, однако мы уже строили планы на день. Фрэнк предложил снова обследовать лес, я хотел заняться своей книгой; после обеда и до чая мы решили поиграть в гольф. Прежде чем Фрэнк ушел, прежде чем я засел за работу, мы прогулялись по саду, который был еще погружен в безмятежную дрему под жарким утренним солнцем, и вновь поздравили самих себя с тем, что отказались от гостиницы в пользу этого дома. Мы даже спустились к пруду, где я и оставил Фрэнка и направился в дом, а Фрэнк, не желая откладывать поиски, зашагал по заросшей тропе к роще берез и грабов, уже мною упомянутой. Не успел я еще пересечь лужайку, как услышал голос Фрэнка.

– Поди сюда на минуту! – крикнул мой друг. – Я нашел кое-что занятное!

Я вернулся, пробрался меж деревьев и увидел, что Фрэнк застыл возле огромного куска черного гранита, чья замшелая верхушка торчит из густой травы.

– Это монолит, – заговорил Фрэнк в возбуждении. – Вроде тех, из круга. Возможно, здесь тоже был выложен круг; возможно, это камень из капища. Смотри, как он врос в землю; похоже, это его исконное место. Давай прочешем рощу – вдруг найдем его собратьев?

С этими словами Фрэнк ринулся в заросли справа от тропы, а я, зараженный его энтузиазмом, стал искать по левую сторону. Очень скоро мне попался камень того же сорта, что и первый; я громко сообщил о находке Фрэнку, и эхом прозвучал его ответ: и он, и он тоже нашел камень! Его усилия были вознаграждены еще одним монолитом, а я, выбравшись из рощи к пруду, обнаружил пятый – он стоял, накренившись, среди тростников у самой воды.

Разумеется, в азарте поисков я напрочь забыл о планах продолжить книгу, а после сытного обеда та же судьба постигла наше с Фрэнком намерение сыграть в гольф. Еще не наступил вечер, а у нас уже была готова схема расположения монолитов. В основном они обнаружились в роще, которая брала дом с садом в полукольцо. Вооружившись рулеткой, мы выяснили, что расстояние между всеми монолитами одинаковое, и только два из них, те, что смотрят на восток, отделены друг от друга расстоянием, ровно вдвое превышающим остальные отрезки в круге. В той его части, что располагалась к югу от дома, недоставало нескольких камней, но мы, ведя раскопки с точно выверенными интервалами, нашли обломки гранита, втоптанные в землю, скрытые травой, – верный знак, что камни здесь были, только местные жители их раскололи и использовали, скорее всего, для строительства. Эта версия Фрэнка полностью подтвердилась, когда мы заметили гранитные вкрапления в стенах арендованного нами дома.

Фрэнк набросал схему и протянул мне листок бумаги со своим рисунком.

– Вот это как раз капище, – сказал он. – С восточной стороны между камнями двойной интервал – я объяснял, что там были врата.

Я взглянул на рисунок и произнес:

– Получается, наш дом стоит в самом центре круга.

– Да. Что за вандалы построили его именно здесь! – воскликнул Фрэнк. – Как знать, вдруг жертвенник находится прямо под домом? Господи, миссис Феннелл, неужели ужин готов? Я совсем потерял счет времени.

Начиная с полудня собирались тучи, и теперь небо заволокло полностью. Пока мы ужинали, при совершенном безветрии хлынул ливень, а над морем глухо заворчал гром. Миссис Феннелл зашла узнать о наших пожеланиях на завтра; я, видя, что надвигается жестокий шторм, предложил ей с дочерью заночевать в доме и не мокнуть понапрасну.

– Нет, сэр, мы уж пойдем, благодарствуйте, – отвечала миссис Феннелл. – Мы, корнуоллцы, к дождям-то привычные.

– Но ведь у вас ревматизм разыграется, – возразил я (миссис Феннелл как-то упомянула, что страдает ломотой в костях).

В это мгновение за окном, до сих пор не занавешенным, сверкнула молния, и с новой силой зашипели потоки воды.

– Пора нам до дому, а то вон уж как поздно, – сказала миссис Феннелл. – Доброй ночи, джентльмены.

Мы услышали, как повернулся ключ в кухонной двери, увидели, как мимо окна прошли две фигуры – женская и девичья.

– У них даже зонтиков нет, – сказал Фрэнк. – Они промокнут до нитки.

– Не понимаю, почему они не остались, – подхватил я.

Вскоре Фрэнк занялся масштабированием своей схемы, причем включил в нее и самый дом, поскольку не сомневался, что стоит он в центре капища. Фрэнку оставалось изобразить план первого этажа – и дело было бы сделано; обмерив гостиную, холл и столовую, он прошел в кухню. Я же засел за книгу – ведь еще с утра я намеревался взяться за нее. Я думал, что поработаю пару часов и лягу спать. Однако трудно было подхватить оброненную нить мысли. Некоторое время я провел, начиная фразы и тут же их вымарывая, но в конце концов дело пошло на лад. Я был уже поглощен текстом, когда Фрэнк позвал меня из кухни.

– Не могу подойти – занят, – отвечал я.

– Всего на минуту! Пожалуйста! – крикнул Фрэнк.

Я отложил перо и шагнул в кухню. Оказалось, Фрэнк отодвинул разделочный стол и отвернул ковровую дорожку.

– Смотри! – сказал он.

Пол был вымощен камнем, добываемым в здешних краях; очень возможно, его доставили прямо из карьера. Но в центре я увидел овальную гранитную плиту размером примерно шесть футов на четыре.

– Какая огромная! – вырвалось у меня. – И не лень же им было тащить сюда этакую махину.

– Никто ничего не тащил, – произнес Фрэнк. – Пари держу, что плита лежала здесь, когда мостили пол!

Тут я все понял.

– Значит, это жертвенник, да?

– Вероятнее всего. Сам из гранита и находится в центре капища. Что еще это может быть?

Внезапный ужас объял меня. Получается, на этот вот камень бросали отроков и юных дев, вырванных из материнских объятий, связанных по рукам и ногам, а жрец, одной ладонью закрывая жертве глаза, кремниевым ножом надрезал нежное белое горло, вторгался в плоть, покуда кровь не брызгала из поврежденной артерии… Подрагивало пламя свечи, которую принес Фрэнк; свет ее был неверен, и поэтому гранитная поверхность отливала влажным темным блеском. А звуки? Разве этот стук по крыше производит одно только падение дождевых капель, разве ему не вторит барабанная дробь, призванная заглушать крики жертвы?..

– Это ужасно, – сказал я. – Лучше бы ты не находил жертвенник.

Фрэнк стоял возле камня на коленях, всматриваясь в его поверхность.

– Тут я с тобой не согласен. Я ведь только что сделал последний штрих к своему открытию. И вообще, плита – на своем месте, неважно, найденная мною или нет.

– Ну а я возвращаюсь к своей работе, – сказал я. – Это веселее, чем разглядывать жертвенники.

Фрэнк рассмеялся.

– Надеюсь, это еще и не менее увлекательно.

Оказалось, впрочем, что с увлекательностью проблемы – я понял это, когда после многих попыток так и не сумел восстановить интерес к своему труду – тот самый столь необходимый для любого занятия интерес. Пока я выводил слова, даже глаз мой отвлекался от листа бумаги. Что говорить о моем разуме! Напрасно я старался сосредоточиться – мысль скользила все мимо, мимо текста. Ибо меня занимало совсем другое. По велению подсознания мои глаза обшаривали темные углы гостиной, но ничего не находили; зато неуклонно сгущался странный мрак – чернее того, что давил на стены дома извне. Этот мрак давил еще и на мою душу. К нему примешивался ужас, даром что я не знал, чего страшусь. Но в большей степени я чувствовал отчаяние и уныние особого сорта – пока еще отдаленные, неопределенные, они предательски подползали ко мне… Сидя с пером в руке, тщась проанализировать свою тревогу, я услышал выкрики Фрэнка. Они доносились из кухни, дверь в которую я, уходя, оставил открытой настежь.

– Эй, кто это? Кто здесь?

Я ринулся в кухню. Фрэнк стоял возле очага, держа над головой свечу, и таращился на дверь, ведшую прямо в сад, – ту, которую миссис Феннелл заперла перед уходом.

– Что случилось? – спросил я.

Фрэнк вздрогнул и обернулся.

– Странная вещь: только я начал производить замеры жертвенника, как краем глаза увидел, что дверь открыта. Но ведь она заперта, разве нет? – Он подергал ручку. Запертая дверь не поддалась. – Оптическая иллюзия, – заключил Фрэнк. – В любом случае довольно на сегодня исследований. Но какой выдался пугающе тягостный вечер! И хоть бы одно дуновение ветерка!

Мы вернулись в гостиную. Рукопись свою я отложил, и мы занялись игрой в пикет. Впрочем, уже после первой партии Фрэнк поднялся и зевнул.

– Едва ли я выдержу вторую партию, – сказал он. – Ужасно спать хочется. Вроде дождь перестал: пойдем подышим, а там и на боковую. Или ты еще посидишь поработаешь?

Работать я, вообще-то, не собирался, но предположение Фрэнка вселило в меня готовность снова взяться за книгу. Определенно, депрессия таинственной природы набросила на меня свой покров, и я счел, что мудрее всего будет выпутаться из него.

– Да, посижу с полчасика, – сказал я. – Вдруг да заладится.

Вслед за Фрэнком я вышел из дому через парадную дверь.

Дождь и правда перестал, но тьма была непроглядная; неуверенно ступая по дорожке, хрустя гравием, мы обогнули дом. Из окон гостиной лился свет, круглое пятно лежало на земле, и мы разглядели блестящие от влаги цветочные клумбы. Даром что день давно погас, воздух был теплый, над дорожкой поднимался пар. Больше ничего не было видно – ни газона, ни тем более холма, увенчанного сосновым лесом. Однако, как и накануне, там, на холме, вдруг вспыхнул и стал перемещаться какой-то луч. Правда, теперь мне показалось, что движется он за пределами леса, ведь его не заслоняла черная решетка стволов.

Фрэнк тоже увидел свет.

– Сегодня слишком сыро, – сказал он, указывая в сторону холма. – Но завтра вечером, клянусь, мы с тобой пойдем туда и поглядим, что это за ночные бродяги. Смотри, луч приближается; а вот и еще один вспыхнул.

У нас на глазах появился третий луч, а еще через мгновение все три луча погасли.

По-прежнему намеренный работать, я засел за рукопись, но дело не пошло – вскоре я начал клевать носом над страницей, где не было ничего, кроме вымаранных мною неудачных фраз. Голова моя поникла, я впал в дремоту, из дремоты – в полноценный сон. Когда я проснулся, огонек лампы был совсем мал, фитиль едва тлел. Мне казалось, что я вернулся из дальней дали; еще полусонный, я зажег свечу и погасил лампу. Надо запереть окна, подумалось мне; но, когда я приблизился к окну, сердце мое замерло, ибо кто-то стоял снаружи и глядел на меня сквозь преграду стекла. Сон как рукой сняло. Наваждение, решил я. Кто это может быть, как не я сам, отраженный в темном стекле? Так я убеждал себя и, надо сказать, убедил; однако по пути в спальню под скрип ступеней выяснилось, что сомнения остаются, да еще какие…

Назавтра, одеваясь после сна, который был долог, но не дал отдохновения, я напрягал память – некая мелочь зацепила меня, и накануне я тщетно пытался найти разгадку. В гостиной стоял книжный шкаф с двумя-тремя дюжинами томов; я открыл один том, открыл другой – внутри обложки значилось имя Сэмюэля Таунвика. Несколько месяцев назад я встречал это имя в газетах, но вот в связи с каким событием? Этого я как раз и не помнил. Зато теперь, увидев имя написанным, я, что было вполне логично, догадался: Сэмюэль Таунвик владеет домом, который мы с Фрэнком арендовали. Тогда, в конторе, имя не всплыло; у агента были неограниченные полномочия, внесенный нами залог за двухнедельную аренду скрепил договор. Но этим утром имя не шло у меня из головы. Имея в Сент-Карадоке пару-тройку дел, я решил заглянуть еще и к агенту да порасспросить его. Фрэнк был занят – рисовал схему капища; со мной он не пошел. Я отправился один.

Тягостное, смутное ощущение, что беда неминуема, никогда еще не давило на меня с такой силой, как в то утро. Шестым чувством, которому не нужны слова человеческой речи, я знал: тот же груз лежит и на душе Сэмюэля Таунвика. Однако я не удалился от дома и на пятьдесят ярдов, как вдруг бремя улетучилось, и меня охватил восторг, который и подобает испытывать в столь дивное утро. Вчерашний дождь очистил небеса, с моря веяло легким бризом; будто выбравшись из душного туннеля, я ликовал, я впитывал эту утреннюю прелесть. Многолюдье на деревенских улицах ясно указывало: в Сент-Карадоке праздник. Мистер Кренстон встретил меня вежливыми расспросами об удобстве дома и умениях миссис Феннелл. Заверив его, что в этом плане все прекрасно, я приступил к делу.

– Мистер Сэмюэль Таунвик – владелец этого дома, не так ли? – прямо спросил я.

Улыбка мистера Кренстона несколько померкла.

– Он был владельцем, сэр. Я действую от лица его душеприказчиков.

Тут некая картинка сверкнула в моем мозгу.

– Кажется, припоминаю, – сказал я. – Мистер Таунвик умер внезапно; было расследование. Мне нужны подробности. Не лучше ли вам рассказать все без утайки?

Мистер Кренстон отвел глаза; но вот он снова взглянул на меня и отчеканил:

– Случай весьма прискорбный. Душеприказчики не желают, чтобы о смерти мистера Таунвика судили да рядили, и это вполне естественно.

Память подсунула мне еще одну картинку.

– Самоубийство, – сказал я. – Вердикт вынесли, как обычно в таких случаях: психическое расстройство. Не потому ли миссис Феннелл не желает ночевать в этом доме? Вчера она ушла, когда с неба положительно низвергались целые водопады.

Далее я с готовностью заверил мистера Кренстона, что буду нем как рыба; я и впрямь не имел ни малейшего желания рассказывать Фрэнку о гибели владельца дома, бедняги Таунвика. Мистер Кренстон поведал мне, как было дело. Сэмюэль Таунвик несколько дней пребывал в самом подавленном состоянии духа, а однажды утром прислуга нашла его лежащим под кухонным столом с перерезанным горлом. Рядом валялся, весь в крови, очень острый, диковинный по форме осколок кремня. Рваные края раны свидетельствовали о том, что несчастный буквально пилил себе горло, пока не добрался до яремной вены. Убийство исключили сразу: мистер Таунвик отличался большой физической силой, на его теле не обнаружилось иных повреждений, а в комнате – следов борьбы или вторжения. Обе двери, ведшие в кухню, были заперты изнутри, ценных вещей никто не тронул, а положение тела было таково, что напрашивался единственный вывод: мистер Таунвик сам улегся под столом и сам намеренно умертвил себя. Повторив заверения насчет рыбьей немоты, я покинул контору.

Теперь мне были очевидны истоки моего безымянного ужаса, моей подавленности. Не призрак Таунвика страшил меня – но сила неведомой природы, доведшая беднягу до самоубийства на гранитном жертвеннике. Я поднялся на холм: внизу в ликовании июльского полудня лежал сад, и сладостная безмятежность разливалась в воздухе. Но не успел еще я пройти через сосновый лес и очутиться в пределах каменного круга, как нечто легло мне на плечи всем своим мертвенно-неподъемным весом. Это нечто было где-то рядом – ужасное, угрожающее, мощное.

Фрэнка я обнаружил в гостиной. Он низко склонился над своей схемой и вздрогнул, когда я вошел.

– Привет! Я сделал все замеры и хочу сегодня же закончить эту схему; придется, конечно, покорпеть над ней. У меня чувство, что я должен торопиться; ума не приложу, откуда оно взялось. И на душе гадко – отродясь так не бывало. Причин, опять же, не ведаю, знаю одно: дело – вот лучшее лекарство. Обедай один, мне кусок в горло не полезет.

Я взглянул на Фрэнка: лицо его претерпело неуловимую перемену. В глазах был ужас, причем явился он изнутри – иным способом я не могу выразить своего впечатления.

– Что-то случилось? – спросил я.

– Нет, просто я не в духе. Продолжу работу. А вечером мы с тобой пойдем выяснять, откуда в лесу эти огни.

Всю вторую половину дня, до самых сумерек, Фрэнк просидел над схемой.

– Ну, вот и готово, – произнес он, вставая. – Боже правый, мы нашли полтора капища! Но как же я устал. Пожалуй, вздремну перед ужином.

И снова страх пошел в наступление и сгустился вокруг меня, будто вокруг крепости. Он проникал в дом, как мне казалось, через открытые окна, и у него имелись еще запасы сил, этакий резервный полк, готовый поддержать первую атаку. Но какое это было бы ребячество – поддаться страху, думал я. Мы с Фрэнком остались одни в доме: мы заверили миссис Феннелл, что на ужин обойдемся холодными закусками, ведь в жаркую погоду есть не хочется. Пока Фрэнк спал, я слышал, как щелкнул, поворачиваясь, ключ в замке кухонной двери, а потом миссис Феннелл с дочкой прошли под окнами гостиной. Наконец Фрэнк пробудился. Я успел зажечь лампу и при ее свете увидел, как рука Фрэнка нырнула в жилетный карман и появилась с небольшим предметом. Фрэнк протянул его мне.

– Это кремниевый нож, – сказал он. – Нынче утром я нашел его в саду. Смотри, как он остёр.

При этих словах меня пробрал озноб, и волосы на моей голове зашевелились.

– Послушай, Фрэнк, ты сегодня не выходил на прогулку – отсюда твоя хандра, – сказал я. – Давай-ка махнем в Сент-Карадок, поужинаем в ресторане при гостинице.

Голова Фрэнка не попадала в круг света, излучаемого лампой, и сдавленный смешок прозвучал как бы из самой тьмы.

– Не могу. Как ты не понимаешь: я просто не могу! Они окружили дом, отсюда не выйти. Прислушайся! Разве ты не слышишь дроби их барабанов и визга их дудок? Они уже тянут ко мне руки. Христос милосердный! Как страшно умирать.

Он вскочил и направился в кухню нехарактерной для себя походкой – мелкими шаркающими шажочками. Кремниевый нож я положил на стол – Фрэнк схватил его. Ужас перед сущностями, незримыми и многочисленными, взял меня в тиски, даром что я чувствовал: их цель – не я, а мой друг. Сущности вторгались не только через окно – они просачивались сквозь прочные стены. По лужайке скользили огни, приближаясь медленно, в строгом порядке. Разум свой я пока держал под контролем; неотвратимость беды вселила в меня мужество и не оставила в моей душе места отчаянию. Я рванулся из кресла и встал спиной к кухонной двери.

– Нечего тебе там делать, Фрэнк. Пойдем со мной прочь из этого дома. Возьми же себя в руки. Мы еще успеем вырваться; за пределами сада мы будем в безопасности.

Фрэнк не внял мне; я даже усомнился, слышал ли он мою речь. Рука его легла мне на плечо, и пальцы, твердые, будто железные, проникли в мою плоть до самой кости, как если бы ими управляла некая маниакальная сила. Движимый ею, Фрэнк отшвырнул меня в сторону, словно я был не тяжелее птичьего пера.

Что мне оставалось? Свободной рукой я ударил Фрэнка в челюсть – и он повалился на пол, как бревно. Не теряя ни секунды, я подхватил его под колени и поволок, бесчувственного, податливого, к парадной двери.

Трудно описать словами события следующих нескольких минут. Я ничего не видел. Я ничего не слышал. Я не ощущал никаких прикосновений незримых рук, однако, наверное, даже агония расставания души с телом – и та по мощи и накалу не могла равняться той ярости невидимого зла, что бушевала вокруг меня. Я сражался с незримым врагом, и это было страшно. Я не сомневался: призрак мертвеца, обреченный на вечную жизнь, ни за что не вызвал бы столь жутких эмоций.

Прежде чем нематериальные владыки капища взяли в плотное кольцо нас с Фрэнком, я успел вытащить свою бесчувственную ношу на лужайку – и тут-то вполне ощутил, какой мощью они обладают, ибо вся эта мощь хлынула на меня от тех, чьи ряды смыкались все плотнее. Вокруг дрожали, гасли и вспыхивали огни, приглушенное бормотание наполнило воздух; я продолжал тащить Фрэнка, но он тяжелел шаг от шагу, и скоро это было уже не человеческое тело, а нечто почти неподъемное. Я надрывался, я пыхтел – но не бросал его.

– Боже, помоги нам обоим! – вырвалось у меня. – Избави нас от призрачных врагов наших…

И снова я тащил и отдувался. Совсем рядом лежала роща с монолитами; я сделал последнюю попытку сконцентрироваться, ибо знал, что почти выдохся и скоро во мне совсем не останется сил.

– Во имя Праведнейшего и волею Всевышнего! – выкрикнул я и замер, собирая последние силы, что еще трепетали во мне.

Я продолжал путь вперед; под весом ноши едва не лопались жилы в моих икрах. Я сделал шаг, затем другой, и вот мы вырвались из рощи, за пределы проклятого места. Больше я ничего не помню. Я повалился на Фрэнка, а когда пришел в себя, увидел, что мой друг шевелится, и ощутил свежесть росы на лице. Поодаль стоял дом, лампа в гостиной все еще горела – а нас обнимала тихая ночь, и ясное звездное небо сияло над нами.