Краснокирпичные трубы особняка, к которому я держал путь, хорошо просматривались уже с железнодорожной станции, где я высадился; по словам шофера, расстояние не превышало мили, если только двинуться по тропе через луга. Тропа бежала прямо к лесочку (с недавних пор – собственности моего друга); над лесочком-то трубы и виднелись. Окружала его изгородь, в ней имелась калитка, в калитку ныряла тропа, а выныривала возле сада перед самым домом. Было начало мая, день перевалил за середину – дивный теплый день; сочтя, что передвигаться в такую погоду на автомобиле – только время тратить, я зашагал пешком, а вещи мои предоставил довезти шоферу.

День выдался из тех, что периодически ускользают из самого рая и золотом проливаются на землю. Весна запоздала, но зато теперь явила себя во всей красе, и целый мир, казалось, бурлил от ее животворящей силы. Никогда еще не случалось мне наблюдать ни такого буйства весенних цветов, ни столь яркой первой зелени; никогда еще пичужки в изгородях не издавали столь мелодичных трелей. Короче, я упивался прогулкой, мое состояние граничило с экстазом. А лучшая часть пути, прикидывал я, ждет впереди, в лесочке, где веточки едва опушены молочно-зеленой дымкой. Прямо на меня глядела калитка, я открыл ее и ступил на нехоженую тропу, испещренную пятнами света и тени.

Впечатление было, что я шагнул в сумрачный туннель; вырванный из роскоши весеннего дня, очутился в подводной пещере. Кроны деревьев образовывали зеленый свод, странным образом вовсе не пропуская солнце. Я двигался сквозь зыбкий сумрак. Постепенно деревья редели, уступая место густому орешнику; ветви нависали над тропой, мешали – но вдруг тропа пошла на спуск, и я выбрался на поляну, где росли папоротники и вереск, а также несколько берез. Впрочем, хоть над моей головой теперь снова было ясное небо, с которого по-прежнему лился свет, я почувствовал некую убыль лучезарности. Возможно, виной тому была оптическая иллюзия, а только мне казалось, что небеса затянуты крепом. Солнце, однако, никуда не делось – я видел его над кронами, причем отнюдь не среди облаков; но свет оно лило характерный, скорее для вьюжного зимнего дня, то есть лишенный тепла и яркости. Вдобавок я отметил странную тишину. На подступах к лесочку мне думалось, что эти кущи будут звенеть от птичьего гомона – сейчас ведь у пернатых брачный период. Теперь я напрасно прислушивался. Ни единой нотки: не пели дрозды, не рассыпалась трель зяблика, не ворковали дикие голуби, сойка не кричала пронзительным своим скрипучим голосом. Я даже остановился; я ушам не верил. Но нет, и впрямь ни звука. Странно и жутковато, отметил я; есть тут нечто зловещее; но в следующий миг рассудил, что птицы сами знают, когда петь, а когда не петь – если они молчат, стало быть, другим заняты.

И я продолжил путь, дивясь вот еще чему: с самого того момента, как я вошел в лесочек, мне не встретилась ни одна птица. Даже сейчас, пересекая поляну, я косился по сторонам – но тщетно; а вскоре опять шагнул под густые древесные кроны. Преобладали здесь буки; росли они тесно, и земля под ними была голая, если не считать ковра прошлогодних листьев да тощего ежевичника. В этом загадочном сумеречье, под сводом ветвей, невозможно было что-то разглядеть по сторонам тропы; зато я впервые за все время нахождения в лесочке уловил звуки, намекающие на живое существо. Что-то зашуршало неподалеку от меня; я подумал, что это кролик. Однако я не услышал легкого топоточка, характерного для мелких зверьков. Нет, это было тяжелое создание (куда там кролику!), и перемещалось оно с осторожностью крупной твари, которая тщится не поднимать шума. Я остановился – что-то мне сейчас предстанет? – но сразу же замерли и звуки. И в тот же миг я учуял слабый, но омерзительный запах – такой исходит от свалки, так пахнет гниль; а впрочем, была в нем едкость, более характерная для того, что еще живо, нежели для того, что уже разлагается. Меня затошнило; не желая приближаться к источнику вони, я поспешил своей дорогой и вскоре добрался до опушки.

Прямо передо мной лежал луг, а за ним уже виднелась железная калитка, соединявшая две кирпичные стены; сквозь кованый узор я разглядел лужайку и цветники. Слева стоял дом; и он, и сад при нем купались в сиянии угасающего дня. Хью Гранджер и его жена сидели на лужайке в окружении разнопородных своих питомцев: уэльской овчарки, золотистого ретривера, фокстерьера и пекинеса. Эта компания чисто по-собачьи отреагировала на мое вторжение, но скоро я был узнан и с радостью впущен в дружеский круг. Нам было что рассказать друг другу, ведь я уезжал из Англии на целых три месяца, а Хью за это время успел унаследовать от дядюшки-отшельника вот этот самый особнячок и за пасхальные каникулы, неустанно трудясь вместе с Дейзи, в нем обустроиться и обжиться. Определенно, с наследством чете Гранджер повезло – дом, в который меня тотчас повели, представлял собой очаровательное строение эпохи королевы Анны и был чрезвычайно удачно расположен у подножия горного хребта Норт-Даунс, густо поросшего вереском.

Мы уселись пить чай в небольшой, отделанной панелями гостиной с видом на сад. Скоро важные и крупные новости в нашей беседе уступили место милым мелочам. Дейзи уточнила, пешком ли я добирался от станции, и спросила, по какой именно дороге – прямо через лесок или в обход?

Вопрос был задан как бы между прочим, я не уловил в тоне Дейзи ни намека на истинную заинтересованность моим выбором пути. Однако заметил: не только она сама, но и Хью ждет, что я скажу. Хью как раз чиркнул спичкой, желая закурить, но не поднес огонек к сигарете, покуда не услышал моей ответ. Да, я шел лесочком, подтвердил я; однако делиться впечатлениями от этого лесочка нашел неуместным. Не мог ведь я, в самом деле, говорить всерьез о потускневшем свете и о ни с чем не сообразном запахе! Я шел через лес – вот все, что я сообщил моим друзьям.

Мы были знакомы с незапамятных времен – вот почему, решив для себя, что готов рассказывать лишь о приятностях прогулки и в тот же миг заметив, как скрестились взгляды моих хозяина и хозяйки, я легко расшифровал мимику обоих. Хью и Дейзи сигнализировали друг другу о чувстве облегчения: дескать, по крайней мере, наш гость не обнаружил в лесу ничего особенного – и слава богу. Я же тогда, не дождавшись паузы после моего ответа, вдруг вспомнил про тишину и отсутствие птиц, мысленно отнес это природное явление к числу безобидных и счел себя вправе упомянуть о нем.

– Кое-что странное все-таки было, – начал я (и тотчас увидел, как насторожились Хью и Дейзи). – В лесу мне не встретилась ни единая пичуга – я даже голосов птичьих не слышал.

Хью наконец закурил сигарету.

– И я такое замечал. Ума не приложу, что бы это значило. Речь идет об остатках реликтового леса, пернатые должны там водиться с доисторических времен. Тем не менее я, подобно тебе, ни разу не видел и не слышал ни единой птахи. Кстати, мне и кролики не попадались.

– А я было подумал, что сейчас выскочит кролик, – произнес я. – Что-то шуршало по прошлогодней листве.

– Ты видел кролика? – уточнил Хью.

Мне вспомнилось, как я счел, будто звуки не похожи на топоток кроличьих лапок.

– Нет, не видел, – отвечал я. – Наверно, это был вовсе не кролик, а куда более крупное животное, судя по шуму.

Вновь мои хозяева переглянулись – тут уж я обмануться не мог – и Дейзи поднялась.

– Мне нужно идти, – сказала она. – Почту забирают в семь, я же все утро провела в праздности. А вы что будете делать?

– Я бы предпочел какое-нибудь занятие вне дома, – сказал я. – Хорошо было бы осмотреть ваши владения.

Вскоре мы с Хью вышли за калитку в сопровождении когорты собак. Владения четы Гранджер поистине были очаровательны: за садом лежало озерцо, где тростники полнились пением птиц, далее – травянистая равнина, откуда при нашем приближении порскнули лысухи и водяные курочки. За равниной уже начинался вересковый склон, густо населенный кроликами; собаки, предвкушая пиршество запахов, бросились обнюхивать норы, а мы уселись передохнуть. Остальную часть поместья занимал лес – на него-то мы и глядели. Даже теперь, в сиянии предзакатного солнца, нам казалось, что лес окутывает тень – хотя он должен был бы, подобно озерцу, равнине и склону холма, нежиться в сиянии, ибо ни единое облачко не пятнало небосвод, а почти горизонтальные солнечные лучи заливали всё и вся светом восхитительного алого оттенка. Но нет – лесок был сер и сумрачен. Я чувствовал, что и Хью глядит на него с теми же мыслями; вдруг, как бы срывая печать с табуированной темы, он обернулся ко мне.

– Ответь честно: лес ведь кажется тебе подозрительным, да?

– Да, он словно окутан тенью.

Хью нахмурился.

– Но ведь это неестественно, – сказал он. – Откуда взяться тени? Уж точно не извне – земля и небо охвачены закатным пожаром.

– Значит, тень гнездится в самом лесу? – предположил я.

С минуту Хью молчал.

– Что-то с этим лесом неладно, – наконец заговорил он. – А что – никак в толк не возьму. И Дейзи это чувствует: никогда туда не ходит. Насчет птиц ты сам видел. Может, в птицах-то и дело? Они не приближаются к лесу по каким-то своим причинам, а воображение наше радо стараться – уж и разыгралось.

Я резко встал.

– Чушь какая. Идем на поиски птиц. Клянусь, я хоть одну, да найду.

– Я дам тебе шесть пенсов за каждую пичугу, которую ты углядишь, – пообещал Хью.

Мы спустились по склону, зашагали кружной тропой и скоро достигли калитки, в которую я входил днем. Вступив в лес, я оставил калитку открытой, чтобы собаки последовали за нами. Однако они замерли на расстоянии примерно в ярд; они сидели не шевелясь.

– Идите же сюда, милые! – позвал я.

Фифи, очаровашка-фоксик, приблизилась на шажок, слабо заскулила и ретировалась.

– Вот и всегда они так, – заметил Хью. – Ни единая из этих шестнадцати лап еще не ступала в лес. Сам гляди!

Хью принялся свистеть и звать; он умасливал, он стыдил – все без толку. Собаки не двигались: скроив чуть виноватые мины, красноречиво поджав хвосты, они, тем не менее, твердо решили оставаться на месте.

– Почему они не идут? – спросил я.

– По той же причине, по которой к лесу не летят птицы – то есть по неведомой, – отвечал Хью. – Возьми, к примеру, Фифи: уж, кажется, более ласковой собачки и не сыщешь. Однажды я подхватил ее на руки и понес сюда – так она меня укусила. Нет, с этим лесом мои собаки не желают иметь ничего общего. Сейчас обогнут его и домой вернутся.

Словом, мы оставили собак за калиткой, а сами при скудеющем закатном свете двинулись по тропе. Как правило, если идешь не один, страха не чувствуешь; мне же лес казался теперь еще более зловещим, даром что Хью шагал рядом. Меня все крепче брала в тиски невыносимо тягостная тревога; скоро мне уже казалось, что я наяву переживаю ночной кошмар. Днем я счел, что шутки с моими нервами шутят безмолвие и одиночество; но теперь, в компании друга, жуть никуда не делась – значит, причина была иная. Вдобавок что-то нашептывало мне, что страх коренится не в безмолвии, не в одиночестве – но в убежденности, будто здесь, в лесу, обитает существо пока незримое, но насыщающее собою сумрак. Я не представлял, что это может быть, материальной оно природы или призрачной; я только понимал по своим ощущениям, что оно есть зло, причем зло доисторическое. Тем временем мы дошагали до поляны посреди леса. Хью остановился, и я заметил, что он отирает пот со лба – хотя вечер был прохладный.

– Гадость какая, – бросил Хью. – Неудивительно, что собаки сторонятся этих мест. Ну а как твои впечатления?

Прежде чем я успел ответить, Хью взмахнул рукой, указывая на ряд деревьев поодаль от нас.

– Что это там? – выдохнул он.

Я проследил его жест, и на полсекунды мне почудилось, будто на фоне лесной черноты мелькнуло нечто сероватое, а может, чуть светящееся. Оно дернулось, подобно голове и шее огромной змеи, которая высунулась из убежища и живо втянулась обратно. Видение растаяло, да и длилось-то совсем малое время – слишком малое, чтобы вполне доверять глазам.

– Было – и нет, – прокомментировал Хью – он все еще глядел туда, куда указывала его рука.

Я же услыхал шорох по сухой листве – точно такой, как нынче днем. Однако ветра не было; да что там – воздух будто застыл.

Хью обернулся ко мне.

– Что это за тварь такая? Похожа на огромного слизняка, который встал на дыбы. Ты-то ее видел?

– Не уверен. Мне кажется, я успел увидеть нечто вроде тени того, что видел ты.

– Но что, что это такое? – повторил Хью. – Живое существо из материального мира или…

– Или призрак, ты хочешь сказать?

– Что-то с границы двух миров, – поправил Хью. – Я тебе потом свою мысль объясню – когда мы отсюда выберемся.

Тварь, чем бы или кем бы она ни была, скрылась за деревьями слева от тропы, а мы в молчании пересекли поляну и шагнули в туннель, образуемый кронами. Если честно, меня страшила мысль о погружении в сумрак, ведь я убедился: неподалеку прячется создание, о природе которого я не имею даже смутного понятия, а знаю наверняка лишь одно: вот эта конкретная тварь заполонила лес безымянным ужасом. Материальна ли она, или призрачна, или же явилась из приграничья между двумя мирами? Вослед словам Хью мой мозг уже начал вырабатывать некую догадку, и она представлялась самым зловещим объяснением изо всех возможных.

Стоило нам снова оказаться в чаще, как я учуял давешнюю вонь – запах того, что еще живо, но уже разлагается; только теперь он стал интенсивнее. Мы поспешили прочь. Вонь душила нас, и мне было ясно: это не что-то там гниет, это смердит тварь, которая таится во тьме леса, где птицы не вьют гнезд. Среди этих деревьев поселилось пресмыкающееся – неописуемое, небывалое, но такое, наличие которого нельзя отрицать.

Истинным облегчением было выбраться из мрачного туннеля на чистый воздух равнины, на ясный вечерний свет. В доме нас ждали задернутые шторы и зажженные лампы. Ночь сулила заморозок, и Хью поднес спичку к дровам в очаге своей комнаты, а собаки, все еще немножко виноватые, приветствовали нас вялым постукиванием хвостов.

– Вот теперь поговорим, – начал Хью. – Наметим план, ведь, что бы там ни обитало в лесу, я намерен с ним разделаться. Изложить тебе мою теорию?

– Валяй, – сказал я.

– Можешь меня высмеять, а только я уверен, что эта тварь – ровесница самой Земли. Именно это я имел в виду, говоря, что она пришла с границы между двумя мирами – материальным и призрачным. До сегодняшнего вечера я ее не видел; я только чувствовал жуткое присутствие. Но теперь она явила себя, и мне понятно: таких-то тварей спириты и иже с ними и относят к изначальным. Чудовищный светящийся слизняк, который по своему желанию может окружить себя тьмой – вот это что, согласно их учению.

Возможно, потому, что я находился в доме, в тепле, вблизи веселого огня, гипотеза Хью показалась мне полным абсурдом. Там, в темноте неприветливого леса, душа моя дала слабину, я был готов поверить в любые ужасы – но теперь верх взяло здравомыслие.

– Неужели ты всерьез воспринимаешь эти бредни? – спросил я. – Скажи еще, что в лесу завелся единорог. И вообще, что это значит – «изначальное», «ровесница самой Земли»? Разве кто-нибудь видел подобных тварей – ну, конечно, кроме тех чудаков, которые сидят в потемках да считают перестуки в уверенности, будто это с ними общаются их покойные тетушки?

– Ну а что это тогда? Что? – воскликнул Хью.

– По-моему, главным образом – наши с тобой нервы, – отвечал я. – Признаюсь честно: меня жуть взяла, когда я впервые шел этим лесом, и еще страшнее мне было там в компании с тобой. Но это только нервы; каждый из нас сам себя накрутил, а потом мы дополнительно накрутили друг друга.

– А собаки тоже сами себя накручивают? И друг дружку? – съязвил Хью. – И как насчет птиц?

Спорить тут было трудно; я сдался. А Хью продолжал:

– Хорошо, представим на минуту, что нас, птиц и собак напугало нечто постороннее и что мы видели создание, похожее на огромного светящегося слизня. Я не стану называть его изначальным, если ты против; я выберу другое слово, скажем, «Оно». Так вот, сам факт Его существования объясняет еще одну вещь.

– И какую же?

– Оно, предположительно, является воплощением зла, материальной формой дьявола. И тут уж мы имеем не только привидение, но и нечто физическое, что можно увидеть, услышать, унюхать, как ты заметил, и даже, сохрани Господь, пощупать. А раз Оно материально, значит, нуждается в пище – не то издохнет. Пожалуй, поэтому-то с самого нашего переезда не проходит и дня, чтобы на вересковом склоне я не обнаружил с полдюжины мертвых кроликов.

– Работа горностаев и ласок, – возразил я.

– Ничего подобного. Горностай убивает жертву и съедает ее. А эти кролики не съедены – они высосаны.

– Господи, это еще как?

– Я их осматривал – не всех, конечно, а некоторых. У каждого в горлышке крошечная дырочка, через которую кровь и высасывали. Остаются только косточки, шкурка, да еще серая масса сухожилий, вроде как… как в выдавленном апельсине. А еще они смердят. Теперь скажи: разве тварь, которую ты сегодня мельком видел, похожа на ласку или горностая?

Тут в дверь постучали.

– Моей жене – ни слова, – успел предупредить Хью.

Вошла Дейзи.

– Слышу – вроде вернулись; где вы были?

– Гуляли по окрестностям, – отвечал я. – А назад шли через лес. Птиц не видели – ни единой; это странно, хотя, может, все дело в том, что были уже сумерки.

Взгляд Дейзи метнулся к мужу, но Хью не рискнул встретиться с нею глазами. Вероятно, подумалось мне, он решился завтра атаковать неведомую тварь и боится, как бы Дейзи не догадалась, что в его голове зреют планы.

– Что и говорить, лесок этот популярностью не пользуется, – начал Хью. – Птицы туда не летят, собаки не бегут, Дейзи не заглядывает. Замечу, что и я разделял эти чувства, но сегодня прошелся по лесу в сумерках – и вот чары разбиты.

– Все было тихо? – уточнила Дейзи.

– «Тихо» – не то слово. Если бы в полумиле от леса кто-нибудь уронил булавку, и то мы бы расслышали.

Тем вечером, когда Дейзи ушла спать, мы с Хью разработали план. История о высосанных кроликах потрясла меня. Правда, я не видел прямой связи между одрябшими кроличьими шкурками и тем, что предстало мне в лесу, но счел теорию моего друга жизнеспособной. Действительно, тварь, которая питается таким способом, явно имеет материальную форму – призракам ведь обед не нужен. А раз тварь материальна, значит, и уязвима.

План же наш был прост: мы войдем в лес с ружьями и запасом дроби и двинемся по тропе, громко топая, как если бы собрались поднять стаю куропаток с поля, засеянного репой. Не скажу, что дождаться не мог этой охоты – даже мысль о том, чтобы приблизиться к таинственному обитателю леса, была мне отвратительна. Но все-таки намечалось настоящее приключение, я разволновался, долго не мог заснуть, наконец забылся – и видел сны, полные мерзких образов.

Вчерашние посулы ясного заката не оправдались – утро настало сумрачное, небо затянуло тучами, моросил дождик. Дейзи нужно было в деревню за покупками; едва она ушла, мы занялись исполнением нашего плана. Золотистый ретривер при виде ружей запрыгал было от радости, промчался за нами через весь сад, но, как только мы вошли в лес, вернулся домой на полусогнутых.

Лес имел форму неровного круга, диаметр его составлял примерно полмили. В центре, как я уже говорил, была поляна диаметром в четверть мили; выходило, что эту поляну окаймляет лента толстых деревьев и подлеска шириной в сотню ярдов. Мы решили для начала пройти вместе по тропе, что пересекала по диагонали весь лес, причем перемещаться с максимальной осторожностью – вдруг услышим шумы, за которыми и явились? Если же тварь ничем себя не выдаст, мы двинемся на расстоянии ярдов в пятьдесят друг от друга именно по этой «ленте»; два-три таких круга – и осмотрена будет вся территория. О повадках нашей «добычи» мы не имели ни малейшего понятия; попытается ли она скрыться или атаковать, нам было неведомо. Впрочем, вчера она вроде бы не хотела столкновения с нами.

К тому времени, как мы вступили в лес, дождь лил уже не менее часа. Он тихонько шипел в кронах над нашими головами, но листва этих крон была столь густа, что земля под деревьями лишь чуточку отсырела. Утро выдалось мрачное, это верно; однако здесь, в лесу, всякий бы решил, что солнце уже закатилось, что близится ночь.

Очень тихо двинулись мы по нехоженой тропе; трава скрадывала звуки наших шагов. Лишь однажды, на секунду, мы учуяли смрад гниения заживо, но, сколько ни напрягали слух, не уловили иных шумов, кроме шипения дождя в кронах. Мы пересекли поляну и вышли через дальнюю калитку, так ничего и не услышав.

– Значит, пойдем по кругу, – сказал Хью. – Стартуем с того места, где Оно смердело.

Туда, к середине «ленты», мы и вернулись. Смрад все еще держался в безветренном воздухе.

– Отойди от меня ярдов на пятьдесят, – распорядился Хью, – и начнем. Нападешь на след – кричи; я нападу – я крикну.

Я пустился шагать по тропе, пока не удалился от Хью на нужное расстояние; затем дал сигнал, и мы вступили в чащу.

Никогда еще не охватывало меня чувство столь безнадежного одиночества. Хью шел параллельно мне; до него было всего-то пятьдесят ярдов; стоило мне остановиться, я бы услышал его шаги, шуршащие по буковым листьям, – все это я знал умом. А сердце говорило другое: в этом мрачном лесу я полностью изолирован от людей, а единственное живое существо, здесь обитающее, – это монстр, загадочное порождение зла. Столь густо росли деревья, что я мог видеть ярдов на двенадцать вокруг себя – не дальше; все локации за пределами леса казались безмерно далекими, и безмерно далек был духовный багаж, скопленный мною за всю жизнь. Здесь, в этом логове доисторического зла, я словно растерял весь опыт человечества, все его плоды. Дождь прекратился, не шипел больше в кронах, как бы доказывая: есть, есть другой мир, есть небо. Всего несколько капель запятнали буковые листья.

Вдруг я услышал ружейный выстрел, а вслед за ним голос Хью.

– Я промазал! – кричал мой друг. – Оно двинулось в твою сторону!

Сам он тоже бросился бежать ко мне, под его ногами шуршала листва, и в этом шорохе, без сомнения, тонули иные звуки – те, которые означали, что моего друга опережает нечто хитрое и осторожное. А затем – случилось. Продолжалось все до тех пор, пока я не услышал второй выстрел – то есть, думаю, не более минуты. Затянись процесс хоть еще немного, едва ли я сегодня писал бы эти строки.

Итак, после первого выстрела я остановился и приготовился вскинуть ружье. Я прислушивался к шагам Хью, но все еще не видел объекта нашей охоты. Не мог я судить и по звукам, ибо они отсутствовали. Затем меж двух буков, совсем рядом, я заметил шарообразный сгусток тьмы – иных слов просто не подберу. Шар этот с поразительной быстротой преодолел несколько ярдов, что отделяли его от меня, и лишь тогда – слишком поздно – я услыхал, как шуршат под ним листья. За долю секунды до того, как шар достиг меня, мой разум осознал, что он такое, ну или чем может быть; но прежде, чем я вскинул ружье, чтобы выстрелить в этот мрак, он сам бросился в атаку. Я выронил ружье, и тьма – самая суть распада – обволокла, облепила меня. Я был сбит с ног. Я распластался на земле, и на грудь мою взгромоздился невидимый противник.

Я отчаянно заработал руками. Они наткнулись на нечто холодное, склизкое, волосатое – и соскользнули, а в следующую секунду вокруг моих плеча и шеи обвилось нечто вроде резинового шланга. Конец его приник к моему горлу, подобно змее; я чувствовал, как под его присоской дыбится моя кожа. Вновь я попытался оторвать от себя эту мерзость небывалой мощи. Борясь с ней, я услышал шаги Хью совсем рядом – звук просочился сквозь наслоение тьмы, скрывшей все остальное. Рот мой был свободен, и я выкрикнул:

– Сюда, Хью! Я здесь – где всего темнее!

Его руки стиснули мои, и это вернуло мне часть сил, отобранных в тот момент, когда чудовищная присоска приникла к моему горлу. Кольца, опутавшие мои ноги и грудную клетку, дрогнули, стали судорожно сокращаться – и обмякли. Что бы ни удерживали наши с Хью четыре руки – оно вывернулось, и я увидел над собой своего друга. А в паре ярдов скользила прочь, норовя скрыться за стволами, та самая тьма, что повергла меня наземь. Хью вскинул ружье и выстрелил, потратив весь заряд из второго ствола. Тьма как бы рассыпалась, и нам предстал извивающийся, подобно гигантскому червю, объект наших поисков. Он был еще жив; я поднял ружье, что валялось тут же, и пальнул из двух стволов разом. Тварь уже не корчилась – теперь это были судороги и подергивания; наконец она замерла.

С помощью моего друга я поднялся, и мы перезарядили ружья, прежде чем приблизиться к твари. На земле лежало сущее чудовище – полуслизень, получервь. Головы у него не было; на одном, затупленном, конце имелось ротовое отверстие. Тело было серого цвета, в редких черных волосах длиной примерно в четыре фута, толщиной в самой объемной части с человеческое бедро; к концам оно сужалось. Выстрел угодил ему в самую середину. Дробью его ранило еще в нескольких местах, но не кровь сочилась из отверстий, а вязкая серая мерзость.

Процесс разложения начался прямо у нас на глазах – и был скор. Тварь утратила контуры, как бы растаяла, разжижилась, и буквально через минуту мы смотрели уже на скопление измаранных и слипшихся буковых листьев. Но и эта гниль куда-то делась, и от поверженной твари, что лежала у наших ног, не осталось даже следа. Рассеялся и навязчивый смрад – от земли исходил теперь только сладковатый запах весенней сырости, а над нашими головами солнечный луч пронзил облака. В следующую минуту сердце у меня ёкнуло – я услышал шорох торопливых лап и поднял ружье. Но это всего-навсего мчался к нам питомец моего друга – золотистый ретривер.

Мы переглянулись.

– Ты не ранен? – спросил Хью.

Я вскинул подбородок.

– Ничуть. Кожа цела, верно?

– Не совсем. Есть круглое красное пятнышко. Боже, что это было? Что вообще случилось?

– Нет, ты первый расскажи. С самого начала начни, Хью.

– Я наткнулся на него неожиданно, – заговорил мой друг. – Оно лежало за толстым буком, свернувшись наподобие спящей собаки. Прежде чем я успел выстрелить, оно заскользило прочь от меня – в твою сторону. Я пальнул, но, должно быть, промазал – ведь оно продолжало шуршать по листьям. Тогда я закричал, предупреждая тебя, и бросился за ним. На земле я увидел шар абсолютного мрака; из самой середины доносился твой голос. Тебя самого не было видно; я схватил черноту, и наши с тобой руки встретились. Но я нащупал и что-то другое, не имевшее отношения к тебе.

Мы вернулись домой и до прихода Дейзи успели убрать ружья, вымыться и почистить одежду.

Войдя в курительную комнату, Дейзи воскликнула:

– Ах вы, лодыри! Небо прояснилось, а вы все в четырех стенах сидите! Живо на прогулку!

Я поднялся.

– Хью говорил, что тебе не по нраву лес, – начал я. – А между тем, лес очарователен. Пойдем с нами – сама увидишь. Мы будем шагать с флангов и держать тебя за руки. Да и собаки защитят в случае чего.

– Собаки в этот лес ни на ярд не вступят, – возразила Дейзи.

– Еще как вступят. Во всяком случае, сейчас мы это проверим. Обещай, что если собаки войдут в лес, то и ты войдешь.

Хью подозвал собак свистом, и мы пошли. У леса собаки уселись, вывалив языки, и стали ждать, когда мы откроем калитку. Едва мы это сделали, как они разбежались по зарослям в поисках новых запахов.

– Ну и кто сказал, будто здесь нет птиц? – прощебетала Дейзи. – Смотрите, вон малиновка! Нет, парочка малиновок. Определенно, они ищут, где бы свить гнездышко.