Фред Беннет сообщил письмом, что прогостит пару дней и что имеет рассказать любопытную историю. Даты его визита меня устраивали. Приехал он как раз перед ужином; кроме нас двоих, никого в доме не было, но, когда я намекнул, что более чем дозрел до его истории, Фред заявил, что повременит с нею.

– Хочу подготовить почву, – выдал он, – ведь всегда лучше сразу сойтись либо разойтись в принципиальных вопросах, а потом уж иллюстрировать свои убеждения.

– Значит, речь пойдет о призраках? – уточнил я, ибо знал, что для Фреда куда реальнее оккультная сторона бытия, нежели будничные мелочи.

– Вот, честное слово, не представляю, углядишь ли ты в моей истории что-либо призрачное, – отвечал Фред. – Возможно, тебе покажется, что имело место простое совпадение. Только учти: я в совпадения не верю. По-моему, нет такого понятия, как слепая случайность; то, что мы зовем случайностью, это лишь действие закона, нам неведомого.

– Объясни, – попросил я.

– Возьмем, к примеру, восход солнца. Всякий, кто не знает о вращении Земли, сочтет совпадением тот факт, что солнце завтра взойдет практически в то же самое время, в какое оно взошло сегодня. Мы не называем это совпадением, ибо изучали (кто-то более успешно, кто-то менее) закон, согласно которому происходит смена дня и ночи. Это понятно, не так ли?

– Для начала сойдет, – сказал я. – Спорить не стану.

– Хорошо. Теперь, имея представление о вращении Земли, мы можем уверенно напророчить назавтра восход солнца. Наши знания о прошедшем дают нам способность провидеть будущее, хотя фактически нельзя назвать пророчеством заявление о завтрашнем неминуемом рассвете. То же самое с «Титаником»; если бы некоему человеку было известно о перемещениях конкретного айсберга и о точном курсе «Титаника», этот человек мог бы предсказать, что в определенный момент «Титаник» разобьется об айсберг. Словом, наши знания о будущем полностью зависят от наших знаний о прошлом; знай мы абсолютно все о прошлом, мы знали бы абсолютно все о будущем.

– Едва ли, – возразил я. – Всегда может возникнуть новый фактор.

– Этот твой фактор все равно будет предопределен прошлым, – парировал Фред.

– Скажи, а твоя история столь же сложна, сколь и прелюдия к ней? – съязвил я.

Фред рассмеялся.

– Нет, она гораздо сложнее. По крайней мере, сложно будет ее объяснить, если не принять этих простых фактов. По-моему, объяснение возможно только в том случае, если ты согласен, что прошлое, настоящее и будущее – суть одно.

Фред отодвинул свою тарелку, водрузил локти на стол и уставился на меня. Второго человека с такими глазами просто нет: порой они смотрят как бы сквозь вас, и вдруг взгляд возвращается к вам на лицо, фокусируется на нем, будто оставив некий удаленный объект.

– Разумеется, время – я говорю о суммированном времени – это не более чем ничтожнейшая точка в бесконечности, – продолжал Фред. – Не более – но и не менее. Когда мы выпадаем из времени, то есть умираем, мы начинаем рассматривать его просто как точку, видимую, так сказать, со всех сторон. Отдельные люди еще при жизни заглядывают в вечность. Мы зовем таких людей ясновидцами. Им предстают сцены из будущего, которые по факту уже свершились. Или, может быть, их видения суть откровения из прошлого, которые позволяют им предсказывать будущее, как этому условному пророку – гибель «Титаника». Если бы условный пророк сыскал людей, которые ему поверили бы, катастрофы удалось бы избежать. Тут уж выбор версии за тобой.

Мне было известно, что Фреда за всю жизнь не раз и не два посещали такие вот загадочные просветления, и тема обещанной им любопытной истории для меня приоткрылась.

– Значит, ты кое-что видел, – произнес я, вставая из-за стола. – Ну а мне не терпится об этом услышать – причем абсолютно все.

Вечер был душный, и мы не стали перемещаться в гостиную, а вышли в сад, где таилась прохлада, принесенная ветерком, и где уже выпала роса. Солнце село, но небосвод был еще светел; стайки шумных стрижей нарезали круги над нашими головами, и с нагретых дневным теплом розовых клумб по каплям, словно в процессе деликатнейшей перегонки, сочился дивный аромат. Мой камердинер успел поставить на лужайке плетеные кресла и столик с карточной колодой, на случай если нам захочется сыграть; там-то мы и расположились.

– Главное, – начал я, – рассказывай свою историю во всех подробностях и с максимальной обстоятельностью, не то я только буду мешать тебе уточняющими вопросами.

С разрешения Фреда Беннета, ниже я представляю почти в полном объеме его любопытную историю. Пока он говорил, сгустились сумерки, стрижи закончили охоту на мошек, их место заняли летучие мыши, голоса которых столь тонко-пронзительны, что не всякий их уловит. Ничто не мешало рассказу, только изредка вспыхивала зажженная спичка да раздавался скрип плетеного кресла.

– Недели три назад я ужинал с Артуром Темплом, – заговорил Фред. – Там же были его жена и свояченица, но в половине одиннадцатого они укатили на бал. Отвращение Артура к танцам по силе не уступает моему; он предложил партию в шахматы. Я люблю эту игру, даром что шахматист из меня аховый; зато, когда я играю в шахматы, я ни о чем другом думать не могу. В тот вечер случилось странное: после двадцати примерно ходов я с трепетным восторгом вдруг понял, что у меня появилась непривычная перспектива – победить. Я упоминаю об этом, чтобы ты понял: я находился в полном сознании, я был сосредоточен на своем занятии.

– И вот, покуда я обдумывал ход, который должен был оказаться фатальным для моего противника, меня посетило видение; оно возникло перед моими глазами, как уже бывало пару раз. Руку я держал поднятой – намеревался взять свою королеву, – когда шахматная доска, с которой я не сводил взгляда, а вместе с нею и вся обстановка, исчезли, и я увидел себя на железнодорожной станции. От перрона отходил поезд – я не сомневался, что приехал именно этим поездом, и знал, что через час придет другой, и он-то привезет меня в неведомый пункт назначения. Напротив меня была вывеска с названием станции, но я тебе его пока не открою, не то ты, пожалуй, догадаешься, как там дальше развивались события в моей истории. Продолжаю. Хотя для меня стоять на этой станции было совершенно естественно, я никогда прежде не слышал ее названия. Багаж мой был тут же; приглядеть за ним я велел носильщику – точной копии Артура Темпла; сказал, что пойду прогуляться и вернусь аккурат к поезду.

– День был очень темный, но откуда-то я знал, что время еще только послеобеденное; душный воздух замер, как перед грозой. Я прошел через здание вокзала, мимо касс, и очутился в большом дворе. Справа я увидел муниципальные огороды, за ними начинался подъем – там лежали торфяники. Слева рядами шли какие-то фабрики с высокими трубами, изрыгающими дым, а прямо передо мной тянулась длиннющая улица, по обеим сторонам которой тесно стояли домишки из серого, а точнее бесцветного, камня, с шиферными крышами – убогие, жалкие жилища. И нигде – ни в станционном дворе, ни на всем протяжении улицы – не было ни единой живой души. Возможно, подумал я, мужчины и женщины трудятся вон на тех фабриках; но почему же дети не играют на тротуарах? Городок выглядел пустынным; мне сделалось жутковато.

С минуту я колебался – бродить ли по этим непривлекательным местам или остаться на станции и скоротать час ожидания за книгой? А потом осознал: там, впереди, ждет нечто касающееся меня напрямую; это нечто, чем бы оно ни было, находится в конце длинной безлюдной улицы. Я должен был идти, хоть и не представлял, ни куда направляюсь, ни что отыщу. Я пересек двор и двинулся по улице.

Как только я сделал первый шаг, испарилось это ощущение – будто я кому-то обязан. Наверное, оно дало мне необходимый толчок и оставило меня. Я понял, что просто убиваю время в ожидании поезда. Улица казалась бесконечной, забирала вверх, карабкалась по довольно крутому холму; дома с обеих сторон были приземистые, двухэтажные. Двери и окна, несмотря на духоту, стояли закрытые, и ни единое лицо не маячило за стеклом, ни единый звук, кроме звука моих шагов, не нарушал тишины. Воробьи не прихорашивались на карнизах и не кормились в канавах; кошки не пробирались, держась поближе к стенам, и не жмурились на ступенях у дверей. Не было никаких признаков жизни – ни визуальных, ни звуковых.

Я все шагал и мало-помалу стал замечать приметы того, что улица все-таки скоро кончится. Сначала пропали дома по одну ее сторону, и я глядел уже на неопрятные поля – где опять же не паслось ни одно животное. Тут-то меня и пронзила догадка: я не вижу живых существ потому, что сам больше не имею с живыми ничего общего. Наверняка вокруг есть и дети, и мужчины, и женщины, и кошки, и воробьи, просто я не принадлежу к миру живых. Я нахожусь на этой улице в ином качестве; каким бы оно ни было, оно с жизнью не связано – это несомненно. Не могу выразиться понятнее, ведь и само мое озарение было не совсем четким – вспыхнуло в мозгу на миг – и погасло. Вот уже и по другую сторону улицы кончились дома, и я теперь шел черным проселком, где образовывали коридор живые – точнее, полуживые – изгороди. Темнота быстро сгущалась – душная, нечистая, раскаленная, безветренная. Проселочная дорога резко свернула направо; с одной стороны моему взору открылись поля, а с другой стороны возникла каменная стена выше моего роста. Что бы она могла окружать, подумал я, и тут подошел к железным воротам, сквозь прутья которых увидел кладбище. В сумерках тускло поблескивали ряды надгробий, а за ними едва маячили крыши да невысокий шпиль часовни. Было не заперто; чувствуя, что именно здесь, на этом кладбище, то самое нечто и находится, я вошел в ворота и побрел по гравийной дорожке, заросшей сорняками, по направлению к часовне. Едва ступив на эту дорожку, я покосился на часы и понял, что почти полчаса моего ожидания уже прошло, и скоро мне нужно возвращаться. В то же время я знал: у меня здесь дело, и оно должно быть завершено.

Ряд надгробий кончился, теперь между мною и часовней была лужайка. И тут я увидел еще одно надгробие – поодаль от других. Охваченный необъяснимым любопытством, которое побуждает нас читать имена на могильных плитах, я сошел с дорожки и направился к этому надгробию.

– С виду новенькое, мерцающее в темноте белизной камня, оно успело зарасти мхом и лишайником. Наверное, подумалось мне, какой-то чужак встретил в этом городишке одинокую смерть, и нет у него здесь ни друга, ни родственника, которые приглядели бы за могилой. Имя усопшего было полностью скрыто; ощутив острую жалость к человеку, столь скоро забытому, я начал счищать мох концом трости. Это оказалось нетрудно, мох сходил целыми кусками и волокнами, и наконец я увидел буквы. Но, пока я работал, совсем стемнело, и пришлось зажечь спичку. Я поднес ее к самой надписи – и прочел свое собственное имя.

Возглас изумления и ужаса вырвался у меня – и тотчас я услышал, как смеется Артур Темпл. Снова я был в его гостиной; я растерянно глядел на шахматную доску, на которой Артур произвел некое перемещение фигур. Такого хода я не предугадывал, мой великолепный план победы пошел прахом.

«Целых полминуты, – сказал Артур, – я думал, что ты меня обыграешь». Еще нескольких ходов хватило, чтобы подвести партию к самому нежелательному завершению, и после короткого обмена фразами я отправился домой. Видение, судя по всему, длилось ровно столько времени, сколько понадобилось Артуру, чтобы сделать ход, ведь мой ход был уже сделан, когда меня постигло видение.

Фред замолчал, и я решил, что истории конец.

– Престранный случай! – сказал я. – Один из примеров вторжения потустороннего в нашу жизнь; смысла в них никакого, берутся они бог весть откуда, не ведут ни к чему. Как же все-таки называлась станция и дал ли ты себе труд выяснить, существует ли она на самом деле? Может, это было совпадение?

Признаюсь, история меня разочаровала, даром что рассказывал Фред прекрасно. Однако я уже мысленно отнес ее к числу необъяснимых и бессмысленных «просветлений», которые ясновидящие и медиумы искренне принимают всерьез, полагая, будто эти мгновенные картины посылаются нам из мира, где правят мощные незримые силы. Мир этот, как известно, охватывает наш мир и порой заявляет о себе, воздействуя на чувства тех смертных, что еще пребывают в материальном плане. Если даже в конце концов Фреда и похоронят в этом сумеречном, необитаемом городке (рассуждал я), зачем было заранее сообщать ему об этом? Какая тут для него польза? Какой смысл в перекличке между нашим миром и тем, который не доступен органам чувств обычного человека, если передаваемая информация не представляет ни ценности, ни интереса? Фред же вперил в меня этот свой особенный взор – одновременно пронизывающий и как бы устремленный в непостижимую даль – и усмехнулся.

– Нет, это не было совпадением, – заговорил он, – по крайней мере, совпадение, как тебе угодно выражаться, не является сутью моей истории. Потерпи, суть, как и название станции, я тебе скоро открою.

– Значит, ты рассказал не все?

– Вот именно; ты ведь сам просил обстоятельности. Это был только пролог, ну или первый акт. Продолжать?

– Конечно. Извини.

– Итак, я снова был в Артуровой гостиной; видение мое длилось около минуты, и Артур прекрасно понимал, что я в эту минуту занимался чем угодно, но только не таращился на шахматную доску. Недаром же я издал возглас удивления и разочарования, когда Артур сделал ход, который разрушил мои планы… Затем, как я тебе уже говорил, мы перекинулись еще парой фраз, причем Артур упомянул о намерении отправиться с женой в Йоркшир на Троицын день. Он назвал и место – Хельет; оказалось, жена Артура недавно унаследовала там землю и дом по смерти дядюшки. Хельетский ландшафт, пояснил Артур, – вересковые пустоши; осенью можно поохотиться, правда, без размаха, а сейчас – с успехом половить форель. Если поездка состоится, они с женой пробудут в Хельете две недели или около того; возможно, и я смогу приехать на недельку, если не буду занят ничем особенным? Я сказал, что предложение заманчивое, но ведь Артур еще и сам не уверен насчет Хельета; словом, вопрос остался открытым. Больше я не виделся с Темплами и не получал от них вестей, но вот через десять дней от Артура пришла телеграмма – он всегда шлет телеграммы вместо писем, говорит, что к ним больше внимания. Артур приглашал меня в Хельет и надеялся, что тянуть я не стану. Если я укажу день приезда и время прибытия поезда, меня встретят на одноименной станции. Кстати, учти, что станция из моего видения называлась иначе.

В доме я держу расписание поездов, где станции указаны в алфавитном порядке. Я отыскал удобный по времени поезд и телеграфировал Артуру, что приеду завтра. Таким образом, дело было решено.

В ту неделю Лондон буквально задыхался, и мне уже грезилась прохлада йоркширских вересковых пустошей. Вдобавок с того дня, когда меня посетило видение, я был под гнетом предчувствия катастрофы. Я убеждал себя, как такое случается с каждым, что гнетущее действие на мой дух оказывает жара, но прекрасно знал другое: причиной всему – странное видение. Оно меня не отпускало; тяжелое, как свинец, оно давило на плечи, застило мне солнце, подобно зловещей грозовой туче. И вот, едва я отправил Артуру телеграмму, как испарились все приятные чувства, связанные с предвкушением свежести предгорий, и страх перед неизбежной опасностью завладел мною настолько, что я едва не послал вторую телеграмму вдогонку первой – о том, что не смогу приехать. Я не знал, почему связываю дурные предчувствия именно с путешествием в Хельет; я чуть мозги не своротил, но так и не нашел приемлемого объяснения. Тогда я сказал себе, что испытываю один из этих беспричинных страхов, которые иногда охватывают даже людей с крепчайшими нервами, и что поддаться ему – значит сделать шаг к ментальному расстройству. Нельзя, убеждал я себя, становиться добычей беспочвенных фобий.

Я решил поехать, и не только потому, что жаль было терять целую неделю приятнейшей жизни на лоне природы. Нет, главным образом я хотел доказать себе необоснованность своего страха. Назавтра утром я прибыл на вокзал с запасом времени в пятнадцать минут; занял угловое место, забронировал столик в вагоне-ресторане, чтобы пообедать… Перед самым отправлением вошел билетный контролер, пробил мой билет, взглянул на название пункта назначения и сказал: «У вас пересадка в Корстофайне, сэр». Ну вот, теперь ты знаешь, как называлась станция из моего видения.

Паника охватила меня, проникла, кажется, в самые кости; однако я вымучил вопрос: «Долго ли ждать в Корстофайне?» Контролер сверился с расписанием, которое вынул из кармана. «Всего один час, сэр, – сказал он. – В Хельет вы поедете по вспомогательной ветке».

Тут я сам нарушил свое намерение не перебивать Фреда.

– Корстофайн? – уточнил я. – Недавно это название мелькало в газетах.

– Да, я тоже его там встречал. Мы приближаемся к самой сути, – подтвердил Фред. – Тут-то моя паника и сделалась неконтролируемой. Я больше не мог терпеть – я выскочил из вагона. Не без труда удалось мне вытребовать обратно багаж, и сразу же я отправил Артуру Темплу телеграмму – сообщил, что в пути случилась задержка. Через минуту поезд тронулся, а я остался стоять на перроне. Мне было чудовищно стыдно перед самим собой, но на глубинном, клеточном уровне я знал, что поступил правильно. По неведомой для меня тогда причине я внял предупреждению, полученному десять дней назад.

В тот вечер я ужинал в клубе, а потом из вечерней газеты узнал о катастрофе, случившейся несколькими часами ранее на станции Корстофайн. Скорый поезд из Лондона, которым я намеревался ехать, прибыл туда в два часа пятьдесят три минуты, а другой поезд, который идет через пустоши в Хельет, должен был отправляться в три часа пятьдесят четыре минуты. Отходит он от нижней платформы, пересекает верхнюю и вдоль нее катит примерно сто ярдов, а затем меняет путь – перемещается на правую вспомогательную ветку. В это самое время через Корстофайн проходит без остановки поезд-экспресс. Обычно местный поезд, до Хельета, ждет у нижней платформы, пока проскочит этот экспресс; но в тот день он запаздывал, и хельетскому поезду дали сигнал трогаться. Дальнейшее было еще неясно: то ли стрелочник не просигналил экспрессу, то ли машинист экспресса не заметил сигнала. А случилось вот что: хельетский поезд был у верхней платформы, когда экспресс, который мчался на полном ходу, желая наверстать упущенное время, в него врезался. Паровоз и первый вагон экспресса сразу сплющило; хельетский поезд целиком превратился в гору щепок, ведь экспресс пронзил его, подобно пуле.

Фред умолк, и на сей раз я не лез с расспросами.

– Итак, мы имеем мое видение, и мы имеем интерпретацию предупреждения, мне посланного. Однако остается еще некая малость, которая для ученого, занимающегося подобными феноменами, по-моему, также представляет интерес. Я говорю вот о чем.

Прочтя газету, я решил завтра же ехать в Хельет. Озарение и сама катастрофа в равной степени, насколько я понимал, сделали свое дело, и теперь мне ужасно хотелось выяснить, существуют ли привидевшиеся мне пейзажи в нашем мире, или они были импульсом, который явился из мира нематериального, облеченный для простоты восприятия в пространство и время. Должен признаться, что я надеялся на первый вариант; я хотел найти в Корстофайне все, что мне привиделось. Тогда у меня было бы подтверждение близости двух миров, их связи, их прочного соединения по типу «ласточкина хвоста», устроенного для того, чтобы в наш мир проникали картины из мира параллельного, и мы, смертные, видели бы их своим несовершенным зрением, слышали своим нечутким ухом. Итак, я телеграфировал Артуру Темплу, сообщил, что прибуду в то же самое время, только завтра.

Вновь я отправился на вокзал, вновь контролер сказал мне, что нужно будет делать пересадку в Корстофайне. В то утро уже все газеты трубили о катастрофе, но контролер заверил меня, что завалы расчищены и путь свободен. За час до прибытия в Корстофайн мы въехали в края угольщиков и фабричных рабочих, так называемую Черную страну [29]. Солнце скрывала дымовая завеса, а Корстофайн, где мне пришлось сойти, лежал под покрывалом неестественного густого сумрака – точно такого, как в моем видении. И точно так же я доверил свой багаж носильщику и отправился исследовать места, которых никогда не посещал, но знал досконально – такой четкости и таких деталей не добьешься, сколько ни упражняй память. Справа от станционного двора были муниципальные огороды, за ними начинались вересковые пустоши – там, без сомнения, и лежал Хельет. Налево тянулись фабричные крыши с высокими смердящими трубами, а передо мной уходила в бесконечную даль, все время забирая вверх, унылая улица. Однако в тот день городок отнюдь не был безлюден – целые толпы спешили мимо меня. В канавах возились дети, на ступеньках у дверей кошки занимались своим туалетом, воробьи искали корм у дороги, в кучах мусора. Это казалось естественным; в первый день, когда мой дух – или, если угодно, мое астральное тело – посетил Корстофайн, я был потенциальным мертвецом, и все живое находилось вне пределов доступного мне. Теперь я принадлежал к живым – вот живые и роились вокруг меня.

Я быстро зашагал по улице, ибо знал из прежнего опыта, что времени у меня не так уж много – впору дойти до места и вернуться к поезду. День был удушливо знойный и неправдоподобно сумрачный, причем тьма все сгущалась. Вот дома слева от меня пошли на убыль, и мне открылись мрачные равнины; вот закончились и дома по правую сторону. Дорога сделала крутой поворот, и я теперь двигался вдоль каменной стены, слишком высокой, чтобы заглянуть за нее. Железные ворота были не заперты, за ними я увидел ряды надгробий, а на фоне почти черного неба – крышу и шпиль часовни. Вновь я ступил на заросшую гравийную дорожку, вновь между часовней и могилами лежала лужайка, и вновь одно надгробие находилось поодаль от остальных.

Я пересек лужайку и увидел, что это отдельно стоящее надгробие затянуто мхом и лишайником. Тростью я очистил ту его часть, где значилось имя усопшего – или усопшей. Вновь пришлось зажечь спичку, ведь в темноте я не мог разобрать букв. И вновь я прочел свое собственное имя – только оно и было выбито на могильной плите. Ни дат, ни эпитафии – одно имя, больше ничего.

Фред замолчал. Пока лился его рассказ, камердинер принес сифон и виски на подносе, поставил на стол лампу, которая теперь горела ровным светом, ибо воздух был недвижен. Впрочем, я не видел и не слышал перемещений камердинера; я знал о них не больше, чем сам Фред – о шахматном ходе своего друга Артура в ту минуту, когда поле его осознанного восприятия было занято видением. Фред плеснул себе виски, я сделал то же самое; вот он вновь заговорил.

– Возможно, в некий период своей жизни я был в Корстофайне и делал именно то, что делал в своем видении. Я не могу доказать обратное, ибо не могу отчитаться за каждый день с момента своего рождения. Скажу одно: я не помню, совершенно не помню ни о чем подобном; я даже не слыхал прежде названия «Корстофайн». В противном случае еще неизвестно – может, мое видение на самом деле – воспоминание, и тот факт, что я был предупрежден насчет поездки в Корстофайн в один конкретный день, всего лишь совпадение. Если бы я не внял видению, я бы неминуемо погиб, а мое тело (конечно, в случае если бы его удалось идентифицировать) погребли бы именно в Корстофайне, ведь в завещании моем я велю похоронить меня на кладбище, максимально близком к месту моей смерти, если против того не будет особых причин, и мой душеприказчик обнаружил бы это распоряжение. Вообще-то мне совершенно безразлично, как поступят с моим телом, когда моя душа его покинет; не хочу, чтобы оно стало для других причиной сентиментальной досады.

Фред выпрямил спину, потянулся; усмешка возникла на его губах.

– Если говорить о совпадениях, это конкретное могло бы считаться просто изощренным. А само оно явило бы силу прежде невиданную, если бы кто-нибудь заметил, что рядом с моей могилой покоится другой Фред Беннет. Должен сказать, что предпочитаю более простое объяснение.

– Это какое же? – спросил я.

– То, в которое ты веришь, хотя разум восстает против него – только потому, что не имеет ни малейшего представления о внутреннем законе. Закон же этот действует, даром что он не столь очевиден, как закон, управляющий восходом солнца. До известной степени он схож с законом появления комет, с поправкой на частотность не в пользу последних. Возможно, для того чтобы видеть его в действии, нужна особая чувствительность – у некоторых людей она есть, у других – нет; такая же чувствительность, которая позволяет уловить писк летучих мышей над нашими головами. Я, например, их не слышу, а вот ты слышишь, если не ошибаюсь – вроде ты об этом упоминал. Верю тебе на слово, хотя сам лишен такой остроты восприятия.

– Ну а что же насчет закона?

– Закон действует в реальном мире, он превыше грубого покрова бренной глиняной оболочки[30]; согласно ему, прошлое, настоящее и будущее суть одно. Они лишь точка в бесконечности; ее можно ощутить, ею можно управлять. Это сложно выразить словами – но это так. Отдельным, редким людям случается, пусть на миг, сорвать этот грубый покров – тогда им открывается некое знание. На самом деле это очень простая вещь, и ты в ней даже не сомневаешься.

– Да, конечно, – подхватил я. – Но как раз по той причине, что эти явления столь редки и столь необычны, мне хочется найти объяснения всему, что я слышал о сверхчувствительности. Чтение мыслей, телепатия, внушение – эти феномены занимают меня. Они мало изучены, и мы вынуждены исключать их, объясняя странности вроде видений будущего.

– Ну так исключай, – сказал Фред. – Тут я с тобой заодно. Только не думай, что ясновидение или предсказание будущего я помещаю на иной план. Это всего лишь действие естественного закона; если можно так выразиться, вспомогательная ветка, ведущая в Хельет, в сторону от основной дороги. Иными словами – часть системы.

Тут было над чем поразмыслить, и мы надолго замолчали. Я слышал писк летучих мышей; Фред не мог его слышать; если бы он стал отрицать эту мою способность лишь потому, что его собственные уши не восприимчивы к подобным звукам, я бы назвал его материалистом. Я прокручивал в уме его историю, пункт за пунктом; как Фред и утверждал, я легко согласился с ним в главном, а именно: из великой пустоты (мы зовем ее так, ибо не ведаем, что она собой представляет) приходили, приходят и будут приходить послания тем адресатам, чьи чувства настроены их улавливать. В видении Фреда фигурировал мертвый город – потому что сам Фред был потенциальным мертвецом. Позднее город ожил, ибо Фред, вняв предупреждению, остался среди живых. Внезапно меня посетило великолепное, прямо-таки блестящее соображение, идеальное для закрытия темы и отхода ко сну.

– Ха! – сказал я. – А прореха-то в твоем видении есть; я таки обнаружил ее. Корстофайн был безлюден, потому что ты сам был среди мертвых, верно?

Фред рассмеялся.

– Знаю, знаю, о чем ты сейчас спросишь. О станционном носильщике, которому я оставил багаж. Этого я объяснить не могу. Может, носильщик был чем-то вроде анестезиолога – ведь именно его последним видит пациент, прежде чем вдохнуть эфир, а значит, он – последнее звено, связующее человека с материальным миром. И потом, не забывай, что мой носильщик был точной копией Артура Темпла.