Приятно было выбраться из раскаленного вагона и вдохнуть поглубже, ибо воздух, пусть пока душный, уже имел флюиды, намекавшие на близость морской стихии. Едва ли воображение способно нарисовать картину более унылую, чем эти плоские равнины и пропыленные изгороди, чем эта дорога, уходящая вдаль, – белая, ровная, словно начерченная под линейку; однако я догадался: когда преодолею вон тот подъем, мне откроется пейзаж принципиально иной – омытый влажным серебром. Железнодорожная станция, на которой я сошел, называлась Айторпская узловая; странное имя, ведь заявленный узел ничего не связывал, и дальше рельсы густо заросли сорняками – разумеется, потому, что эта ветка не использовалась. Смотритель поведал мне, что в Айторп давно не ходят поезда. Когда-то местные надеялись, что этот городок разовьется и станет популярным морским курортом, но оказалось, что публика верна старым локациям.

События, в результате которых тем знойным августовским полднем я вышел на Айторпской узловой, срежиссировала моя сестра Марджери – причем в своем фирменном стиле. Ее муж Уолтер Мостин, выдающийся психиатр, перенапрягся на работе; в июле он понял, что ему грозит нервный срыв, и, следуя иронической рекомендации «Доктор, исцели себя сам», прописал себе полный покой. Представления Уолтера о правильном отдыхе сильно разнятся с общепринятыми: вопреки устоявшейся традиции, Уолтер отнюдь не считает необходимыми физические нагрузки, утомляющие тело. Он уверен, что нужно, наоборот, максимально удалиться от всего, что вызывает желание заняться хоть чем-нибудь. Никаких полей для гольфа в окрестностях – иначе он, Уолтер Мостин, непременно соблазнится партией в гольф. И желательно, чтобы этот удаленный приют был у моря – тут уж искушений не возникнет, ведь Уолтера всегда тошнило от одной мысли о морской прогулке, и он не любит купаний. Однако заведение больнично-санаторного типа казалось ему кошмарным выбором, и он рассудил так: если Марджери найдет какой-нибудь заглохший или несостоявшийся морской курорт, где нет соблазна вовлечься в физическую либо умственную активность, это будет прекрасно. Ему хотелось на время превратиться в этакое дитя природы и восстанавливать душевные силы исключительно на подножном корму.

Марджери взялась за дело, проштудировала предложения об аренде в Кенте и Суссексе и буквально на второй день лихорадочных поисков наткнулась на восхитительный, уникальный в своем роде Айторп, где обнаружился дом, который Марджери сразу же сочла идеальным. Чутье у моей сестры отнюдь не женское, и вот этим-то чутьем она поняла, что дальше искать не надо, – и отправилась прямиком в Гастингс, к агенту недвижимости, у которого и арендовала «Сосны» на целый месяц, считая со дня, следующего за днем договора аренды. Она вернулась в Лондон тем же вечером, сообщила мужу, что тихая обитель найдена, назавтра с утра отправила в «Сосны» прислугу, а сама вместе с Уолтером поехала туда в тот же вечер. Две недели спустя Марджери написала мне, что процесс исцеления идет как нельзя лучше: Уолтер отринул апатию, сделался язвительным и сварливым – что есть явный признак возвращения к жизни. Уолтеру, писала Марджери, стало с нею скучно, ему хочется мужского общества, а я, шурин, как он изволил на днях проворчать, «вполне сгожусь». По этой причине не мог бы я приехать на пару недель? Точнее, я обязан приехать; она, Марджери, ждет меня в четверг. Четверг как раз и был; я катил в автомобиле от Айторпской узловой, прямая белая дорога забирала вверх.

Вот мы достигли вершины холма – и, как я и предполагал, пейзаж изменился совершенно. Заполняя все пространство до самого горизонта, передо мной лежало море; довольно крутой спуск вел через низменности, там и сям оживляемые цветущим дроком, к полоске невысоких скал, что обрамляли пляж. Возле них притулилась кучка коттеджиков с красными крышами; бросалась в глаза колокольня, коттеджиками окруженная. Скоро мы добрались до железнодорожного переезда, которым не пожелали воспользоваться курортники. Слева я увидел заброшенное здание станции, посадочную платформу, заросшую сорной травой, а также указатель. «Айторп и Колтхем» – значилось на нем, причем буквы были плохо различимы – их выбелило солнцем и ветрами. Мой разум отозвался на топоним «Колтхем» слабой вибрацией; где-то я уже слышал это название, только не мог вспомнить, откуда оно мне смутно знакомо. Между тем мы достигли развилки. Левый поворот привел бы нас на деревенскую улицу. Мы же свернули направо, и указатель сообщил нам, что до Колтхема всего одна миля. Мы преодолели еще, по моим прикидкам, фарлонга [18] два-три – и перед нами, отделенный от шоссе полем, через которое бежала давно не хоженая проселочная дорога, возник большой особняк благородных очертаний. Скопление тоненьких сосенок было исчерпывающим указанием: да, я прибыл по адресу.

Меня провели через просторный коридор (читатель, возможно, назвал бы его холлом), что как бы делил дом надвое; в нем же брала начало внушительная лестница на второй этаж. В дальней стене имелось французское окно, через которое можно было попасть прямо в сад. Однако дом был пуст; горничная предположила, что господа отправились на прогулку, а то и к морю. Жара еще и не думала спадать; я рассудил, что поиски сестры и зятя будут утомительны и лучше дожидаться их в доме. Попутно я подивился удачливости Марджери – надо же, отыскала настоящий санаторий, обитель полного покоя. Отсюда не видны были другие дома; абсолютно пустынные низменности охватывали дом с востока и запада подобно зеленой ленте, а впереди, меж дюн, в V-образном проеме дремотно мерцало море. С западной стороны имелась сравнительно недавняя пристройка – одноэтажный флигель. Флигель этот как раз сейчас давал желанную тень квадратному внутреннему двору, вымощенному камнем; здесь стояли низкие кресла и столик. Едва ли нужно упоминать, что это новое крыло было стилизовано под старину и казалось древнее, чем весь дом. Я заглянул в открытую дверь, что вела во двор, и обнаружил, что комната в западном крыле весьма просторна и приятна – потолочные балки, створчатые окна с некрупными ромбами рам; пол дубовый, голый – несколько ковриков не считаются, а у дальней стены, возле открытого очага – рояль. Крышка была поднята. К своему изумлению, я прочел название всемирно известной фирмы – «Баренштейн». И это тоже в духе Марджери, подумал я – арендовать дом в глуши и найти там баренштейновский рояль, будто только и ждущий, когда к нему прикоснутся ее чуткие пальцы; а в придачу к роялю еще и великолепную комнату. Я успел отметить, какая там царит прохлада – пожалуй, даже преувеличенная; нет, было положительно холодно. Однако в этот миг раздались знакомые голоса, и я шагнул с порога комнаты на древние камни дворика.

Уолтер определенно уже ничем не напоминал человека, близкого к нервному срыву, каким он был две недели назад. Его лицо покрылось бронзовым загаром, щеки покруглели; он двигался твердой походкой и говорил тем зычным, уверенным голосом, коему столь часто удавалось обнадеживать страждущих.

– Уверяю тебя, милая, – грохотал Уолтер, – что наши пять чувств обманывают нас не время от времени, о нет – это давно вошло у них в обычай. А, вот и он. Добро пожаловать, Тед, дружище. Ты прибыл в края, до которых еще не добралась цивилизация; здешней оторванности от мира я премного обязан моим выздоровлением. Ведь почему изнашиваются нервы? Потому, что человек беспрестанно на что-нибудь отвлекается, чем-нибудь интересуется. Скука – вот панацея для нервов. Никогда в жизни мне не было так скучно – зато я теперь совершенно другой человек.

Марджери рассмеялась.

– Хотела бы я знать, сколько раз ты внушал своим пациентам обратное, – произнесла она и добавила как бы между прочим: – Тед, ты уже видел баренштейновский рояль? Тебе такая удача и не снилась, верно? Однако, Уолтер, ты ничего не перепутал? Ты ведь всегда утверждал, что надежда есть даже для филателиста. Ладно, забудь. Быть последовательным – это не про тебя; значит, я не дам развития этой теме. Так что ты говорил про лживые пять чувств?

– Сама посуди, милая. Взять, к примеру, глаза. Если некий дом находится в полумиле от тебя, глаза станут уверять, будто его высота – четверть дюйма. Если ты сидишь в купе стоящего на станции поезда, а другой поезд проезжает мимо, глаза скажут, что ты сама движешься в противоположном направлении. То же самое с обонянием и вкусом. С закрытыми глазами ты не можешь понять, зажжена ли твоя сигарета. А вспомни про осязание; где жар, где холод – разве оно скажет тебе? Если ты дотронешься до холодного металла, твои пальцы обожжет как огнем. Да и я в этом плане от тебя недалеко ушел. Может, со мной дела обстоят еще хуже. Мои чувства, в частности, внушают мне, что в гостиной с роялем чертовски холодно, а термометр показывает шестьдесят пять градусов [19]. Я страдал неким расстройством, связанным с субъективными ощущениями, – только и всего; поэтому мои глупые чувства и внушили мне мысль про холод. А термометр говорит о тепле. Короче, чувства, как я уже заметил, обманывают нас с завидным постоянством. Лжецы!

В этом монологе я уловил обычную для Уолтера горячность – и даже нечто большее, чем горячность. Определенно, моего зятя огорчало такое расхождение между его ощущениями и мнением термометра.

– Знаешь, Уолтер, а я на стороне твоих чувств, – сказал я. – Поклясться могу, что и мне эта комната показалась ужас какой холодной; я только что из нее вышел.

Уолтер метнул быстрый взгляд на Марджери и лишь потом выдал:

– Ну вот, новая партия лжецов! Очередной пример обмана со стороны чувств.

Сказано было с интонацией, означающей желание закончить дискуссию. С того момента наша беседа стала несвязной и тривиальной, а вскоре Марджери и вовсе ее прервала, заявив, что намерена искупаться до ужина, а мы вольны поступать как знаем. Через малое время она появилась вновь – в сандалиях и халате поверх купального костюма, ибо между садом и коротким спуском к пляжу лежала только полоска пустынной низменности. Марджери потребовала, чтобы я проводил ее хотя бы до V-образного проема меж дюн, причем по обыденности ее тона я догадался: моя сестра имеет мне что-то сообщить. И точно: едва мы удалились на достаточное расстояние, как она заговорила:

– Сам видишь – Уолтеру гораздо лучше. До сих пор терапия бездействием давала превосходные результаты, но сегодня снова началась эта кошмарная умственная активность – начиная с обеда Уолтер уже раз двадцать упоминал о странном холоде в комнате с роялем. Он твердит, что ощущение сугубо субъективное. Но мы с тобой оба знаем его, и нам ясно: Уолтер считает, будто западное крыло… будто там… нечисто. Да ведь ты тоже это почувствовал, судя по всему.

– Мне так показалось; только учитывай, что я шагнул в гостиную прямо из дневного пекла. Ну а раньше Уолтер не говорил про холод?

– Нет, и по одной простой причине: он не заходил в эту комнату. С момента нашего приезда и до сегодняшнего утра она была заперта. Садовник, он же смотритель, заверил нас, что владелец дома хранит там разные вещи и что дверь открывать не велено. Уолтеру и дела не было до этой комнаты, а сегодня утром он вдруг заявил садовнику: это, мол, бред – держать самую большую комнату запертой; тащите-ка сюда ключи. Дентон – так зовут садовника – мямлил что-то об ослушании, но Уолтер не отступал, и ключи были ему выданы. Посторонних вещей в комнате не обнаружилось; я даже съездила в Гастингс к агенту. Оказалось, ничего такого владелец не приказывал. Что бы это значило?

– Лишь то, что этот ваш Дентон – лентяй; ему неохота было проветривать и убирать в большой комнате перед вашим приездом, а после отъезда снова наводить порядок. Возможно и другое: владелец дома не хотел прямо запрещать вам играть на рояле, но надеялся, что вы и сами не станете. И насчет холода все объяснилось – еще бы холоду не быть, когда комната так долго стояла запертой. Кстати, когда в этом доме жили люди – ну, до вашего с Уолтером приезда?

– Не знаю. Агент сказал, что дом не сразу стали сдавать в аренду, а мне самой его история не интересна; я хотела только поскорее снять жилье для Уолтера.

Пока Марджери выдавала эту тираду, взгляд ее живых карих глаз скользил вокруг моей головы – смотреть мне в лицо она не решалась.

– Не лукавь, Марджери, – произнес я. – Взгляни-ка мне в глаза. Ты ведь сама пару минут назад призналась, что Уолтер чувствует в этой комнате нечто странное. А что думаешь ты?

Карие глаза устремили взор прямо на меня.

– Я думаю, что странен весь дом. Бывает, я внезапно отрываюсь от книги или газеты – мне кажется, будто в комнате кто-то есть. По-моему, такое же случается и с Уолтером. Только у него это связано не со зрением. Он слышит звуки, а потом обнаруживает, что звуков никаких не было; точно так же, как я обнаруживаю, что я в комнате одна. Мы с ним все время начеку, только я озираюсь, а он прислушивается. Ничего ему про это не говори. Ему противна сама мысль о вещах, не могущих быть уловленными органами чувств – хотя чувства, по его словам, вечно нас обманывают. Просто, едва эту комнату отперли, Уолтер находится в противоречии с самим собой.

– Ах, Марджери, остановись! – воззвал я. – Помнишь, тридцать лет назад в нашей детской урчали водопроводные трубы? Ты знала наверняка, что это стонет убиенная женщина. Так меня запугивала, что я едва с ума не спятил. Теперь я взрослый – мне твои страшилки нипочем. Ты ничего не видела, Уолтер ничего не слышал; не видел того глаз, не слышало ухо [20]. Не надо воображать небывалое; воображение повинно в половине всех проблем. Иди поплавай всласть, и пускай морская вода смоет с тебя страхи.

Марджери взглянула на меня, и целую секунду я был уверен, что в ее глазах скрыто беспокойство. А потом оно исчезло.

– Морской воде не смыть радости от твоего приезда, – произнесла Марджери и побежала вниз по тропинке к пляжу.

Я возвращался через сад и все думал: как непохоже это на Марджери – отдаться во власть смутных впечатлений или навоображать себе всякого про обычный дом, ведь она всегда была свободна от мнимых тревог и страхов (приснопамятный эпизод с урчащими трубами – единственный в ее биографии). Еще более странно, что подобные чувства захватили Уолтера (если, конечно, Марджери на его счет не ошибается). Впрочем, она явила здравомыслие, когда попросила меня не заикаться Уолтеру про ее ощущения, не давать поводов для дискуссии на эту тему. Как бы то ни было, моя сестра либо заметила, либо выдумала, что мужу ее тревожно, а вскоре я понял, что и Уолтер отнюдь не слеп к нехарактерному для своей жены состоянию.

Когда я вернулся, оказалось, что Уолтер у себя в комнате, и я решил посидеть во вновь отпертой гостиной, тем более что на просторном столе уже были разложены мои книги и бумаги – знак, что стол отдан в мое распоряжение. Я тогда писал мемуары, находя этот процесс чрезвычайно занимательным, вопреки мрачным сомнениям в том, что сами мемуары займут хоть какого-нибудь читателя. Рояль помещался чуть поодаль от письменного стола, клавишами ко мне; между ним и мною, слева от меня, было открытое окно с видом на сад. В комнате по-прежнему царила прохлада, но я быстро позабыл и о ней, и обо всем остальном, кроме моей приятнейшей работы.

Не могу сказать, сколько времени я провел за мемуарами, когда вдруг – я как раз перевернул страницу, чтобы перенести туда одно примечание, – я резко вспомнил, где нахожусь, и со всей отчетливостью осознал, что нахожусь здесь не один. Я поднял глаза: за окном, сверля взглядом рояль, стоял какой-то человек. Это длилось пару секунд; затем человек повернул голову и увидел меня. Наверное, подумалось мне, он сразу не заметил, что в комнате кто-то есть, ибо тотчас коснулся шляпы и ушел бы, не окликни я его.

– Вам что-нибудь нужно? Вы – Дентон?

– Да, сэр. Я… я только хотел убедиться, что в комнате порядок.

И он поспешно удалился.

Однако это мое чувство – будто я не один – вызвал вовсе не Дентон, что я и осознал с недоумением. Никакого отношения к Дентону чувство не имело. Вдобавок (спросил я себя, глядя Дентону вслед) какого дьявола этот садовник заглядывает в окно, да еще и объясняет свои действия беспокойством о порядке? Он таращился на рояль; неужели вообразил, что ценный инструмент может пострадать?

Я пытался снова погрузиться в работу, но настрой был утерян. В комнате по-прежнему чувствовалось постороннее присутствие, и оно-то стояло между мной и страницами мемуаров. Периодически я все же заставлял себя сосредоточиться, но мысль ускользала, и сразу же, по велению подсознания, мои глаза начинали обшаривать комнату. За моей спиной – ничего; сбоку – тоже. Но вот я поймал себя на том, что таращусь (не под заразным ли влиянием Дентона?) прямо на рояль, как если бы предмет моих поисков незримо присутствовал именно там. Черная лаковая поверхность, подобно зеркалу, отражала мой стол, белые клавиши мерцали, оттененные роскошной чернотой. А в следующее мгновение я увидел, что не все они неподвижны: они вдавливались то по три-четыре одновременно, то по одному, но очень быстро и упорядоченно, словно под прессом чьих-то пальцев.

Я даже не надеюсь подобрать слова для того, чтобы в полной мере донести до читателя мое любопытство и недоумение. Зачарованный, я глядел на эти необъяснимые движения, а мой разум безмолвно вопил в ужасе перед невидимой их причиной. Затем столь же внезапно, как и начался, фантастический спектакль завершился – но сущность не исчезла. И вдруг послышались шаги снаружи. Вошел Уолтер.

– Марджери здесь? – осведомился он. – Нет? Значит, это ты музицировал, Тед?

– Чувства-обманщики, – отвечал я. – К роялю я и не прикоснулся.

С минуту мой шурин глядел на меня в замешательстве.

– Поклясться могу, что слышал игру на рояле, – заявил он.

Я уже решил про себя: ни словечка Уолтеру о том, что мне привиделось; я уже и сам, как это ни фантастично звучит, не был уверен, что наблюдал нечто необыкновенное. И все-таки в глубине сознания сохранялось жгучее любопытство, а еще глубже – страх, который сильнее разума.

Вечер мы провели почти нормально; Уолтер объявил о необходимости завтра же ехать в Гастингс с тем, чтобы подстричь волосы, а также омрачил часы нашего досуга намерением непременно пригласить на ужин айторпского викария.

Мы разошлись по спальням довольно рано. Сонливость навались на меня, и я не заметил, как уснул. Проснулся же я, притом резко, потому, что подсознание дало мне ответ на вопрос, чуть-чуть встревоживший меня накануне, а именно, откуда мне знаком топоним Колтхем. Ну как же! Около года назад здесь, в Колтхеме, городке по соседству с Айторпом, произошло жестокое убийство, которое и по сей день числится среди неразгаданных тайн криминальной хроники. В этих краях делили кров две пожилые незамужние сестры, и вот одну из них нашли на полу гостиной – бедняжка была задушена. Предполагалось, что убийца намеревался ограбить старушку, да его кто-то спугнул, потому и шкатулка с тридцатью или сорока фунтами так и осталась стоять в выдвинутом ящике комода. Других подробностей я вспомнить не сумел, но решил утром отправиться в Колтхем и разузнать, в каком конкретно доме случилась трагедия, – ибо у меня разыгрался аппетит к ужасам, тот самый, что таится в каждом из нас.

Наутро Марджери с Уолтером уехали в Гастингс, а я, исполняя свой план, направил шаги в Колтхем. Там я нашел унылую кучку коттеджиков, что лепились на границе низменности, и решил с внезапной уверенностью, будто один из них, самый заметный, с табличкой «Сдается внаем», был бы подходящим местом преступления. И тут же я увидел Дентона – он шел мне навстречу по узкой улочке.

– В котором из домов год назад совершилось убийство? – спросил я.

Дентон уставился на меня и трудно сглотнул – я заметил движение его кадыка. Затем он указал на дом с табличкой об аренде.

– Вот в этом самом, сэр.

– А как звали пожилую леди? – продолжал я.

– Мисс Эллершоу, – отвечал Дентон, после чего покинул меня почти в той же поспешной манере, в какой накануне ретировался от окна.

Гордясь собственной проницательностью, я отправился домой. Мои сестра и зять (свежеподстриженный и с обновленным самоуважением) вернулись около часу дня, и Марджери заявила, что намерена написать несколько писем, пока не обрушилась невыносимая дневная жара.

– Безнадежно просроченные счета, – вздохнула она. – Нет им числа, да еще вот арендная плата за следующие две недели – внести следовало два дня назад. Ничего: я отправлю деньги самому владельцу – или владелице? – а не агенту, и выгадаю целый день.

И правда, вскоре ясное сияние солнца сменилось экстраординарной духотой. Небо заволокли тучи. Они копились целый день, пока не достигли той степени плотности, которая предвещает шторм. Марджери удалилась в гостиную с роялем, чтобы разобраться с делами, Уолтер заснул во внутреннем дворике, а я, оставив его одного, прошел к сестре, главным образом в поисках прохлады.

При моем появлении Марджери вздрогнула.

– Как же я хотела, чтобы меня кто-нибудь отвлек, – выдала она. – Меня давно тянет заглянуть в буфет – вон в тот, который рядом с роялем. Извини, Тед, я спутала твои бумаги; но ты их разберешь во время моей передышки.

Так оно и было: неоконченные письма, конверты с адресами и счета лежали на столе вперемешку с моими записками. Приводя свой архив в порядок, я случайно увидел чек – тот самый, на оплату аренды. Он был на имя мисс Эллершоу. А еще я прочел выведенные рукою моей сестры строки: миссис Мостин, дескать, «весьма сожалеет, что не смогла раньше отправить чек на оплату двух недель аренды»…

Итак, мисс Эллершоу – владелица «Сосен»; обе мисс Эллершоу, одна из которых была убита, жили под одной крышей. Но где эта крыша? В Колтхеме, в доме, на который указал мне Дентон, – или…

Неровный ход моих мыслей прервала Марджери.

– Какое разочарование! – воскликнула она. – В буфете пусто, если не считать странички из песенника, и что, как ты думаешь, это за песня? «Дом, милый дом»! Можешь смеяться, но мелодия – прелесть. Прямо сейчас ее и сыграю, а потом уж вернусь к бумагам.

Я сидел у окна, выходящего в сад; мне был хорошо виден Дентон – он собирал сладкий горошек. Едва звуки старинной мелодии устремились в окно, как Дентон выронил корзинку и заткнул уши. И тотчас я понял, что в комнате, помимо нас с сестрой, присутствует кто-то третий. Марджери прервала мелодию на второй строке, обернулась и вперила в меня взор.

– Что это здесь такое, Тед? И что…

Из дверного проема на нас глядел Уолтер, которого я считал спящим.

– А, так это ты играла, Марджери, – протянул он. – Тогда порядок.

Эмоции наши переплелись, и все отчетливее становилось общее для нас троих понимание того, что в комнате присутствует нечто порожденное вовсе не вечным жужжанием жерновов жизни, а явившееся из серых туманов приграничья. Такая-то сущность и находилась в комнате, и ни ко мне, ни к Марджери, ни к Уолтеру она отношения не имела; невидимая, она черпала силы из того факта, что мы трое признаем ее наличие. Каждый по-своему, мы трое в тот миг абсолютной и ужасной тишины питали эту сущность.

Морок был уничтожен бормотанием. Я пробормотал что-то о беспорядке в бумагах, Марджери пробормотала извинения и обещания все исправить, если только ей будет позволено. Кризис миновал; лучшего объяснения я дать не могу.

Между тем тучи сгущались. Море приобрело свинцовый оттенок, воздух замер. Примерно в половине одиннадцатого мистер Бёрд, оказавшийся обворожительным гостем, пожелал нам доброй ночи; я вышел проводить его, открыл дверь – и мы с ним будто заглянули в колодец непроницаемого мрака. Я понял: такая возможность вряд ли еще представится; заверил мистера Бёрда, что мне необходимо подышать на сон грядущий, потому я и провожу его до самой деревни, вот только возьму фонарь. Едва мы вышли, я заговорил безо всяких экивоков.

– В прошлом году в Колтхеме случилась ужасная трагедия, – начал я. – Дентон указал мне дом, где она имела место.

Мистер Бёрд застыл как вкопанный.

– Дентон указал вам дом? – переспросил он.

– Да, но, возможно, он ошибся. Я буду вам очень признателен, мистер Бёрд, если вы подтвердите или опровергнете мою догадку. Итак: убийство произошло в «Соснах», верно? Мои сестра и зять ничего об этом не знают и, я надеюсь, не узнают. Сам я нынче случайно выяснил, что Марджери платит ренту мисс Эллершоу – а ведь такую же фамилию носила и убитая леди, правда? Еще я рискну предположить, что жестокая сцена имела место в комнате, рядом с которой мы провели сегодняшний вечер.

Мистер Бёрд с минуту молчал.

– Я не могу опровергнуть ваши предположения, – заговорил он. – Да и прямой отказ отвечать вам – тоже не выход. Вы не ошиблись. Понятно, почему Дентон солгал вам насчет места убийства – мисс Эллершоу не хочет больше жить в этом доме, но хочет сдавать его внаем, если же станет известно, что здесь убили человека, она потеряет потенциальных арендаторов, и Дентон это понимает. Я в свою очередь тоже вас кое о чем спрошу. Почему вам кажется, что мисс Эллершоу убили именно в этой комнате?

Я колебался: рассказать ему или нет о ряде странных впечатлений, что множатся вокруг комнаты с роялем? В итоге я решил помалкивать.

– Из-за одного инцидента, – произнес я. – Дентон сказал моей сестре, будто бы есть распоряжение владельца не открывать эту комнату, дабы арендаторы ею не пользовались.

– Вполне объяснимо, – кивнул мистер Бёрд. – У тех, кто тогда находился в доме, с этой комнатой связаны кошмарные воспоминания. Больше вы ничего странного не заметили?

– Вроде бы нет, – выдал я. – Засим я пожелаю вам доброй ночи. Дальше не пойду с вами – оставшаяся часть пути освещена.

К моему возвращению Марджери с Уолтером поднялись к себе в спальню. Во дворике, где мы сидели после ужина, еще горела лампа. Туда я и прошел: ложиться спать не хотелось, ведь нервы мои, раздраженные неизбежной грозой, были подобны натянутым струнам. Боялся ли я, что на свет выползет страшная правда о случившемся в комнате с роялем, что мне будет видение? Нет, страх улетучился, и я, перебирая в уме намеки на истинный ход событий и сигналы из туманного приграничья, ощущал одно только острое любопытство. Я воображал себе мисс Эллершоу: вот она сидит за роялем, а вот вокруг ее шеи затягивается удавка. Наверное, мисс Эллершоу играла мелодию «Дом, милый дом»; да, не иначе. Дентону было хорошо ее слышно из сада. А потом обрушилась тишина – полная, если не считать пары-тройки судорожных вдохов конвульсирующего тела, да и те больше походили на шелест листвы. Вскоре обнаружилось и самое тело – возможно, первым, кто узнал о не раскрытом до сих пор преступлении, стал именно Дентон. Стоит ли удивляться, что нынче обрывок мелодии, который наиграла Марджери, ввергнул беднягу садовника в такой шок?

Ночь была абсолютно безветренная; ни в доме, ни вне его не чувствовалось даже слабого дыхания жизни. От тишины у меня звенело в ушах. И вдруг из комнаты, под стеной которой я сидел, раздались еле слышные, но отчетливые звуки рояля. Были проиграны два такта, и включился голос – тоненький, дрожащий, он затянул песню. Беспощадное, неодолимое любопытство подавило во мне все доводы рассудка; взяв лампу, я открыл дверь и вошел в комнату с роялем. Лампа лила яркий свет, мерцали клавиши – но комната была пуста. Однако мелодия не оборвалась – ее вели слабые касания чьих-то пальцев, ее продолжал тянуть нетвердый голосок. Я пригляделся внимательнее: так и есть, клавиши вдавливаются и возвращаются в исходное положение. И тотчас поднял змеиную головку страх, который до сих пор лежал, свернувшись кольцом, в моем разуме. Я будто окаменел, застигнутый, завоеванный им в первой же атаке.

Тем временем возле рояля сгущался серый туман. Мгновение – и аморфное сделалось твердым, и вот уже спиной ко мне сидит сухонькая седовласая женщина. Пение и музыка прервались, старушка вскинула руки к горлу, пальцы ее скрючились; несколько секунд борьбы – и она обернулась, и я увидел ее раздутое багровое лицо, разинутый рот, выпученные глаза. Голова дернулась и бессильно повисла; тело качнулось взад-вперед и сползло с табурета на пол. Ослепительный свет проник в комнату через незанавешенные окна, и мне предстала бледная потрясенная Дентонова физиономия, прижатая к стеклу с наружной стороны. Судя по всему, Дентон не думал, что я нахожусь в комнате. Его взгляд был прикован к роялю. Почти сразу вслед за молнией грянул чудовищный гром. Гроза все-таки разразилась.

К этому моменту мы с Дентоном уже таращились друг на друга; в следующий момент он исчез, до меня донеслись только звуки его шагов – он бежал прочь по садовой дорожке. Мне самому тоже с лихвой хватило впечатлений; себя не помня от страха, я покинул комнату. На пороге я задержался. Очередная молния вспорола мрак, и я успел разглядеть, как Дентон мчится через низменность прямо к краю мелового утеса. А потом обрушился ливень – целая стена шипящей воды. Лампа моя погасла, и я, замирая в промежутках между вспышками молний, двигаясь при их свете, кое-как пробрался в свою спальню.

Небывалая буря все бушевала, грохот не давал уснуть; перед рассветом я, все еще не сомкнувший глаз, дрожал в постели от явленного мне ужаса. Но с первыми лучами буря утихла, я наконец-то погрузился в глубокий сон, а проснулся навстречу безмятежному, полному свежести солнечному утру. Невыносимая тяжесть предыдущего дня (не только физическая) куда-то делась. Атмосфера в доме была чиста, как бриз морской, – в том числе и в комнате с роялем, где накануне я наблюдал жуткий спектакль. Признаюсь, чтобы удостовериться в этом, чтобы переступить порог, мне пришлось собрать все свое мужество. Мной овладела необъяснимая внутренняя убежденность (заодно с нежеланием докапываться до ее причин) в том, что грязь трагедии отныне смыта.

Марджери и Уолтер еще спали; дожидаясь, пока они сойдут вниз, я бродил по саду и вдруг увидел, что ко мне по мощеной дорожке приближается викарий.

– Ужасное несчастье, – начал он. – Полчаса назад рыбаки нашли тело Дентона. Бедняга лежал в воде под обрывом, голова была размозжена – не иначе, он сорвался с утеса.

Теперь предоставлю читателю интерпретировать события сообразно с его личным вкусом, связывать или не связывать с ними изложенные здесь факты, как-то: мисс Эллершоу, старшую из двух сестер, которые жили в «Соснах», обнаружили задушенной на полу возле рояля в комнате, выходящей в сад; младшая сестра за считаные минуты до трагедии слышала, как старшая поет «Дом, милый дом» под собственный аккомпанемент; убийца так и не был найден. Еще один факт: той памятной ночью я видел Дентона приникшим к окну, а вскоре – бегущим через низменность к утесу, у подножия которого поутру выловили из моря его труп.

Однако, помимо фактов материальной природы, мы имеем дело с впечатлениями. Три персоны, независимо друг от друга, воображали, будто в комнате с роялем нечисто. Одна из этих персон постоянно была готова увидеть нечто; другая считала, что в комнате царит неестественный холод, и слышала игру на рояле, к которому никто не прикасался. Третья персона – ваш покорный слуга – не сомневалась, что видела и слышала нечто необъяснимое. О впечатлениях Дентона мы судить не можем – нам о них ничего не известно, как и о том, была ли его смерть случайностью, или же он увидел или услышал нечто побудившее его свести счеты с жизнью.

В конце добавлю: Уолтер и Марджери оба признали, что в комнате с роялем им больше ничего не мерещится – никаких чуждых сущностей; и что это чувство прошло с той ночи, когда погиб Дентон. Уолтер все норовил списать наши впечатления на нервное расстройство, вызванное близкой грозой небывалого размаха. Я выждал, пока мой зять совсем поправится и вернется к врачебной практике, и лишь тогда рассказал ему и Марджери об увиденном в ту ночь мною – и, возможно, Дентоном.