Городишко Фирхем-бай-Си давным-давно известен мне и Джиму Пурлею, однако мы осторожны – мы не упоминаем это название в разговорах с посторонними. За годы подобной скрытности мы наловчились исчезать из Лондона, поодиночке или вдвоем, чтобы день-другой провести в сей дивной безвестной обители. Скажу прямо: не любовь к тайнам и не инстинкт собаки на сене движет нами; дело не в том, что мы желаем приберечь отличное местечко исключительно для себя. Причина тут другая: если о нашем Фирхеме проведает хоть кто-нибудь, весь его шарм испарится. Фирхем популярный перестанет быть Фирхемом; утраченный нами, он не будет обретен никем другим. Главные его качества – это удаленность, уединенность и малонаселенность; невозможно отправиться в Фирхем с компанией приятелей (это наше с Джимом общее убеждение). Если в крошечную гостиницу набьются постояльцы, если тесное поле для гольфа, всего-то с девятью лунками, и клуб (этакую сомнительную постройку с крышей из гофрированного железа) вдруг облюбуют серьезные игроки – у нас с Джимом больше не возникнет желания махать здесь клюшками. Опять же, мы не повинны в том, что из эгоистических соображений утаиваем информацию о местном гольф-клубе. Лунки [22]недостаточно длинны и не радуют глаз разнообразием ландшафта; траву на фервее [23]подстригают от случая к случаю. Сколь часто мы обходили это поле, теряя мячи в зарослях дрока или забрасывая их в какую-нибудь топь, и каждый такой мяч считали попаданием – да и как не считать, ведь это Фирхем, и больше трех патов [24]на грине [25]тут не возьмешь. Словом, гольф здесь негодный; никто в здравом уме не отправится в Фирхем ради плохого гольфа, когда полно мест гораздо ближе к Лондону, где гольф превосходный. Зачем же я вообще о нем упоминаю? Затем, что косвенным образом фирхемское поле для гольфа связано с началом одной истории, которая здесь же и оформилась, и дошла до финала, а по моему личному убеждению, еще и уничтожила безмятежность сего приюта отшельников.

Уже сам путь в Фирхем из Лондона – дело долгое, если только едешь не в автомобиле. Расстояние около ста двадцати миль, поезд тащится медленно; после двух пересадок наконец-то выбираешься из вагона, но отнюдь не в пункте назначения, а в пяти милях от него. Дорога делает петлю, так что придется пройти изрядно в обратном направлении, затем шагать вниз меж норфорлкских холмов, достигнуть просторной низменности, некогда отвоеванной у моря, защищаемой от волн насыпями и системой каналов. С вершины последнего холма впервые откроется вид на городишко с его кирпичными, крытыми черепицей коттеджиками; в алых закатных лучах крыши словно бы тлеют. Фирхем напоминает островок, что стоит на якоре среди зеленого простора, а дальше, в миле от низменностей, смутно голубеет море. Деревья здесь наперечет, а те, что имеются, растут под острым углом – все из-за постоянных настойчивых ветров. Львиную долю этой территории составляют совершенно плоские поля в сетке дренажных каналов; оживляют пейзаж коровы, да и те вкраплены в него весьма скупо. Вальяжная речка, не заглядывая в сам городишко, еле катит свои воды среди тростников и дербенника, где курлычут водяные курочки. Примерно через сотню ярдов ниже Фирхема построен мост со шлюзами. Далее речка образует эстуарий (во время прилива он сияет, заполненный водой, во время отлива сереют его глинистые берега) и вливается в море, преодолев сперва ряды песчаных дюн с хохолками травы.

Дорога же идет вниз, пересекает низменность, и путешественник, еще с милю прошагав в одиночестве, вступает в Фирхем-бай-Си. Слева и справа, как бы на отшибе, стоят беленые коттеджики с камышовыми крышами; перед каждым фасадом – веселенький цветничок. Может попасться рыболовная сеть, которую для просушки растянули по стене. Однако прежде чем эти коттеджики выстраиваются хоть в какое-то подобие улицы, дорога делает поворот под прямым углом, и вы оказываетесь на площади – в ней, собственно, и заключается весь Фирхем, ею и ограничивается. По периметру это мощенное булыжником пространство окружено домами, с одной стороны находятся почтамт и полицейский участок, а также дюжина лавчонок, способных удовлетворить элементарнейшие потребности, как-то в хлебе, мясе и табаке. Напротив стоят особнячки – нечто среднее между виллами и коттеджами, а в конце их ряда – приземистая унылая серая церковь и при ней, скрытый ветхим забором из штакетника, – пасторский дом. В начале ряда расположена скромненькая гостиничка под названием «Рыбацкая снасть» – в ней-то мы всегда и останавливаемся. По обоим ее бокам имеются еще два-три небольших краснокирпичных дома; тому из них, который находится на углу, там, где дорога вытекает за пределы площади, и посвящен мой рассказ.

Особняк этот известен в Фирхеме как Дом-на-Углу; для нас с Джимом он всегда представлял собой объект ленивого любопытства, ибо заметно и странно контрастировал со всеми прочими строениями на площади – опрятными, ухоженными, дышащими непритязательным благополучием, будь они хоть лавочки, хоть жилые дома. Краска на парадной двери этого особняка давно выцвела и отслаивалась целыми пластами, ступени, ведшие к порогу, явно никто не белил, да и ходили-то по ним редко и мало – не зря ведь они частично поросли мхом. Окна всегда были занавешены неряшливыми шторами, а девичий виноград, что, неприбранный, расползся по линялому фасаду, заслонял своими побегами мутные окна, подобно тому, как длинная шерсть падает на глаза терьеру. Изредка то в одном, то в другом окне между шторой и стеклом возникал серый кот со скорбной миной, но иных признаков обитаемости Дома-на-Углу было не дождаться и за целый день. При доме имелся довольно большой сад, окруженный низкой кирпичной стеной; заглянуть за эту стену я мог из номера на верхнем этаже гостиницы. Вдоль стены шла давно не полотая гравийная дорожка; клумба под стеной была – сущие джунгли; на ней еще как-то выживали две-три штамбовые розы, давая летом по нескольку жалких цветков. В дальнем углу стояла худая кадка для воды, посередине – ржавый стул, но никогда – ни утром, ни днем, ни вечером – не видал я, чтобы на этом стуле кто-нибудь расположился отдохнуть. Поистине, этот сад находился в совершенном небрежении.

С наступлением сумерек за неряшливыми шторами в том окне, что смотрело на площадь, загорался свет – это было видно сквозь щель. По всем признакам Дом-на-Углу в свое время был величествен и благороден. Построили его из красного кирпича в начале георгианской эпохи, формой он представлял собой квадрат, значит, внутри все было спланировано толково; да плюс еще земельный участок. Как я уже сказал, наблюдателю оставалось только вяло недоумевать, что за напасть постигла этот дом и что за люди целый день беззвучно перемещаются за грязными шторами, а по вечерам сидят в гостиной окнами на улицу.

Не только для нас с Джимом, но и для коренных фирхемцев обитатели Дома-на-Углу были окутаны тайной. Хозяин «Рыбацкой снасти», к примеру, немного информации мог выдать в ответ на наши вопросы, но то, что он знал, не оставляло сомнений: потрепанные шторы скрывают мрачную историю. В доме жили муж и жена по фамилии Лэбсон, и наш хозяин помнил, как они десять лет назад впервые приехали в Фирхем.

– Миссис Лэбсон была женщина крупная, представительная, на тот момент – лет под тридцать. Мистер Лэбсон казался гораздо моложе; я еще подумал, что ему и двадцати не исполнилось. Этакий субтильный юноша на полголовы ниже своей жены. Да вы, джентльмены, – добавил хозяин гостиницы, – наверняка встречали его на поле для гольфа – каждый день после обеда он играет сам с собой.

И впрямь я не раз и не два замечал одиночку с парой клюшек. Если он находился на грине и видел, что мы направляемся туда же, он неизменно спешил прочь либо делал несколько шагов в сторону и отворачивался, ожидая, пока мы пройдем мимо. Правду сказать, мы с Джимом не придавали этому субъекту особого значения.

– А жена не ходит с ним играть в гольф? – уточнил я.

– Насколько я знаю, она вообще не покидает дом, – отвечал хозяин. – Но так было не всегда, уж поверьте мне. Когда они только-только появились в наших краях, они были неразлучны: вместе играли в гольф, катались на лодке, рыбачили, а по вечерам из их дома слышалось пение или звуки пианино – да, вот из этой самой гостиной. В Фирхеме они жили не все время, они имели еще дом в Лондоне, а здесь проводили два летних месяца, а то и все три, плюс месяц на Рождество да месяц на Пасху. Вечно у них гостили приятели, вечно они веселились, игры разные затевали, под граммофон отплясывали до полуночи, а то и позже. А потом вдруг все это кончилось – лет пять уже, или, может, чуть поболее. Событие одно – вот причина перемены. Странное, внезапное событие – как гром среди ясного неба.

– Занятно, – произнес Джим. – Так что же случилось?

– На наш сторонний взгляд – вот что, – начал хозяин гостиницы. – Дело было летом. Мистер и миссис Лэбсон приехали отдохнуть, и вот однажды поутру иду я мимо их дома и слышу, как она бранится, да еще какие дурные слова говорит – либо на мужа взъелась, либо еще на кого, думаю. Это уж после мы узнали, что на мужа. Целый день она его ругала; мы только дивились, откуда в женском теле столько сил для крика и визга и откуда в сердце у ней столько ярости. Назавтра вся лэбсоновская прислуга – а это пять-шесть человек: дворецкий, камеристка, камердинер, горничная да кухарка, – все получили расчет и разбрелись. Садовнику тоже заплатили за месяц и сказали, что он тут больше не нужен. В доме остались только сами Лэбсоны. И еще полдня миссис Лэбсон кричала да визжала – на мистера Лэбсона, на кого ж еще? Она как с ума спятила, а он в ответ – ни словечка. Потом, слышим, вроде затихла. Передохнула – и давай по-новой, и опять эти ее вопли. Так и повелось: неделю-другую вроде тихо, потом она побеснуется – и снова умолкает на время. Оно и сейчас без перемен: может и целый месяц пройти спокойно, ни единого звука из дому не донесется.

– Так в чем же все-таки причина? – спросил я.

– О причине мы уж после узнали, из газет, когда мистер Лэбсон был объявлен банкротом. Он на бирже играл, да не только свои денежки вкладывал, но и женины; ну и потерял чуть ли не все до последнего пенни. Лондонский дом пришлось продать, и остался у Лэбсонов только вот этот вот особнячок; он миссис Лэбсон принадлежит. Особнячок, говорю, да еще сколько-то денег, до которых мистер Лэбсон добраться не сумел; доход у них теперь – пара фунтов в неделю. Прислуги они не держат, мистер Лэбсон каждое утро берет корзинку и сам плетется на рынок – жена ему на продукты дает пару шиллингов. Ходят слухи, будто он и стряпает сам, и порядок наводит; насчет порядка, правда, он не сильно напрягается – достаточно на сад поглядеть, на окошки да на прочее. А она день-деньской сидит сложа руки. У ней одно занятие – мужа ненавидеть.

Странная, зловещая история; с того момента, как я услышал ее, мрачность самого Дома-на-Углу еще усугубилась в моих глазах.

Теперь объяснились и мнимая пустынность его, и запущенность; немытые окна и облезлая дверь казались подходящими атрибутами для привидения, которое там обитало. Дом был под стать жильцам – мужчине, чья глупость, а может и мошенничество, ввергли его с женой в бедность, почти уничтожили; и женщине, которая, невидимая для всех, сидела за мутными занавешенными окнами, исполненная ненависти к мужу, в то время как он трудился на нее в поте лица. Он сделался ее рабом; определенно, целые часы визга и брани сломили его дух, иначе он бы восстал против своего унизительного лакейства – какова бы ни была его вина. Лишь на пару часов отпускала миссис Лэбсон своего мужа, чтобы он мог подышать воздухом и размяться, поддержать физические силы для того, чтобы продолжить рабскую жизнь, чтобы вернуться в замкнутое пространство, пропитанное враждебностью.

Бывает, стоит только затронуть тему, как самые обыденные ежедневные мелочи ощетиниваются аллюзиями и намеками, с темой связанными. Так произошло и в нашем случае: едва нам открылась тайна Дома-на-Углу, мы с Джимом уже не могли избавиться от ощущения, что запущен обратный отчет. Вот именно: у нас были ассоциации с часовым механизмом, мы не сомневались, что часы неумолимо тикают, что стрелки беззвучно движутся к роковому часу. Это было странно, это было фантастично; я гадал, к какому именно событию ползет время. Будет ли стрекот – предупреждение нам, что час настает? Или мы провороним его, поймем, что он пробил, по внезапной судороге, по отзвуку потрясения? Разумеется, сама идея была игрой моего воображения; но она завладела мною, и всякий раз, проходя мимо Дома-на-Углу, я с тревогой косился на мутные окна, как если бы они были циферблатом, шкалой, по которой можно судить о том, насколько далеко зашел процесс в пределах этих краснокирпичных стен.

Читателю следует понимать, что последовательной серии впечатлений у меня не было. Мы с Джимом не живали в Фирхеме подолгу, промежутки между нашими приездами равнялись неделям или целым месяцам. Определенно одно: с тех пор как тема была поднята, мистер Лэбсон встречался нам все чаще и чаще. День за днем мы видели его тщедушную фигурку на поле для гольфа – он держал дистанцию и уходил всегда раньше нас. Однажды мы почти подкрались к нему, почти застигли врасплох. В тот день с утра сгустились тучи, и мы с Джимом решили пропустить две лунки; мы рассудили, что на случай внезапного шторма лучше будет оказаться поближе к укрытию, вот и прошли напрямик через раф [26] к лунке, от которой путь в гостиницу был самый короткий. Мистер Лэбсон как раз готовился поместить свой мяч на подставку в области-ти [27]. Вдруг он поднял глаза, увидел, что мы совсем рядом, коротко и слабо вскрикнул, схватил мяч и засеменил прочь, пришаркивая, причем его изможденное бледное лицо было искажено принижающим страхом. Напрасно Джим умолял его остаться: мистер Лэбсон не только не ответил – он даже не оглянулся.

– Да ведь его трясло с перепугу, – заметил я, когда мистер Лэбсон скрылся. – Он едва сумел взять свой мяч.

– Бедняга! – воскликнул Джим. – В Доме-на-Углу происходит что-то ужасное.

Не успел он договорить, как хлынул ливень, и мы со всей скоростью, на какую способны джентльмены солидных лет, затрусили к клубу, к сему убежищу под гофрированной кровлей. Однако и там мистер Лэбсон не присоединился к нам. Под проливным дождем он побрел домой, предпочтя такую прогулку обществу себе подобных.

Отныне, близко увидев мистера Лэбсона, мы живее представляли себе происходящее в Доме-на-Углу. По вечерам за шторами освещенной гостиной томился человек, чья душа была во власти ужаса. Трепетал ли он своей супруги, которая сидела там же, с ним рядом? И неужели эта недостойная эмоция получила над мистером Лэбсоном власть столь абсолютную, что управляет его действиями даже за пределами дома, на поле для гольфа? Неужели трепет выкачал из бедняги последние остатки мужественности и храбрости, неужели не дает ему хотя бы спастись бегством – но заставляет возвращаться в мрачный дом? Неужели мистер Лэбсон боится собственного страха? Поистине, он подобен кролику, перед которым беснуется горностай [28], – точно так же, как недотепа кролик, мистер Лэбсон не может броситься наутек и спастись от острых белых клыков. Или в его сердце еще жива любовь к жене, к женщине, которая по его недомыслию ввергнута в бедность, и он сам наложил на себя эту епитимью – стряпать для миссис Лэбсон, служить ей? Так я размышлял, а потом вспомнил: да ведь на мистера Лэбсона целыми днями кричат! Похоже, прав мой друг Джим: в Доме-на-Углу происходит нечто ужасное – то, чего боится мистер Лэбсон и от чего не имеет сил бежать.

Он попадался нам еще несколько раз поутру, когда тащил с базара в корзине хлеб, молоко и кусок дешевого мяса. Мне случилось видеть, как он входит в дом. Наверное, перед уходом он запер дверь на ключ, потому что теперь снова отомкнул ее и шмыгнул внутрь, и до меня донесся скрежет ключа в замочной скважине – значит, мистер Лэбсон закрылся изнутри. А однажды (правда, лишь расплывчатым силуэтом) мне явилась та, что делила затворничество с мистером Лэбсоном. Я шагал тогда мимо Дома-на-Углу; смеркалось, в гостиной зажгли лампу, и сквозь истончившуюся ткань штор моим глазам предстала комната с голым полом, потемневшим потолком и единственным большущим креслом, придвинутым к камину. В этот-то миг между мной и огнем выросла женская фигура – очень высокая, мощная, крепко сбитая. По-мужски крупной рукой она ухватила штору. Лязгнули колечки на карнизе, штора поехала к середине, спрятав женщину и мужчину на весь долгий зимний вечер, на всю неизбежную ночь.

Тем же вечером, как мне помнится, Джиму понадобилось сходить на почтамт. В нашу уютную гостиную он вернулся с ужасом во взгляде.

– Ты ее нынче видел, – заговорил Джим, – ну а я ее слышал.

– Кого? А, эту, из Дома-на-Углу? – переспросил я.

– Вот именно. Когда у них началось, я как раз поравнялся с этим домом. И знаешь что? Меня жуть взяла. Голос был словно и не женский вовсе; по крайней мере, женщины, находящиеся в здравом рассудке, так не говорят. Она визжала – пронзительно, на одной ноте, без пауз. Маньячка, настоящая маньячка.

Картины, рисуемые нашим воображением, становились все мрачнее. Страшно было представить, что за этими грязными занавесками, в пустой комнате, обитает эта пара – запуганный тщедушный мистер Лэбсон и мощная миссис Лэбсон – не женщина, а чудовище; что она изводит его визгом и ревом. Но что мы могли поделать? Вмешательство мы считали немыслимым. Не след двум лондонцам лезть в семейные разногласия совершенно незнакомых людей. Однако продолжение истории оказалось таково, что мы поняли: зря, ох зря не вмешались.

Новый день начался с дождя; лило до вечера. Северо-восточный ветер принес потоки воды пополам со снежной крупой, и ни я, ни Джим даже не подумали высунуться на улицу. Мы держались поближе к камину, слушали завывания ветра в трубе, наблюдали, как целые водные пласты разбиваются об оконные стекла. Когда стемнело, ветер утих, небо прояснилось. По пути в спальню (ибо целый день в четырех стенах навел на меня раннюю сонливость) я увидел, сколь черен оконный переплет на фоне яркого света извне. Задергивая шторы, я невольно выглянул в окно. Внизу, слева, был залитый лунным светом сад при Доме-на-Углу. На заросшей дорожке стояла женская фигура – та самая, чей силуэт, черный против камина, я наблюдал в гостиной. Теперь лунный свет падал прямо на нее, и у меня дух занялся при виде этой чудовищной маски. Жирное, раздутое до неправдоподобия лицо; глаза – как узкие прорези над щеками; рта не разглядеть – его заслоняют тени от этих щек. Даром что лунный свет подобен белилам, ему не удалось придать бледности этому лицу – оно горело, все багрово-лиловатое, и казалось почти черным. Наблюдал я за миссис Лэбсон не долее секунды – наверное, она услышала, как стукнули ставни, вскинула голову – и тотчас ретировалась в дом. Но мне хватило и этой секунды; чувство у меня было такое, будто я глядел на исчадие ада, на создание, которое уже почти перешагнуло грань человечности. И дело тут не только в редком физическом уродстве – нет, по-настоящему меня шокировало выражение глаз и рта (рот я разглядел, когда миссис Лэбсон подняла свое чудовищное лицо). Ненависть и ярость, нехарактерные для людей, заставили содрогнуться мое сердце; бесформенная масса содержала подробности более кошмарные, чем я когда-либо воображал.

Назавтра после обеда мы пошли играть в гольф; день разгулялся, солнечный свет был текуч, воздух свеж, однако я не ощущал мягкого тепла по причине душевной угнетенности. Мысль о том, что замордованный ледащенький человечек заперт в доме день и ночь, что выпускают его на краткие часы и что в любую секунду его тюремщица может разразиться потоком визга и брани – эта мысль застила мне солнце. Мне хотелось увидеть нынче мистера Лэбсона – пусть бы он появился, пусть бы я знал, что ему дана передышка, отдых от чудовищной жены. Но нет – мистер Лэбсон не пришел играть в гольф, а когда мы возвращались в гостиницу, шторы в Доме-на-Углу были уже задернуты, а изнутри, как обычно, не доносилось ни звука. Мы как раз шли мимо окон; вдруг Джим коснулся моего локтя и сказал:

– Смотри – сегодня у них свет не горит.

Так оно и было. Сквозь прорехи в шторах (а их я насчитывал с полдюжины) свет не сочился – как и сквозь щель между шторами. Страх мой усилился, нервы уже звенели, как натянутые струны.

– Хороши мы будем, если постучимся и скажем: «Знаете, вы забыли зажечь свет», – съязвил я.

Мы чуть помедлили возле зловещего дома; я еще не закончил фразы, когда увидел, как в густеющих сумерках через площадь прямо к нам движется фигура человека, которого мы тщетно ждали на поле для гольфа. Хоть я и не заметил, откуда именно он появился, хоть и не слышал звука его шагов по брусчатке – он был уже всего в нескольких ярдах от нас.

– По крайней мере, вот он сам, – сказал я.

Джим обернулся.

– Где?

Нас с Джимом разделяло ярда два, не больше; только Джим выдал свое «Где?», как мистер Лэбсон прошагал между нами и приблизился к своему дому. И тут вдруг я увидел, что мы с Джимом одни на улице. Дверь Дома-на-Углу не открылась, но возле нее никого не было.

Джим так и охнул.

– Что это? Мимо меня словно кто-то прошелестел.

– Неужели ты никого не видел?

– Нет, зато кое-что почувствовал. Не знаю, что это было.

– А я вот видел его, – сказал я.

Мое смятение, судя по всему, передалось моему другу.

– Бред! – воскликнул Джим. – Не мог ты его видеть! А если видел – то где он, куда делся, спрашивается? И вообще, зачем мы тут торчим?

Не успел я ответить, как в Доме-на-Углу раздались тяжелые шаркающие шаги, в замочной скважине заскрежетал ключ, и дверь распахнулась. На крыльцо вышла, тяжело дыша, женщина, которую я накануне вечером видел в саду; грудь ее вздымалась, будто в страшном волнении.

Она закрыла и заперла дверь, все еще не замечая нас. Без шляпы, в огромных шлепанцах, каблуки которых выбивали дробь по брусчатке, двинулась она прочь от дома; лицо ее было маской безымянного кошмара. Широко разинутый рот, а точнее, пещера в горе мяса, издал нечто среднее между клекотом и хрипом. Вдруг она увидела нас; быстрее ящерицы развернулась, секунду возилась с ключом (ключ она так в руке и несла); далее дверь захлопнулась. На мостовой снова было пусто. Впечатление от этой сцены сложилось такое, будто мощный свет мелькнул в сумерках и тут же погас. Эта женщина вышла из дому, гонимая неким ужасом, одной ей известным; она вернулась, потому что новый ужас навели на нее мы с Джимом.

По пути к гостинице мы не сказали друг другу ни слова. Просто нечего было говорить; по крайней мере, мне. Я знал одно: мой разум затянут, если можно так выразиться, ледяной коркой малодушия, каковая должна быть растоплена. Я отчетливо видел, а Джим определенно чувствовал, нечто не существующее в материальном мире. Джим ощутил то, что предстало моим глазам, – а им предстало воплощение человека, который жил в Доме-на-Углу. А вот что явилось его жене, какое видение выгнало ее из дома и почему, заметив нас, она бросилась обратно – на этот счет я версий не имел. Возможно, я это пойму, когда растает мой страх.

А пока мы с Джимом сидели в нашей маленькой уютной гостиной, пили приготовленный для нас чай, и огонь в очаге горел ярко и весело. Мы беседовали, как ни странно, о предметах совершенно посторонних. Однако паузы, означавшие смену одной темы и измышление новой, становились все длиннее, и наконец Джим не выдержал.

– Что-то случилось, – сказал он. – Ты видел то, чего не было, я чувствовал то, чего не было. Так что мы с тобой видели и чувствовали? И что видела и чувствовала она?

Не успел Джим договорить, как в дверь постучали, и вошел хозяин гостиницы. В течение того мига, пока дверь была открыта, с первого этажа, из бара, доносилась бессвязная речь, выдаваемая на самых высоких, пронзительных нотах. Я этого голоса раньше не слышал, но догадался, что именно его слышал Джим.

– Джентльмены, в бар ворвалась миссис Лэбсон, – начал наш хозяин. – Ей непременно надо знать, вы или не вы десять минут назад стояли возле ее дома. Ей кажется… – Тут хозяин замялся. – Впрочем, не представляю, чего она добивается. Ее муж отсутствовал целый день и до сих пор не вернулся, и она воображает, будто вы могли видеть его на поле для гольфа. Так она сказала; и тут же заявила, что не прочь сдать свой дом в аренду на месяц, причем именно вам, и так далее, и в том же духе…

Тут дверь распахнулась, и женская фигура заполнила собой весь проем. Голову женщины венчала огромная шляпа с перьями, плечищи покрывал оперный плащ алого атласа, давно истрепанный, изъеденный молью, а на ногах по-прежнему были домашние шлепанцы.

– Вам, наверное, кажется странным такое мое вторжение, поскольку я – леди, – заговорила миссис Лэбсон. – Но ведь вы, если не ошибаюсь, только что восхищались моим домом?

Глаза ее поминутно меняли выражение – взгляд был то пугающе пуст, то проницателен и остер. Миссис Лэбсон уставилась на окно. Портьер еще не задергивали, ведь за стеклом догорал день. Миссис Лэбсон живо пересекла гостиную и с шумом задернула портьеру, предварительно вглядевшись в сумерки.

– И ничего удивительного, – продолжала она свою мысль. – Моим домом любуются все приезжие. Я как раз подумываю, не сдать ли его на несколько недель; правда, я не уверена, что это будет удобно именно сейчас. Впрочем, если я решусь, сначала я перенесу кое-что из моих сокровищ на чердак, под замок. Я говорю, как вы понимаете, о фамильных драгоценностях. Но это между прочим. Я пришла по другому поводу; сама знаю, что негоже так вламываться, но дело в следующем: я хочу спросить, не видали ли вы сегодня моего мужа, мистера Лэбсона? Я – миссис Лэбсон; мне надо было сразу представиться. Так вот, он играл в гольф, и вы могли его встретить. Он ушел из дому часа примерно в два и до сих пор не вернулся. Совсем не похоже на мистера Лэбсона – к половине пятого для него всегда готов чай.

Она замолчала, как бы прислушиваясь, затем снова прошла к окну и отдернула портьеру.

– Мне почудились звуки шагов в моем саду, – пояснила она. – Я решила, что это мистер Лэбсон. Мой сад прелестен, не так ли, хоть и чуточку запущен. И не одного ли из вас, джентльмены, я видела в этом окне вчера вечером, глядящим на мой сад? Я тогда вышла подышать воздухом. Кстати, если вам неудобно арендовать весь дом, снимите пару комнат. Вам будет у меня очень, очень комфортно, недаром же мистер Лэбсон утверждает, что я отлично готовлю и вообще превосходная хозяйка; за все годы совместной жизни я не слыхала от мужа ни единой жалобы. И все-таки, если мой муж вздумал вот так внезапно уйти, я тем более буду рада пустить жильцов, поскольку не привыкла к одиночеству. Мне всегда претило оставаться в доме одной.

Тут она обратилась к нашему хозяину:

– На сегодняшнюю ночь я сниму номер, если мистер Лэбсон не вернется. Не затруднит ли вас отправить лакея за моими вещами? Они уже собраны, сумка стоит у меня дома. Нет, не отправляйте. Я сама пойду, сама принесу их, если только вы будете столь добры, чтобы сопровождать меня – до двери, не дальше. Никогда не знаешь, что за субъекты шатаются вечерами по улицам. Если мистер Лэбсон явится сюда, станет искать меня – делайте что хотите, только не впускайте его. Скажите, что меня здесь и не было; скажите, что я уехала на пару дней и не оставила адреса. Вам мой муж не нужен – у него нет ни пенни, он не сможет заплатить за стол и кров, а я не намерена и дальше содержать этого бездельника. Его милостью я осталась без средств; я еще с ним поквитаюсь. Я ему сказала…

Поток бреда внезапно прекратился. Глаза миссис Лэбсон, устремленные в темный угол, что находился за моей спиной, все округлялись от ужаса; рот широко раскрылся. И тотчас я услышал возглас изумления, изданный Джимом. Я быстро обернулся, и мне предстало то, на что глядели миссис Лэбсон и мой друг.

Там, в углу, стоял тот, кто полчаса назад явился мне на площади, взявшись бог весть откуда и сгинув на подступах к своему дому. В следующую минуту миссис Лэбсон ринулась к двери, распахнула ее и бросилась вон. Мы с Джимом поспешили за ней. Она прогрохотала по лестнице и выскочила на площадь через барную дверь. От страха на ее ножищах словно выросли крылья; огромная туша, каковую представляла собой эта женщина, умчалась прочь, исчезла в темноте.

Мы с Джимом пошли прямо в полицейский участок. Окрестности были прочесаны в поисках безумной женщины и вдобавок убийцы, как подсказывало мне чутье. Миссис Лэбсон искали в реке, и около полуночи пониже шлюзов, у самого эстуария, двумя рыбаками было выловлено ее тело. Одновременно шли поиски в Доме-на-Углу. Труп мистера Лэбсона (беднягу задушили шелковым платком) обнаружился в саду, возле кадки. Рядом была яма – миссис Лэбсон начала ее рыть, чтобы спрятать труп, но не закончила своей работы.