Самолет постепенно начал снижаться.

На экране перед моими глазами высветилось наше местоположение в реальном времени. Значок самолета в центре экрана оставался неподвижным, направленный вверх, а сама карта медленно ползла вниз. Я перевел время на восемь часов вперед по японскому времени. Вечер превратился в день, ничем не примечательная последняя декада сентября стала последним днем Серебряной недели.

Я не был на родине десять лет, с тех пор как покинул Японию в восемнадцать лет.

На коленях у меня лежал рисунок: подарок Орианны. На бумаге для рисования карандашом был написан портрет Холли, ее безмятежно спящее лицо.

– Не забывай о маме, – сказала десятилетняя Орианна, передавая мне рисунок.

Как я мог забыть? И Холли, и Орианну. И то событие, свидетелем которого я стал на дублинском побережье. Как всего за два месяца я впервые в жизни поверил в существование Бога.

1

Мрачное небо остается мрачным, даже если отражается в голубых глазах.

– Говорят, когда человек умирает, его душа превращается в бабочку и улетает, – тихо сказала Холли, тяжело дыша. Она лежала на кровати и смотрела в окно.

С каждым днем силы ее убывали, а в глазах отражались низкие тучи, распространявшиеся бесконечно. Середина сентября – в это время во многих городах Японии спасаются от жары, включив кондиционеры на полную мощность. Но здесь, в Ирландии, которая находится на широте выше, чем Хоккайдо, откроешь окно и почувствуешь приятную прохладу. Дом Холли располагался в городской черте Дублина, но находился на расстоянии от даунтауна, поэтому тут было нешумно, и Холли могла проводить свои последние дни в умиротворении и спокойствии. По крайней мере, с точки зрения окружающих ее условий.

– А что говорят в твоей стране?

– Что душа перерождается в человека или в другое живое существо, или в Будду.

– Но, Кадзума, разве Будда – это не человек, который создал буддизм?

– Простите, но я не очень хорошо разбираюсь в религии.

После окончания обучения сестринскому делу в местной академии я уже пятый год работал медбратом. Шел девятый год, как я уехал из Японии, и всякий раз, когда становился свидетелем глубины веры ирландцев, я испытывал стыд за отсутствие у меня религиозности. Конечно, если б мне сказали: «Напиши граффити на могилах или брось камень в статую Будды», я, наверное, не смог бы этого сделать, но на этом моя вера и заканчивалась.

Холли появилась в хосписе, где я работаю, два месяца назад. Она пробыла там месяц, а затем выбрала провести оставшееся ей время со своей единственной дочерью Орианной. Так что было принято решение оказывать ей терминальный уход на дому. На меня были возложены функции приходящего медбрата, и я посещал ее пять раз в неделю.

– Когда я умру, то, наверное, стану Холли голубого цвета.

Я не мог понять, что она имеет в виду. Ее звали Холли (Holly). Я пожал плечами, а она слабо улыбнулась и повторила:

– Холли блю. Так называется моя самая любимая бабочка. Бабочки светло-голубого цвета, – объяснила она, – которые собираются на остролистых падубах, или холли.

– Вам они нравятся из-за вашего имени?

Лежа на подушках, Холли покачала головой. Во время лечения она потеряла волосы, а сейчас они отросли на несколько сантиметров.

– Открой скетчбук, который лежит там.

Она показала на стол, за которым раньше работала. Холли была журнальным и книжным иллюстратором. После смерти мужа она воспитывала Орианну одна, но, после того как полтора года назад у нее обнаружили миелому, перестала принимать заказы на работу.

Я взял в руки скетчбук и перелистал его белые страницы. Вскоре увидел бабочку, севшую на ветку, расправив крылышки. Рисунок углем на всю страницу альбома, настолько подробный, что его можно было спутать с черно-белой фотографией. Блестящие, похожие на бисер глаза, чешуйки, покрывающие крылья, – все было воспроизведено наилучшим образом. Судя по ветке дерева, на которую села бабочка, это был остролистый падуб.

– Эта бабочка, которую называют Холли блю?

– Да. Вроде бы она встречается не только в Ирландии, но и в твоей стране тоже.

– И в Японии?

Я снова посмотрел на рисунок. Судя по размеру ветви и листьев, бабочка была, наверное, с ноготь большого пальца. На крылышках у нее не было какого-то специфического узора, только их края были закрашены темным. Я попытался представить, как эта часть крыльев в темной рамке выглядит в цвете. Светло-голубой цвет, о котором говорила Холли.

– Рурисидзими[54]?

У меня вырвалось японское название, и Холли кивнула.

– Женщина, которая рассказала мне про эту бабочку, называла ее этим именем.

– Вам рассказала о ней японка?

– Женщина по имени Тиэ, энтомолог. Она случайно зашла на мою выставку, которую я проводила, арендовав второй этаж ресторана четыре года назад. Она и рассказала мне о существовании бабочки, у которой было то же имя, что и у меня. Сказала, что это ее самая любимая бабочка. Однажды в детстве, по дороге из школы, она, забыв обо всем, погналась за ней, споткнулась, упала, скатившись по склону, и получила серьезную травму. Услышав об этом, я подумала, насколько красива эта бабочка. И потом поискала ее в смартфоне.

И, увидев на экране, какого потрясающего цвета была бабочка, Холли сразу же влюбилась в нее.

– И с того момента «голубая Холли» стала и моей самой любимой бабочкой. Ты знаешь, что у нас во дворе посажен маленький падуб?

– Да, вон там.

Небольшое деревце росло вдоль дорожки из гравия, как раз в том месте, которое было видно из-за ее рабочего стола.

– Я посадила его четыре года назад. Сразу после того, как узнала об этой бабочке.

– А «голубая Холли» прилетала сюда?

– Пока нет, ни разу, – сказала она, сжав свои бесцветные губы.

Тут в прихожей раздался звонок. Звук бегущих шагов по холлу. Дверь в комнату резко распахнулась, и в нее вбежала Орианна; на плечах у нее был ярко-розовый школьный рюкзак.

– С возвращением, Орианна.

Не вставая с кровати, Холли улыбнулась ей. Орианна светло улыбнулась ей в ответ. На девочке была надета вязаная шапка, хотя сейчас и не зима, – ее волосы выросли только на несколько сантиметров.

Когда Холли вернулась домой после хосписа, Орианна отрезала себе волосы хозяйственными ножницами. Срезала почти наголо свои очаровательные светлые локоны длиной до лопаток.

– Если ты не одна такая, то и стесняться нечего.

Увидев это, Холли потеряла дар речи и закрыла лицо дрожащими руками. Сквозь ее пальцы проглядывали расширившиеся глаза, ее дыхание было мелким, но вскоре оно успокоилось, и Холли протянула свою руку к лицу дочери.

– Вспоминаю, какой ты была, когда родилась…

Она взяла лицо дочери в свои ладони, как будто действительно видела ее впервые родившейся в этот мир.

– Но ты уже выросла, не надо было так делать.

– Кадзума, ты видел мамин рисунок?

Орианна вытянулась и заглянула в альбом, который я держал в руках; я почувствовал ее дыхание на своей кисти. Когда я выполнял работу медбрата в хосписе, и Холли, и Орианна называли меня «мистер Иинума». Но с тех пор как Холли перешла на домашний терминальный уход, я стал Кадзумой.

– Я смотрел рисунок любимой бабочки Холли.

– Кадзума, ты бы попросил маму нарисовать твой портрет, когда она поправится.

Орианна рассмеялась, будто подшучивала надо мной. Я не смог тут же сделать правильное выражение лица и скрыл его, погладив себя ладонью по щеке.

Орианна не знала ничего о терминальном уходе. О том, что ее тридцатишестилетняя мать может прямо сейчас покинуть этот мир. Кажется, Холли сказала, что хоспис, в котором она провела какое-то время, – это «новая больница», а переход на домашний терминальный уход назвала возвращением домой для лечения болезни, от которой она пошла на поправку.

– Поэтому, Кадзума, я и тебя попрошу.

Но действительно ли это было правильно? Время расставания с матерью неумолимо приближалось, а Орианна была к этому совершенно не готова. Когда Холли вернулась домой, выписавшись из хосписа, Орианна собрала полевые цветы, сделала красивый букет и передала его Холли со словами: «С выпиской из больницы». Девочка была уверена, что болезнь матери пройдет, и сейчас она улыбалась, не сомневаясь в этом ни минуты. Всякий раз, когда я видел, как она улыбается, вспоминал плакаты-объявления о розыске пропавших. Их невинные улыбающиеся лица, не подозревающие о том, что с ними дальше случится…

– Когда мама начнет работать, я, наверное, смогу ей помогать хоть немного. – Орианна встала рядом с постелью матери и взяла ее за руку. – Я стараюсь, чтобы все вышло как надо, и теперь, сделав уроки, упражняюсь в рисовании. У меня стало гораздо лучше получаться.

– Я давно знаю, Орианна, что у тебя хорошо получается.

Не только Холли, но и я знаю это. Вне всяких сомнений, Орианна унаследовала от матери талант к рисованию. Наверное, никто не сможет угадать возраст художницы, посмотрев на рисунки Орианны. Уверенная рука с филигранной точностью и деталями, доставшаяся ей от матери, честные и прямые картины без лишних украшательств. Глаза воспринимали их без всякого сопротивления, оставляя в мозгу точно такой же образ. Разумеется, по сравнению с работами Холли, которая свыше десяти лет занималась иллюстрациями, в рисунках Орианны было что-то детское. Но в этой детскости чувствовалось: она постепенно уйдет, и ей на замену придет техника.

– Чтобы я смогла помогать маме в работе, надо, чтобы у меня стало получаться еще лучше.

– Да, Орианна.

– Последнее время я часто вспоминаю папины слова. Помнишь, он говорил: «Если тонешь в море, нет смысла самой тянуть себя за руку»? Так что, мама, не стесняйся сказать, что у тебя много работы, я тебе помогу.

Ее отец, работавший в компании, производящей ирландские народные музыкальные инструменты, умер шесть лет назад. Я не спрашивал, Холли рассказала сама: это случилось в тот день, когда они всей семьей отправились в туристическое место на западе страны, чтобы показать Орианне скалу Мохер. Девочке тогда было четыре. Когда они шли по уступу скалы, пожилой мужчина оступился и столкнулся с отцом Орианны, тот упал в находящееся далеко внизу море и погиб. Я тоже один раз взбирался на скалу Мохер. Вероятно, там хотели сохранить естественные природные условия, поэтому вдоль высокой отвесной скалы не было никаких ограждений. Достаточно одного взгляда, чтобы понять, насколько это опасно, и действительно, в год происходит свыше десяти инцидентов со смертельным исходом. Как сказала Холли, старик, столкнувшийся с отцом Орианны, приехал на скалу Мохер, чтобы показать ее своей внучке. Эта внучка была еще меньше Орианны и, похоже, не поняла, что случилось у нее перед глазами.

2

Прошел сентябрь, перевалил за вторую половину октябрь. Тюлевая занавеска окрасилась в темные тона. Издалека иногда слышался шум автомобильных двигателей и больше ничего, кроме звуков от карандаша в руке Орианны. Она сидела за рабочим столом Холли, зацепившись обеими ногами за ножки стула, и делала домашние задания. Волосы у нее росли быстрее, чем у матери, и сейчас уже закрывали уши где-то до половины. Со спины она казалась похожей на субтильного мальчика.

– Кадзума, а почему ты стал медбратом? – спросила Холли, приподнявшись на постели. За этот месяц с лишним она резко похудела: и лицо, и тело.

– Мой отец – врач-парамедик. Вот у меня и возник интерес к медицине.

Последнее было ложью. Я решил посвятить себя медицине, потому что в третьем классе средней школы совершил непоправимое. По моей вине в этом мире стало меньше на одну человеческую жизнь. Исправить это было невозможно. Тогда я решил по крайней мере стать тем, кто будет спасать людей. Мне нужно было это сделать.

– А ты не думал стать врачом, как отец?

– Я оставил эту идею, узнав, насколько высока стоимость обучения.

Тоже ложь.

За год до случившегося, в весенние каникулы, когда я перешел во второй класс средней школы, моя мать погибла в ДТП. В ночь, когда случилось происшествие, ее с тяжелыми травмами привезли в больницу, где работал мой отец. Именно он оказывал ей помощь. Мать умерла той же ночью. Я, школьник, обвинял отца в том, что он не сумел спасти мать. Я выливал на него нескончаемые потоки гнева, не стесняясь в выражениях. Отец не возражал мне ни единым словом, выслушивая меня молча. Я боялся: выберу карьеру врача – и в какой-то момент сам стану как отец. Мне было невыносимо страшно осознавать, что от моих усилий зависит длина человеческой жизни и что она может значительно измениться. По крайней мере, обо мне могут так думать.

В итоге своих размышлений я выбрал этот путь. Медбрата терминальной помощи. Облегчать страдания людей, но совершенно не так, как долгие годы делал мой отец в качестве парамедика.

Я принял решение работать не в Японии, а в Ирландии, так как именно здесь зародилась терминальная помощь. В первой половине XIX века Мэри Эйкенхед построила в Дублине здание, которое назвала «дом»; он стал прообразом хосписа. Впоследствии идеи Эйкенхед были подхвачены, и в XX веке в Ирландии и Англии были построены несколько хосписов, занимавшихся терминальной помощью. Благодаря этому люди, которые готовились встретить самое важное событие жизни – смерть, – могли провести свои последние дни в умиротворении и спокойствии. Сейчас хосписы распространились во многих странах, но если вернуться к истокам, то это заслуга Мэри Эйкенхед. Вот и мне хотелось начать что-то на земле, где она выполнила столь важную работу.

– Скоро Хеллоуин.

В окно подул осенний ветер, и кружевная занавеска надулась, как будто вдохнула.

– В магазине рядом с моим домом – сплошные тыквы и летучие мыши.

Квартира, в которой я продолжал жить с самого своего приезда в Ирландию, находилась в центре Дублина, неподалеку от реки Лиффи, разделявшей город на северную и южную части. Старинный дом, настоящий возраст которого не знал никто из жильцов.

– Кадзума, а ты наряжаешься на Хэллоуин?

– Нет… как ни наряжусь, только и могу, что посмеяться над своим отражением в зеркале.

Я спросил Холли и Орианну, наряжаются ли они. Они ответили, что делают это каждый год.

– Орианне нравится наряжаться феей, а я всегда выбираю образ скелета. Но так увлекаюсь гримом, что мой скелет получается слишком страшным. Когда дети, пришедшие за сладостями, открывают нашу входную дверь, лица у них застывают.

Холли поднесла ладонь к своей щеке и с таким взглядом, как будто что-то считала, медленно провела кончиками пальцев по выступающим и впалым частям лица, образованных костями.

– В этом году, наверное, не получится…

– Надо. – Сидевшая за столом Орианна резко обернулась. – Мама, тебе обязательно надо нарядиться скелетом, – сказала она твердым голосом, как будто забыла, что ее мать больна. Ее глаза смотрели с явным упреком. Увидев взгляд своей дочери, Холли задумалась о чем-то на некоторое время.

– Хорошо, Орианна, так и сделаем.

И тогда выражение лица девочки мгновенно изменилось. Она радостно улыбнулась, как будто ее мать вылечилась от своей болезни прямо у нее на глазах. Я чувствовал себя странно. Почему Орианна так сильно настаивала на переодевании к Хеллоуину? Я хотел было ее спросить, но тут послышался шум двигателя приближавшегося автомобиля. Рассеянный свет фар окрасил занавески в белый цвет.

– Кажется, Стелла приехала.

Стелла – старшая сестра Холли, тетка Орианны. Пока Холли лежала в хосписе, Стелла заботилась об Орианне у них дома. А после того как Холли перешла на терминальный уход на дому, она приезжала поздно вечером, чтобы сменить меня и сидеть с Холли. Она уезжала домой, когда та засыпала, а иногда оставалась до утра. В таких случаях она спала на кровати мужа Холли, которая до сих пор стояла в супружеской спальне.

– Пойди встреть ее, Орианна.

Девочка вышла из комнаты. Я смотрел на ее хрупкую спинку, и на душе у меня становилось темно. Знакомое чувство, связанное со Стеллой. С того самого момента, когда мы начинали терминальный уход на дому и обсуждали вместе с врачами его план, я не испытывал к Стелле приязни. То, что ей предстояло ухаживать за младшей сестрой – точнее, сам факт ее болезни, – она, ничуть не скрывая, воспринимала как обузу. Меня это беспокоило, и я осторожно спросил Холли, когда мы остались одни, можно ли поручить Стелле уход за ней. «Но я действительно обуза, поэтому, как бы Стелла к этому ни относилась, ничего не поделаешь», – ответила Холли и отвела взгляд.

– Орианна боится, что меня утащат.

– О чем вы?

– Маскарад на Хеллоуин.

Холли подняла левую руку и посмотрела на нее, повернув ладонью к потолку. Обручальное кольцо на безымянном пальце болталось между суставами.

– Кадзума, а ты знаешь, что Ирландия – родина Хеллоуина?

– Нет, я не знал.

– По кельтскому календарю тридцать первое октября приходится на рубеж года. Между теплым и холодным сезоном. Считают, что в этот день граница между нашим миром и загробным становится нечеткой и души мертвых возвращаются. Они появляются в виде фей, гоблинов, чертей и пытаются утащить людей на тот свет. Поэтому люди пытаются задобрить их конфетами и переодеваются сами, чтобы скрыться, став похожими на духов.

– Поэтому Орианна хочет, чтобы вы нарядились?

Чтобы пришедшие с того света мертвецы не утащили ее мать с собой…

За окном доносился разговор. В основном был слышен только голос Стеллы. Стелла по телосложению – полная противоположность Холли и Орианны. С медицинской точки зрения у нее ожирение. У Стеллы глухой низкий голос, и она чем-то постоянно недовольна или подозревает всех в чем-то, что не вызывает приятных эмоций. В Японии есть магазин печенья «Печеньки тетушки Стеллы», но тетушка Стелла Орианны представляет собой полную противоположность доброй женщине, изображенной на вывеске магазина.

Холли рассказывала мне, что Стелла живет одна в пригороде Дублина и получает поддержку от социальных служб. Пока был жив муж Холли, он время от времени помогал Стелле, давая ей денег на жизнь, но, после того как шесть лет назад покинул этот свет, Стелла подала заявление на социальную помощь.

– В случае моей смерти Стелла станет опекуном Орианны.

В общем-то я предполагал это, но, услышав слова Холли, почувствовал тяжесть на душе.

– Вас это не беспокоит?

– Беспокоит, конечно. Но, кажется, Стелла сейчас пытается найти работу. Ни моих родителей, ни родителей мужа уже нет в живых, так что об Орианне больше некому позаботиться.

В конечном итоге я им абсолютно чужой человек, которому поручен уход за пациенткой. И не могу позволять себе безответственные высказывания по поводу их семейных отношений.

Мы некоторое время молча слушали голос Стеллы за окном. Неожиданно Холли хихикнула.

– Я рассказываю тебе обо всем на свете…

– Наверное, потому, что я иностранец.

Мне подсказывал это мой собственный опыт. Когда я жил в Японии, с того момента, как потерял мать, я спрятался в свою скорлупу. Не открывался никому, ни с кем не был откровенен. Но, приехав сюда, в Ирландию, я научился разговаривать с людьми прямо и откровенно, что для меня прежнего даже невозможно было представить. И со своими друзьями, которых встретил в медицинской академии сестринского ухода, и с коллегами, с которыми стал работать в хосписе после окончания академии. Я пытался внимательно проанализировать причины этого. И ответ, который я нашел тогда – а он был ближе всего к правильному, – не очень-то меня обрадовал. Различия в странах и внешнем виде. Неродной язык, на котором говоришь. Все эти факторы, вероятно, делали чужака еще более чужим. Я подсознательно чувствовал, что надо зацепиться за что-то, найти взаимные связи, иначе именно поэтому возникало ощущение, будто находишься в мире виртуальной реальности и не чувствуешь никакого стеснения ни когда приближаешься сам, ни когда приближаются к тебе.

В комнату потянуло запахом сигарет, которые курила Стелла, и я закрыл окно.

– Нет, не потому, что ты иностранец.

Я оглянулся – Холли смотрела прямо на меня.

– Когда я была в хосписе, помнишь, ты рассказал мне о своей матери?

– Да.

Она спросила меня, чем занимается моя мать, и я честно рассказал ей, как однажды она покинула этот мир. Погибла. Ее сбил мотоцикл, которым управлял парень без тормозов. Я объяснил, что почувствовал тогда и что терзало меня после этого.

– Орианна тоже потеряла одного из родителей в результате несчастного случая. Думаю, ты можешь понять, что она чувствует. А теперь ей предстоит потерять мать… Тебе уже известно, с чем ей придется столкнуться. Поэтому я могу полагаться на тебя больше, чем на кого бы то ни было. Могу открыть тебе свое сердце. Именно по этой причине я попросила тебя ухаживать за мной дома.

– Ах, вот в чем было дело…

В офисе мне сказали, что по просьбе Холли меня назначили ответственным за терминальный уход у нее на дому.

В хосписе, так же как и в обычной больнице, за каждым из пациентов закреплены не конкретная медсестра или медбрат, а все, кто входит в смену, следят за всеми пациентами. Когда Холли решилась на терминальный уход на дому, она выбрала меня из двадцати шести медбратьев и медсестер. На меня давил груз ответственности, я также ощущал небольшую гордость, но среди всех чувств сильнее всего было недоумение. Почему именно я? Нельзя сказать, чтобы я был достаточно опытен в уходе за пациентами. Да и говорил я… С разговорной речью у меня, разумеется, было все в порядке, но японский акцент не исчезал, сколько бы времени ни проходило, и мое произношение отличалось от произношения носителей языка. Я и раньше спрашивал Холли, почему ее выбор пал на меня, но она качала головой и уходила от ответа.

– Поэтому… я хочу спросить у тебя, Кадзума.

– Что вы хотели бы спросить?

– Как ты думаешь, нужно ли сказать Орианне правду? Объяснить сейчас дочери, что я скоро умру. Умираешь только один раз, поэтому хотелось бы сделать это достойно, не совершая ошибок. По крайней мере в отношении моей девочки.

– Здесь важен не момент, а что именно вы ей скажете.

Я дал типичный ответ, которому учили всех сотрудников хосписа при подготовке новичков. Но сейчас, когда я накопил четырехлетний опыт практической работы, он превратился и в мое собственное непоколебимое мнение.

– Потом Орианна будет много раз вспоминать те слова, которые вы ей скажете.

– Есть ли у меня еще время, чтобы подготовить их?

Когда Холли переехала в хоспис, прекратив лечение, ее лечащий врач сказал, что ей осталось два месяца. Но с того момента уже прошло три с половиной. Врачи обычно дают более короткий срок, чем можно предположить на основании медицинских данных. Если пациент умрет раньше указанного ими времени, это вызовет гнев его родственников, которые иногда доводят дело до суда.

– Это моя личная точка зрения, но думаю, что есть.

Холли улыбнулась, не разжимая губ, взяла стакан с прикроватного столика и смочила горло. Воды в нем почти не было, стакан опустел от одного маленького глотка.

– Я пойду налью воды.

– Спасибо, Кадзума.

Я вышел из комнаты со стаканом в руках. Когда закрыл за собой дверь, послышался голос Стеллы со стороны прихожей:

– К чему делать глупости? Смотри, какая у тебя дурацкая прическа. – Ее низкий голос был слышен через дверь. – Нет в этом никакого смысла. Все равно Холли не выздоровеет.

3

Падуб в саду был такого же роста, как и я на корточках.

Холли говорила, что посадила его четыре года назад, когда услышала от японки, с которой она встретилась на своей выставке, историю о бабочке каллиме. Дерево, у которого было то же имя, что и у Холли. Его гладкие глянцевые листья сверкали еще сильнее в лучах вечернего солнца.

Листья у него были зубчатые, как будто за пластинку листа одновременно потянули четверо или пятеро гномов. Красивые и благородные, их использовали в качестве украшения для рождественских тортов, и в Японии мне часто попадались их пластиковые копии. Когда мать была еще жива. Когда мы были крепкой семьей.

– Орианна перестала смеяться, – сказала Холли на следующий день после того, как я услышал жестокие слова Стеллы. – Может быть, она устала от того, что я здесь вечно болею…

Я не смог рассказать Холли о словах Стеллы, которые подслушал через дверь. Прошла уже неделя, а я все не мог решиться.

– Хочу увидеть, как она улыбается… – В уголках глаз Холли появились слезы. Они стекали по ее морщинам: женщина сильно похудела, кожа у нее была сухая, морщины избороздили лицо, отчего она казалась старше своего возраста. Я впервые видел, как Холли заплакала в моем присутствии. Она закрыла лицо руками и продолжила тусклым голосом:

– Хотя бы один раз…

В тот вечер, как обычно, послышался шум двигателя автомобиля. Я вышел на улицу и ждал, пока Стелла подъедет к дому. Я чувствовал, как во мне разрастается неприязнь. Окно комнаты Холли было закрыто, и наш разговор вряд ли кто-то услышал бы. Но мне было все равно – пусть слушают. Я встал рядом с машиной, Стелла опустила стекло водительской двери.

– Почему вы нарушили обещание, данное Холли?

Сказав, что это терминальный уход за смертельно больной. Что у Холли нет шансов выздороветь и лечение больше не проводится. Стелла должна была пообещать, что не расскажет этого Орианне.

– Я с самого начала была против. – Не выключая двигателя, Стелла оперлась локтем о проем окна. Уголки ее губ были опущены, глаза неприязненно сощурены, она даже не пыталась посмотреть на меня. – Против всего. И против того, что она прекратила лечение, и против того, что она умирает, заставляя меня заботиться о ней.

– Даже если лечение продолжится, у нее нет шансов на выздоровление. К сожалению, с медицинской точки зрения здесь в общем-то нет ошибки. Лечащий врач объяснил это Холли, она поняла все, что он ей сказал, и только после этого приняла решение о терминальном уходе. Тяжесть онкологического лечения может понять только тот, кто проходил его. Я сам тоже не обладаю таким пониманием. Но именно поэтому, я полагаю, мы должны постараться изо всех сил представить себе, что она чувствует, и с уважением отнестись к ее выбору. Включая и то, как ей провести оставшееся время.

Я говорил, и в глазах Стеллы начало читаться раздражение.

– Мне сложно разобрать твои слова, – неожиданно для меня сказала она. – Я и половины сейчас не поняла.

Действительно ли это так? Конечно, мое произношение отличается от произношения носителя языка. Но мне поручили эту работу, исходя из того, что я без всяких проблем могу выполнять задачи медбрата. Поверить в то, что она не поняла и половины сказанного мною, было сложно. Однако я не мог безапелляционно заявить, что это стопроцентная ложь. Я почувствовал жар внизу живота и коротко извинился. А она фыркнула, улыбнувшись, будто была рада тому, что нашла слабое место собеседника.

– Почему вообще сестре нужно было доверить последние дни своей жизни человеку, который и говорить-то на нашем языке нормально не способен?

Наверное, она намеренно говорила слишком быстро. Чувство жара поднялось до глубины носа, и, как будто не в силах выдержать этого давления, слова поскорее хотели вылететь из моего рта. Но в это мгновение за моей спиной открылась дверь. Я оглянулся и увидел силуэт Орианны; она стояла против солнца и выглядела еще худее и миниатюрнее, чем обычно.

Перед тем как заглушить двигатель, Стелла, посмотрев на меня, сощурила глаза, будто прицеливалась, и пробормотала очень тихим голосом:

– В тех, кто умирает, нет ничего особенного.

Сейчас физически Холли находится в состоянии временного успокоения. Однако по предписаниям лечащего врача количество и частота инъекций морфина и антидепрессанта увеличивается. Несомненно, ее смерть неумолимо приближается.

Присутствие Стеллы. Орианна, переставшая улыбаться. Холли, не знающая причину этого. Я не понимал, что мне нужно сделать. Я знал, в каком направлении стремиться, но никак не мог найти дорогу. Каждый день приходя к ним домой, я явно ощущал, как груз ответственности медбрата, осуществляющего терминальный уход на дому, груз, оказавшийся гораздо тяжелее, чем я предполагал, бесшумно оседал на моих плечах. Время от времени я замечал, что думаю не о пациентке и ее семье, а ищу способ, как бы сбежать от этого груза. Это повергало меня в ступор. Разумеется, я не сбегу на самом деле, да и не смогу этого сделать. Но я беззвучно ругал себя, а потом меня опять охватывало желание сбежать. Идя по улице, я немного ненавидел всех проходящих мимо. Когда возвращался домой и засыпал, то мне снилось, будто я изо всех сил стараюсь подключить к розетке провод от гигантского станка.

Солнце за моей спиной село, вокруг резко стемнело. Я любовался этим пейзажем – и вдруг обратил внимание на одну вещь. По сравнению с городом, где я родился и вырос, у Дублина восток и запад располагались наоборот. Было даже странно, что я до сих пор этого не замечал. Если представить себе карту, то оба города обладали похожей площадью, в каждый из них сбоку вгрызалась береговая линия. В мой город – с запада, в Дублин – с востока.

Нет, неужели я только сейчас обратил на это внимание? Может быть, приняв решение переехать в Дублин, я где-то подсознательно осознавал это сходство? Скорее, даже не сходство, а огромное отличие, которое подчеркивалось этим сходством. В моем родном городе солнце садилось в море, а здесь из-за горизонта появлялось новое солнце. С наступлением дня этот город освещался первым ослепительным светом. Я тогдашний хотел сбежать из своего города, но, может быть, на самом деле мне не этого хотелось? Может быть, воспроизводя в своей голове карту мира, я хотел начать жизнь заново в городе, который был очень похож на мой, только солнце в нем вставало, а не садилось. В городе, где меня никто не знал. Может быть, я решил работать не в Японии, а в Ирландии вовсе не потому, что здесь впервые придумали проводить терминальный уход?

– Надень это. – Моих волос коснулось что-то шершавое. – Скоро ночь.

Орианна незаметно подошла ко мне со спины. На ней был светло-зеленый костюм феи. Сегодня Хеллоуин, в школах Ирландии выходной день, и Орианна с самого утра носила этот костюм, который подготовила заранее.

Я коснулся рукой своей головы и снял то, что она на меня надела. Это была шляпа волшебника, такая же, как у Орианны. Только сделана она была из зеленой бумаги, а не из ткани.

– Когда пойдешь домой, не снимай ее.

– Спасибо, Орианна. – Я снова надел шляпу на голову. – А Холли?

– Спит в гриме скелета.

Холли, как она и обещала, с помощью Орианны нанесла себе грим. Сделан он был настолько тщательно, что превзошел мое воображение. Иллюстратор, у которого потрясающе получались черно-белые рисунки, и ее дочь, унаследовавшая талант матери. Вдвоем они нарисовали на лице Холли настолько правдоподобный скелет, что хоть в фильме ужасов снимай. В глазах Холли, которая любовалась совместным трудом, далеко отодвинув от себя ручное зеркало, чувствовалось удовлетворение от проделанной работы. У стоявшей рядом Орианны было точно такое же выражение глаз. Но на ее лице, кроме глаз, не было никакого выражения, будто ее парализовало.

– Кадзума… Ты думал о тете Стелле?

Прежде чем ответить, я мельком оглянулся на окно в комнате Холли. Свет был выключен, горел только ночник в углу комнаты. Его свет отражался в оконном стекле.

– Почему ты так решила?

– Потому что недавно около дома тетя плохо с тобой разговаривала. – Орианна села на корточки рядом со мной и посмотрела на кончики веток падуба. – Про то, как ты говоришь.

– Ты услышала…

Вот почему, наверное, Орианна открыла тогда дверь. Чтобы Стелла больше ничего мне не сказала или чтобы я ничего ей не ответил.

– Но это правда, так что ничего не поделаешь.

– У тебя очень естественный язык, Кадзума, и мне нравится, как ты говоришь, – утешала меня Орианна, сказав две противоположные вещи.

Впервые в жизни я стал учиться английскому языку в средней школе, на занятиях учителя Ниимы. Ему тогда было, наверное, лет сорок пять; серьезный преподаватель-мужчина, он всегда очень тщательно все объяснял, но я совсем не мог говорить на английском. Преподавателей языка тогда было много, не только учитель Ниима. Я мог читать то, что написано в учебнике, но мое произношение было таким, как писали транскрипцию знаками катаканы[55], и мы заучивали слова и грамматику только для того, чтобы сдать экзамены, не зная настоящего английского языка. В конце первого класса погибла моя мать, и я забросил все занятия, кроме любимых естественных наук. Летом третьего класса, после того как случилось то происшествие, я изменил свое отношение и стал остервенело заниматься по всем предметам, но английское произношение у меня так до сих пор и не улучшилось. Нет, конечно, в этом никто не виноват, в итоге это проблема моих способностей и языкового чутья.

– У меня с тетей ладить не получается. – Орианна резко повернулась ко мне. – Наверное, потому что наши имена противоположные.

– Имена?

– Мое имя на старом языке означает «рассвет». Мне папа рассказал.

– А Стелла?

Она сказала, что Стелла на старом языке означает «звезда».

– Поэтому мы с ней не совпадаем. Странно же, чтобы рассвет и звезда были вместе.

В ее взгляде читалась надежда, что я пойму ее. Вполне возможно, Орианна догадывалась, что после смерти Холли ей придется жить со Стеллой. Что больше у нее нет никакого реального выбора.

– Когда я услышала, как тетя издевается над тобой, я невзлюбила ее еще сильнее.

Орианна снова посмотрела на маленький падуб.

– Она обо всем говорит, преувеличивая.

Что она имела в виду? Мой английский? Болезнь Холли? Пока я ломал над этим голову, в темноте показался приближавшийся свет фар автомобиля. Тень от забора, окружавшего двор, вытянулась и как будто нанизывала на себя нас с Орианной. Машина подъехала ближе, оказавшись старым седаном Стеллы. Та неповоротливо вылезла из него, не окликнув нас, молча бросила взгляд на нас с Орианной, сидевших под деревом в темном дворе, и направилась прямиком к входной двери.

Тотчас послышался ее крик.

Мы с Орианной вскочили и бросились к двери, но еще до того, как мы добрались до нее, послышался топот шагов, и дверь резко распахнулась.

– Что за ерундой вы занимаетесь?!

Стелла с ненавистью уставилась на Орианну, лицо ее разбухло от гнева. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что она имела в виду. Наверное, она испугалась, увидев Холли в гриме скелета, освещаемую ночником.

– Это не ерунда, – тихо ответила напрягшаяся всем телом Орианна.

Стелла махнула головой, как будто скидывала с себя невидимую паутину, прилипшую к ее лицу, и сделала короткий вдох, как обычно делают люди, когда собираются заорать под влиянием момента. Но сдержалась и вышла на площадку, закрыв за собой дверь.

– Я же говорила тебе, твоя мама не выздоровеет.

– Ты преувеличиваешь, тетя. Маме станет лучше. Ты говоришь такие ужасные вещи… Поэтому я и не люблю тебя.

В тот момент, когда племянница сказала, что не любит ее, на лице Стеллы впервые появилось испуганное выражение.

– Мама говорила, что раньше ты, тетя, тоже наряжалась на Хеллоуин вместе с семьей. Чтобы тебя не забрали злые призраки. Мама говорила, что ты верила в это еще сильнее, чем она. Что, когда у мамы в детстве был жар, ты положила ей под подушку дорогой тебе счастливый амулет, чтобы мама поправилась.

Стелла со страхом в глазах слушала слова Орианны, но вскоре слегка усмехнулась, как будто собиралась сказать что-то гадкое.

– И этот амулет… он был настоящий. После того как он оказался у нее в руках, с ней стало происходить действительно только хорошее. На экзаменах в начальной школе ей попадались только те темы, которые она готовила, с друзьями, с которыми она поссорилась, незаметно налаживались отношения…

– А счастливый амулет – это не… – вмешался я в разговор, стараясь увести его подальше от болезни Холли. Я ненавидел себя за то, что мне приходилось заискивать перед Стеллой. – Это шемрок?

Шемрок – это трилистник, растение-символ Ирландии. Я неоднократно видел его в Японии, его еще называют клевером. Считается, что у кельтов цифра три обладает магическим значением. И трехлистный клевер с давних времен считался символом счастья.

Но Стелла с шумом выдохнула и скосила взгляд в сторону Дублинского залива, который отсюда не было видно.

– Морское стекло.

Маленькие осколки стекла, которые находят на побережье. Они в течение долгого времени лежат на дне моря, их острые углы сглаживаются, и они превращаются в плоские камушки, похожие на драгоценные. В принципе, морское стекло – это не что-то необыкновенное; его может найти любой, если поищет на берегу. Я часто в детстве видел эти стеклышки на побережье в моем родном городе. Голубые, зеленые, коричневые, мутно-белые. Большей частью попадались именно эти четыре цвета. Изначально морское стекло – это изменившие форму осколки стеклянных изделий, и, значит, в мире среди них преобладают именно эти цвета.

– Раньше мы часто искали их вместе с Холли в Дублинском заливе. И однажды нашли очень необычное.

– Красное или оранжевое? – Я слышал, что эти два цвета встречаются крайне редко.

– Нет. Гораздо более ценное. Из уранового стекла.

– Да, это действительно…

Редкое.

Дело даже не в том, что редкое, а возникал вопрос: встречается ли оно на самом деле?

Я знал только понаслышке, что урановое стекло, в соответствии со своим названием, делается путем смешения обычного стекла с ураном. Конечно, он содержится в стекле в таком количестве, которое не вредно для человеческого организма. Благодаря добавленному урану стекло приобретает очень красивый желто-зеленый цвет. Но самой большой его отличительной чертой был не цвет. Под воздействием ультрафиолета стекло начинало ярко светиться.

Урановое стекло начали изготавливать в Европе, а затем и по всему миру со второй половины XIX века, но его производство прекратилось в 1940-х годах. Дело в том, что уран стали использовать в атомной энергетике. Сосуды, вазы, стаканы, аксессуары и другие изделия из уранового стекла делали только в течение каких-то ста лет. Они стали ценными вещами, за которые платили большие деньги, как за антиквариат. Урановое стекло исчезло в связи с развитием атомной энергетики. С какой вероятностью оно могло превратиться в морское стекло, с какой – оказаться на побережье? А с какой вероятностью его мог обнаружить человек?

– С наступлением темноты мы вдвоем с Холли брали морское стекло, шли к магазину поблизости и светили на него свисающим с конька крыши bug zapper.

В ее речи попались незнакомые мне слова, но я догадался, что речь идет об электромухобойке. Устройство по уничтожению крылатых насекомых, которое я часто видел у входа в комбини в Японии. Насекомые различают ультрафиолетовый свет; они летят на него, и их убивает разрядом электричества.

– Мы берегли его, но незаметно для себя потеряли. Если б оно было у нас сейчас…

Мне показалось, что освещаемая светом прихожей Стелла внезапно поблекла, увяла. Она легонько выдохнула и взялась за ручку двери, но прежде чем уйти, коротко продолжила, как будто выплюнула свои слова. Нет, она на самом деле их выплюнула. Бросила их на землю, и они остались лежать так, никем не подобранные.

– Такого не случилось бы.

4

Той ночью я вглядывался в экран компьютера у себя дома.

Изучая в интернете информацию об урановом стекле, я понял, насколько оно ценное. Но я ошибся, думая, что его сейчас больше не производят. Оказалось, его и сейчас в небольших количествах изготавливают в Америке и Чехии – и даже экспортируют.

– Я тоже хочу его найти, – пробормотала Орианна, не поднимая головы, когда Стелла ушла в дом. Тень девочки четко падала на крыльцо в свете оранжевого фонаря. – Если найду, то, может, мое желание исполнится…

– Орианна, а что ты загадаешь? – спросил я, зная ответ. Но она сказала совсем не то, что я предполагал:

– Чтобы исполнилось мамино желание.

– А как ты думаешь, какое у нее желание?

Орианна опустила свои золотые ресницы под полями шляпы.

– Я не знаю. Но… пусть исполнится любое ее желание.

Конечно, желание Холли – это жить. Наверняка жить и всегда быть вместе с Орианной. Видеть, как она растет, радуется чему-то, огорчается, преодолевает свои печали, начинает носить новую взрослую одежду, влюбляется в кого-то и сближается с ним…

Но этому желанию вряд ли суждено сбыться.

«Хочу увидеть, как она улыбается. – Эти слова Холли прошептала в постели. – Хотя бы всего один раз».

Я смотрел на Орианну, стоявшую на крыльце, и думал. Думал, и думал, и думал…

– Давай поищем его?

Орианна быстро подняла на меня глаза, они были широко открыты. Но выражение ее лица быстро исчезло без следа, подобно морскому отливу.

– Но мы его не найдем, наверное.

Я согнул ноги в коленях, оказавшись с ней на одном уровне, и сказал таким голосом, словно предлагал сыграть в игру:

– Есть один способ, который поможет нам его разыскать. Мы подсветим пляж ультрафиолетовым светом, урановое стекло отреагирует, начнет светиться и само покажет нам место, где оно находится. Конечно, если оно там есть.

Я сказал Орианне, что это такое же устройство, излучающее ультрафиолетовое излучение, что и bug zapper, о котором говорила Стелла. А потом вкратце рассказал ей о том, что такое ультрафиолетовое излучение.

Существует много разных видов устройств для ультрафиолетового излучения, есть и в форме карманного фонарика. Мы пойдем ночью на море, осветим большую территорию и, может быть, найдем урановое морское стекло. Так я объяснил Орианне. Она молчала все это время, но выражение ее лица стало светлее, совсем чуть-чуть. Вскоре Орианна подняла голову и уверенно сказала:

– Я хочу его поискать.

Я вглядывался в экран компьютера, двигая мышкой. Кликал стрелкой на закладки с маркетплейсами. Я забил в поисковик black light, и передо мной на экране высветилось более десяти различных видов. Я выбрал из них фонарь, который без труда мог держать в своей руке ребенок, и купил два таких. Товары были на складе, так что мне доставят их через несколько дней.

Правильно ли я поступаю?

Завершив покупку ультрафиолетовых фонарей, я сидел, не отрывая правую руку от мышки, и долгое время смотрел в экран компьютера.

5

Неделю спустя я вышел из дома Холли, сменившись со Стеллой, которая приехала позже обычного. На пассажирском сиденье машины, направлявшейся к морю, сидела Орианна в джинсах и толстой куртке.

Мы честно рассказали Холли, что поедем на пляж разыскивать морское стекло в Дублинском заливе. Что будем вдвоем искать его, используя ультрафиолетовый свет. Я специально ничего не сказал о том, зачем мы будем это делать. А она и не спросила. Разрешила мне взять с собой Орианну, сказав только одну фразу:

– Стелла так берегла его… Как сейчас помню.

Припарковав машину у моря, мы спустились с Орианной по каменной лестнице и направились в сторону пляжа. У нас в руках были новенькие ультрафиолетовые фонари. Моря не было видно, лишь прилив доносил его запах. Смутное чувство ночного беспокойства скапливалось внизу живота. Звук двигателей автомобилей, проезжавших по дороге за нашими спинами, становился все слабее.

– Будем искать каждый поодиночке? – спросила Орианна; ее голос заглушал шум моря. Вода была перед нами, в темноте виднелись только белые гребни волн.

– Здесь темно, лучше быть вместе. – Рядом валялась длинная сухая ветка, я подобрал ее и воткнул в песок. – Чтобы не ходить много раз по одному и тому же месту, пойдем поочередно на север и на юг от этой палки.

– Хорошо.

Мы одновременно включили наши ультрафиолетовые фонарики и пошли сначала на север, оставляя кромку воды по правой руке. Два луча бело-голубым светом озаряли пляж. Эти, как будто малокровные, лучи образовывали горизонтально вытянутые эллипсы. Мы двигались таким образом, чтобы эти лучи находились на расстоянии друг от друга, слегка накладываясь один на другой.

Я в общем-то предполагал это: на песке оказалось много разнообразных предметов, которые мы не искали, но которые отражались и сверкали в ультрафиолетовых лучах. Наверное, где-то раз в пять минут. Поплавок от удочки, обрывки чеков и бумажных салфеток, сережка с жемчужинкой из пластика, заколка для волос в форме зайца, пуговица от рубашки. Всякий раз, когда мы находили что-то сверкающее в песке, Орианна подбегала, садилась на корточки, брала в руки и поднимала этот предмет. А потом с легким вздохом закидывала его подальше. Сколько бы раз она ни находила что-то, всегда поспешно подбирала это, а потом со вздохом выкидывала.

Звуки, пейзажи – все сливалось с темнотой. Слышны были только наши шаги по песку и шум волн. Видны – два голубовато-белых луча, отражавшихся от земли, и рыбачьи огни на горизонте. Даже выражение лица Орианны, которая шла совсем рядом со мной, было нечетким, и только ультрафиолетовый свет отражался в ее глазах.

– Кадзума, а урановое стекло ярко светится?

– Когда я смотрел в интернете, оно очень ярко светилось. Но и пуговицы, и обрывки бумаги вроде бы тоже светятся примерно так же ярко.

– То есть если смотреть все, что сверкает, одно за другим, то когда-нибудь наткнешься на урановое стекло, да?

– Именно так, Орианна.

После смерти матери отец как-то взял меня с собой ночью на море. Наш дом стоял на улице у залива. Вот по ней мы и пошли вдвоем с отцом, перешли через переход, на котором мотоцикл сбил мать, и направились в сторону моря. Цветы, которые кто-то положил сразу после происшествия, лежали у столба светофора, они даже еще не завяли. Мы спустились по каменной лестнице сбоку от тротуара вниз к морю, отец достал из кармана два фонарика в форме письменной ручки и передал один мне.

– Когда гуляешь тут ночью, обычный пляж выглядит совсем по-другому, – сказал он (можно подумать, он гулял днем по пляжу) и включил фонарик.

Я тоже нажал кнопку включения и посветил себе под ноги. Хотя на небе была яркая луна, от маленького луча света все вокруг внезапно начинало выглядеть темным. Точно так же, как сейчас с Орианной, мы с отцом шли по пляжу, как будто следуя за эллипсами света, падавшего на землю. Но расстояние между нами было больше. Я шел ближе к морю, поэтому время от времени совсем рядом видел, как волны вместе со звездами приближаются ко мне.

– Было время, когда я собирался заняться рыбалкой. Незадолго до твоего рождения.

Я знал, что на первом этаже гаража лежат рыболовные принадлежности, которыми никто не пользуется. Не только рыболовные снасти, но еще и палатка, и барбекюшница с шампурами, здоровый бинокль, резиновая лодка. Сколько себя помню, они всегда лежали сбоку от машины отца. Наверное, мама периодически стирала с них пыль, так как они всегда выглядели так, будто их только что сюда положили. У отца не было желания найти время, чтобы пользоваться всем этим, – он совершал покупки в интернете и складывал их в гараже. Среди них были даже нераспакованные вещи. Отец получал много денег; может быть, думал, что, не покупая ничего, он оставляет деньги лежать мертвым грузом? А складывал свои покупки в гараже, чтобы похвастаться перед соседями? Так думал я, будучи маленьким мальчиком.

– Планирую начать в ближайшем будущем.

– У тебя же нет времени на рыбалку.

– Хочу попросить в больнице, чтобы мне давали меньше смен. От этого наверняка и способность концентрироваться на работе станет лучше. У нас есть резиновая лодка на двоих; не хочешь порыбачить вместе со мной?

Отец улыбался, это было понятно по его голосу. Услышав это, я остановился.

– А с мамой ты не концентрировался?

Отец остановился и оглянулся, чтобы возразить мне.

Именно тогда я обрушил на него свои жестокие слова. Я безжалостно укорял отца, который не смог спасти маму. Слова, которые прятались во мне все это время с той ночи, как она умерла, в конце концов подняли свою голову, разрослись и хлынули потоком из моего горла. И как только это случилось, я уже не мог остановиться. Без всякой передышки лил и лил на него потоки слов, а отец стоял, молча сжав губы. Без всякого выражения на лице, отчего мне казалось, что это он, наоборот, упрекает меня. Меня, который ничего не понимает в медицине. Меня, который выбрасывает на отца – единственного члена моей семьи – всю свою боль и досаду. Родители никогда не трогали меня и пальцем, а тут мне казалось, что отец невидимой рукой впервые ударил меня. Мой пыл от этого не утихал, и я на ночном пляже продолжал бросать в отца жестокие слова, какие только мог придумать. Тогда в глазах отца точно так же, как сейчас в глазах идущей рядом со мной Орианны, отражался свет фонарика.

С тех пор я перестал разговаривать с отцом. Что бы он мне ни говорил, я или делал вид, что не слышу, или же грубо мотал головой. Когда я решил заниматься терминальным уходом и начал учебу по этой специальности, я ничего не сказал отцу. Поступив в Дублинскую медицинскую академию сестринского ухода, я впервые объяснил отцу, зачем мне нужны деньги на продолжение учебы, и он поздравил меня. Я даже увидеть его лицо в тот момент не мог. Но я поблагодарил его за то, что он пообещал оплатить мою учебу. А когда вернулся к себе в комнату, его лицо на мгновение возникло на периферии моего зрения. Отец сидел в жилой комнате на диване и казался похожим на давно оставленную здесь куклу, которая была точной его копией. В глаза куклы были вставлены две сухие стекляшки.

– Давай вернемся к нашему указателю…

Дальше песчаный пляж прерывался. Там начиналась территория, где располагались электростанция и система очистки сточных вод. За ними опять продолжался пляж, но, наверное, лучше было пойти назад к югу от указателя.

Мы развернулись через правое плечо и пошли обратно по песку, но сдвинувшись в сторону от своих следов, идя немного дальше от берега, опять освещая его ультрафиолетовым светом. Появился небольшой ветер с моря. Несильный, но очень холодный. С каждым его порывом мы поднимали воротники и сгибали спину.

– Кадзума, можно я скажу тебе правду? – внезапно спросила Орианна, когда прошел очередной порыв ветра. – Я давно знаю, что мама не выздоровеет.

Я почувствовал, как в груди у меня словно упал кусок льда. Что она имеет в виду? Знала еще раньше, чем ей об этом сказала Стелла? Прежде чем я спросил ее об этом, Орианна медленно кивнула.

– Я понимала это очень давно. Помнишь, она сначала была в одной больнице, а потом ее перевели в другое место вроде больницы? Я пришла ее навещать и услышала, как кто-то сказал в коридоре, что это хоспис. Я не знала этого слова и потом посмотрела в словаре. – Орианна говорила, но глаза ее пристально смотрели на свет фонаря. – В словаре было написано «терминальный», но я знала только слово «терминал» у самолетов или поездов и сначала толком не поняла смысл. И еще раз поискала в словаре.

Тогда она поняла, что Холли получает не лечение, а терминальный уход перед смертью.

– Кадзума, когда ты сказал, что мы пойдем искать морское урановое стекло, я была уверена, что мы ни за что его не найдем. У тебя ведь было такое удивленное лицо, когда тетя сказала, что однажды, давным-давно нашла его… И я поняла, насколько это редкая вещь. Сколько бы мы так его ни искали, мы никогда не найдем урановое стекло.

– Но, Орианна…

– Я и подумала поискать его, зная, что мы его не найдем. – Орианна впервые перебила меня. – Если мы будем искать его изо всех сил, но не найдем, то, значит, мама умрет по моей вине. Умрет, потому что я недостаточно хорошо искала. Ну а если я виновата, тогда ничего и не поделаешь.

Ветер обдувал белую шейку Орианны. Я хотел было ей ответить. Сделал вздох, но он не превратился в голос, застыл и холодом заполнил мою грудь. Однажды, учась в средней школе, я обвинил отца в смерти матери. На побережье своего родного города я обрушил на отца поток жестоких слов. Но десятилетняя Орианна изо всех сил пыталась обвинить себя в том, что ее мать умирает…

Холли сказала, что я, человек, потерявший мать, пойму, что чувствует Орианна. Что именно поэтому она выбрала меня ответственным за ее терминальный уход на дому. Но я ничего не понимал. Орианна, скорее всего, думала и носила в своей грудке мысли о гораздо большем, чем мы с Холли могли себе представить. Страдая, изо всех сил пытаясь найти спасение, которое она могла получить, надеясь только на собственные силы. Даже узнав о том, что ее мать является терминальной пациенткой, Орианна продолжала улыбаться. Приходя из школы, она постоянно улыбалась – и лежавшей в кровати Холли, и мне. Как же тяжело ей, наверное, было улыбаться, зная, что ее мать умирает… С того дня, как Стелла безапелляционно сказала, что Холли не выздоровеет, Орианна перестала улыбаться. Как же ей, наверное, тяжело было не улыбаться…

– Когда папа упал со скалы и погиб, я ненавидела того человека, который столкнулся с ним. Мне хотелось, чтобы он так же упал и умер. На самом деле я и сейчас так думаю. Но мне это самой не нравится. И может быть, если мама вот так умрет, я возненавижу и больницу, в которой не смогли вылечить маму, и больничных врачей, и тебя, Кадзума. Но я так не хочу. – Орианна остановилась. – Поэтому я и решила поискать морское стекло. Потому что знала, что мы его ни за что не найдем. И когда мама уйдет, я буду думать, что в этом никто не виноват, кроме меня.

Орианна вся скорчилась, так что это было видно даже под одеждой, как будто терпела физическую боль, и сжала губы в тонкую ниточку. Но по ее профилю читалось, что она еще что-то хочет сказать. И кажется, я понимал что.

– А сейчас ты думаешь то же самое?

Девочка захлопала глазами, потупилась и покачала головой.

– Хочу найти его, – сказала она, и слезы потекли по ее щекам. Они останавливались на подбородке и капали. Орианна вытерла их ладонью, будто ударила себя по лицу.

– Когда мы пришли с тобой сюда, Кадзума, и начали искать, я в какой-то момент стала так думать. Ведь найти его – это как чудо, да? И если оно произойдет, может быть, и с мамой тоже случится чудо, правда?

Действительно, найти на пляже морское урановое стекло – нечто подобное чуду. Но нужно ли, чтобы такое чудо случилось с Орианной? Правильно ли я поступаю?

– А если мы найдем… Ты улыбнешься? – спросил я, и она легонько качнула головой. – Запла́чу, наверное. – И продолжила хрипло: – Но потом, скорее всего, улыбнусь.

Ее выражение лица слегка изменилось, будто на нем появилось предвестие улыбки. Оно исчезло куда-то, пока я смотрел на нее; мне хотелось догнать его. Во мне возник этот порыв, и я понизил голос:

– Давай найдем его.

Она энергично кивнула, как будто ждала моих слов, и снова пошла по пляжу. Я шел рядом с ней. Мы светили на песок своими ультрафиолетовыми фонариками. Когда что-то поблескивало, Орианна садилась на корточки и проверяла. И даже если это был бесполезный мусор, она больше не вздыхала, как будто была уверена, что среди этого бесчисленного разнообразного мусора спрятано одно-единственное сокровище, и всякий раз, когда она убирала вещь, не имевшую к нему отношения, вероятность найти его становилась всё выше. Рядом с испытывающей подобные чувства Орианной шел я, просто освещая поверхность. Если мы находили что-то светящееся, я не помогал Орианне подбирать его. Нельзя было, чтобы я нашел сокровище. Это должна была сделать Орианна.

Мы вернулись к ветке-указателю гораздо медленнее, чем шли в противоположную сторону.

– Отдохнем немного?

– Я не устала. Пойдем теперь поищем там. – Орианна показала в южную сторону от указателя. Я посветил фонариком на часы. Люминесцентная краска на стрелках часов показывала время в футуристическом свечении. Я думал, что с тех пор, как мы пришли на море, прошло два часа, но, к моему удивлению, мы ходили уже больше трех часов. Приближалась глубокая ночь. Я переложил фонарик в левую руку и запихал замерзшую правую в карман куртки.

– Пойдем?

Мы пошли на юг от нашего указателя. Вдруг издалека послышался голос. Кто-то звал Орианну по имени. Мы остановились и стали смотреть вокруг. Около каменной лестницы, по которой мы спускались на побережье, виднелась еле заметная тень человека. Она приближалась к нам, становясь все больше и больше.

– Сестра сказала мне, что вы здесь. – Стелла направлялась к нам, смотря на нас тяжелым взглядом.

– А как Холли?

– Крепко спит.

Она встала в темноте, как страж ворот, поджав губы. Было очевидно, что она хочет мне что-то сказать.

– Можно я немного поговорю со Стеллой? – прошептал я, Орианна кивнула.

– Я пойду поищу.

Подождав, пока она отойдет подальше, Стелла сказала:

– С какой это стати вы его найдете?

– Она верит, что найдет.

– А если не найдет, ты возьмешь на себя ответственность?

Я не ответил и оглянулся на силуэт Орианны, удалявшейся по побережью.

– Она сказала, что знает, что Холли неизлечимо больна. Еще до того, как вы ей это сказали.

– Вот как? – равнодушно спросила Стелла.

– Именно потому, что Орианна знает, она решила пойти искать морское урановое стекло.

Конечно, таким коротким предложением не передашь весь смысл ее слов. Я точно пересказал небрежно спросившей меня Стелле то, что говорила мне Орианна. Что она хотела сделать себя виноватой в смерти матери, которая скоро наступит. Что ей больше не хочется ненавидеть кого-то. Когда я закончил, Стелла еле слышно цокнула языком:

– То есть она ищет, чтобы не найти?

– Вроде бы сначала да. Но сейчас все изменилось. Теперь она хочет найти морское урановое стекло. Она стала так думать, придя сюда и начав реальные поиски.

– Так это еще хуже.

Наверное, Стелла хотела сказать, что если Орианна не найдет уранового стекла, то это приведет ее в отчаяние.

– А вдруг Господь ей поможет…

Я поднял глаза наверх. Среди звезд, рассыпанных по всему небу, был спрятан тоненький месяц, размером с ноготь.

– Да нет никакого Господа, – откашлявшись, сказала Стелла слабым голосом, как будто боялась, что ее услышат люди, верящие в существование Бога.

– А может быть, и есть, – сказал я.

Стелла пробормотала что-то неразборчивое, повернулась ко мне спиной и пошла обратно в сторону каменной лестницы, раскидывая ногами песок как будто нарочно. Я некоторое время провожал ее взглядом, а потом повернулся в сторону Орианны. Бога нет – действительно ли это так? На самом деле я, будучи атеистом, жил, думая так же. Ведь человек не беспомощен. Даже если, например, Бога нет, мы многое умеем. Вылечиваем чьи-то болезни на максимуме своих возможностей, ухаживаем за теми, кто смертельно болен, заботимся о членах их семей, ищем в интернете то, что необходимо…

Орианна осторожно шла по песку, освещая его ультрафиолетовым фонариком. Песок поглощал звук ее шагов; казалось, будто она скользит по его поверхности вместе с голубовато-белым светом. Тихий звук волн стал немного громче. Следующая волна накатила с еще большим шумом. Я посмотрел в сторону моря; белые гребни волн, расширяясь, приближались к Орианне.

– Осторожнее! – крикнул я.

Орианна уже сама заметила большую волну. Свет ультрафиолетового фонаря, сильно дрожа, переместился вбок. Волна нагоняла убегавшую от нее Орианну; она торопилась и вдруг, вскрикнув, упала на песок. Волна приближалась, высоко поднимаясь, но перед девочкой замедлилась, резко опустилась и ударилась о песок. Тяжелый звук отдался у меня в животе, мелкие капли, будто иголки, впивались в голову. Волна с шипением бесчисленных пенных пузырьков отошла и исчезла.

– Орианна?

Я подбежал к ней. Она сидела на песке. Ее кроссовки и низ джинсов были абсолютно мокрыми.

– Со мной всё в порядке.

Орианна встала и отряхнулась от песка. Никаких травм, похоже, у нее не было, и я успокоился. Все это произошло за несколько секунд.

По другую сторону от того места, где мы стояли, песок намок и почернел. Накатившая только что большая волна грубо взрыхлила его поверхность. И наверное, унесла с собой в воду разнообразные предметы.

– Кадзума, со мной всё в порядке, да?

– Орианна… – Я изо всех сил терпел неприятные ощущения в коленях.

– Как ты думаешь, может, волна унесла с собой все морские стекла, лежавшие на песке?

Она была права. Даже больше, чем предполагала.

– Но волны на пляже постоянно накатывают и уходят, так что всё в порядке. Они иногда уносят, а иногда и приносят с собой что-нибудь.

Я никак не мог кивнуть ей, как будто у меня зажало шею. Мне с трудом удалось слегка пошевелить подбородком, Орианна развернулась ко мне спиной и пошла по почерневшему песку, освещая его ультрафиолетовым фонариком. Ее спина стала совсем маленькой. Мои ноги не шевелились. Мне казалось, что ветер с моря задувает мне не в лицо или продувает тело, а проходит через мою грудь.

6

Мы с Орианной шли по пляжу на юг плечом к плечу. Я тоже светил ультрафиолетовым фонариком. Вскоре мы добрались до южной части Дублинского залива – гавани Дан Лири, окруженной причалами. Перед гаванью песчаный пляж прерывался. Мы повернулись к гавани спиной и начали двигаться в обратном направлении, немного сместившись в сторону. Ветку, служившую нашим указателем, похоже, унесло в море той большой волной, ее нигде не было видно. Я посмотрел в сторону каменной лестницы, где виднелась тень Стеллы. Та стояла не двигаясь, опустив голову и сгорбив спину. Ее силуэт сливался с темным пейзажем. Мы снова прошли до гавани Дан Лири, вернулись к каменной лестнице, а Стелла продолжала стоять в той же позе.

– Орианна, хватит.

– Я не пойду домой. – Орианна ответила мгновенно, будто заранее приготовила ответ. – Кадзума, ты можешь идти. Но я буду искать.

Мы продолжали бесконечные поиски. От места, где мы поставили указатель, – к югу, по пляжу несколько раз до гавани Дан Лири и обратно. Орианна сказала: «Давай поищем еще раз к северу от залива». Я же настаивал на южном направлении, надеясь хотя бы на ничтожную возможность.

Но время шло, а ничего не менялось.

Вскоре свет фонарика Орианны ослаб, а потом и вовсе исчез – села батарейка. Я отдал ей свой фонарик, и мы опять пошли, но не прошло и десяти минут, как и мой фонарик тоже погас, и вокруг наступила полная тьма.

Орианна опустилась на песок, как будто и ее батарейка тоже села. Она сидела на песке, совсем не двигаясь, положив голову лбом на колени. Мы находились на каком-то расстоянии к югу от места с каменной лестницей. Я оглянулся: там по-прежнему виднелся силуэт Стеллы. Она так же стояла, сгорбив спину и опустив голову, словно не пошевелилась ни на миллиметр с того момента, как я смотрел на нее.

Я предложил Орианне пойти поискать морское урановое стекло неделю назад. Мои сомнения рассеялись благодаря ее словам, которые она произнесла здесь, на побережье. Когда открыла мне, что у нее на душе.

Но сейчас я не чувствовал ничего, кроме раскаяния.

Орианна плакала, обняв колени. Она сдерживала себя, стараясь не рыдать в голос, лишь ее спина слегка дрожала. Раскаяние в моей груди было столь велико, что я даже не мог произнести никаких извинений. Мне нужно было попросить прощения не только у Орианны, но и у Холли, и у Стеллы. Вероятно, Холли уйдет из этого мира, так и не увидев улыбку дочери. Стелла сказала мне без обиняков: найти не получится. И действительно, так оно и было. Ноги у меня устали, к тому же навалилось чувство раскаяния и стыда, от которых я даже стоять не мог. Я опустился коленями на песок; рядом со мной сидела Орианна, ее спина дрожала. Стараясь не встретиться с ней взглядом, я посмотрел в сторону, и в поле моего зрения попала Стелла. Ее руки были сложены на уровне лба, как будто она беззвучно молилась о чем-то, молилась все это время.

Немного с запозданием я почувствовал неловкость.

Когда мы с Орианной вдвоем шагали по песку, я много раз посматривал на Стеллу, но ни разу не заметил, что она стояла вот так, сложив руки. Точнее, мне было не видно. В темноте я видел только как она сидит на каменной лестнице, сгорбившись и опустив голову. Только неясную тень. Конечно, и сейчас вокруг было темно, но почему-то я смутно различал руки Стеллы.

Я посмотрел в сторону моря. Там слабо виднелся горизонт. Солнце еще не показалось, но еще немного, и над городом наступит рассвет.

Орианна тихонько подняла голову – наверное, тоже заметила изменения в окружающем пейзаже.

– Кадзума… – прошептала она одними губами, как будто очнулась ото сна, глядя в одну точку на песке. Немного севернее от места, где был указатель. Там было какое-то свечение. Что-то маленькое, закопавшееся в песке.

– Ультрафиолет… – сказал я хрипло.

То, что сейчас происходило у меня перед глазами… Оптическое явление, которое длится очень ограниченное время. Когда солнце находится в низком положении, его свет проникает сквозь толстые слои атмосферы на поверхности Земли. И в этот момент крохотные частицы атмосферы рассеивают свет. В частности, свет с короткими волнами, как у ультрафиолета. Другими словами, рассеянный ультрафиолетовый свет добрался до этого пока темного пляжа. Он не был доступен человеческому взгляду, но наверняка струился с неба.

Орианна уперлась руками в землю и поползла вперед на четвереньках так, чтобы не потерять из виду место, на которое смотрела. Наконец она добралась до него, взяла пальцами и подняла что-то маленькое, светящееся в темноте. Я поднялся с колен и побежал к ней.

– Кадзума, смотри!

– Урановое стекло…

Услышав мои слова, девочка быстро вдохнула. Не выдыхая, лишь немного приоткрыла губы. Вне всяких сомнений, она держала двумя пальцами не что иное, как морское урановое стекло, светившееся в темноте, реагируя на ультрафиолет, спускающийся с неба. Урановое стекло излучало белый с отливом зеленого свет. Форма у него была необыкновенно красивой – полумесяц, как чья-то улыбка, которую нарисовал маленький ребенок.

«Бог, может быть, существует», – впервые в жизни подумал я.

Орианна реально его нашла.

В ночь того дня, когда я предложил девочке отправиться на поиски морского уранового стекла, я заказал по интернету небольшую тарелочку. Размером с ладонь, антикварная вещица, сделанная из настоящего уранового стекла. Красивого желто-зеленого цвета. Я разбил ее у себя дома и аккуратно затер один осколок наждачной бумагой. Затем спрятал в кармане брюк этот осколок, похожий на морское стекло, и пришел сюда вместе с Орианной. Я бросил этот осколок в песок, воспользовавшись моментом, когда девочки не было рядом. Чуть южнее от указателя. Прямо перед появлением Стеллы, когда мы закончили наш виток до северной стороны залива и собирались пойти в противоположном направлении. Надеясь, что Орианна его найдет. Я хотел, чтобы она снова улыбнулась и Холли увидела ее улыбку. Но затем мою хитроумно выдуманную подделку унесла большая волна. Сколько раз мы ни светили фонариком в этом месте, куда я, вероятно, бросил стекло, ничего не находилось.

Сейчас Орианна держала в руках самое настоящее, неподдельное морское урановое стекло, которое так редко встречается в мире.

Видимо, заметив наше состояние, к нам от каменной лестницы шла Стелла. В темноте ее тень постепенно становилась все больше и больше. Но, дойдя до определенного места, Стелла резко остановилась. Интересно, что она делала? Оставаясь на том же самом месте, женщина наклонилась. Ее тень медленно сокращалась. Я уже перестал удивляться тому, что происходит, как тень вдруг зашевелилась и пошла широким шагом, направляясь вперед. С такой же энергичностью она согнулась, будто накрыв своим телом песок. Через мгновение Стелла громко закричала. Орианна обернулась, а я поспешил к ней, раскидывая песок ногами. Стелла закопалась локтями в песок и держалась левой рукой за кисть правой. Ее правая рука была повернута вверх и дрожала, пальцы были согнуты, а на ее трясущейся ладони поблескивало урановое стекло.

– Я нашла… Орианна… Я нашла!

Рот ее был широко открыт, а голос был похож на всхлип, мало напоминавший слова. Она плакала. В ее слезах отражался зеленовато-белый свет, они без остановки катились по ее щекам. Орианна подбежала к ней, села рядом на колени и протянула правую руку.

– Я тоже нашла… Тетя, я тоже нашла!

Орианна посмотрела на морское стекло в форме полумесяца, которое лежало у нее в руке. Стелла обняла ее обеими руками и прижала к груди, как будто схватила человека, который собирался убежать. Орианна тоже вытянула руки и вцепилась в Стеллу.

– Прости меня, Орианна, прости… – Стелла потерлась мокрой щекой о коротенькие волосы Орианны; она всхлипывала, как ребенок. – Твоей маме нужно жить… У меня все получается плохо… Сколько бы ни старалась, ничего не выходит… Вот и ты, Орианна, такая милая, а я только и могу, что тебя испортить…

– Всё хорошо, тетя, всё в порядке.

Они плакали в голос вдвоем на темном пляже, держа в своих руках найденные ими осколки уранового стекла. У Стеллы в руке была подделка, которую я сделал, разбив тарелку. Я думал, что ее унесло в море, но оказалось, что она переместилась. Может быть, Стелла, поговорив со мной, возвращаясь решительным шагом к каменной лестнице, отбросила стекло носком ноги…

Но я не собирался в этом признаваться. Ни сейчас, ни потом.

В небе, под которым раздавался плач Стеллы и Орианны, мерцали звезды. Рассвет – смысл имени Орианны. Звезды – смысл имени Стеллы. Короткое красивое время, когда их имена накладывались одно на другое.

7

Самолет быстро шел на снижение; вот он проник сквозь толщу облаков и оказался под ними. Прижавшись лицом к стеклу иллюминатора, я смотрел на небо. Серые облака распространялись вдаль. Похоже, погода в Японии была не очень, несмотря на праздничную Серебряную неделю. Капель дождя не было видно, но, наверное, он скоро пойдет? Или уже закончился?

На экране передо мной, помимо карты окрестностей, обозначалось положение самолета в настоящий момент. Вероятно, совсем скоро он пролетит над моим родным городом. Прямо перед приземлением в международном аэропорту или сразу после взлета большинство самолетов, следующих в Европу или из нее, пролетали над моим городом.

Из-за мелкого масштаба карты на экране было сложно определить его точное местонахождение. Залив, его отличительная черта, также не был показан на карте. Ну и, конечно, маленький островок в центре залива.

Холли прожила еще два месяца. Спокойная смерть, как сон.

С тех пор как мы нашли морское стекло на рассвете на пляже, в течение этих двух месяцев Орианна много раз улыбалась и смеялась в присутствии Холли. Смеялась, когда они придвигались друг к другу так близко, что соприкасались челками, и делились впечатлениями. И когда она рассказывала матери о событиях в школе, сопровождая свои рассказы жестами. И когда они мерились длиной волос.

Верила ли Орианна, пока Холли была жива, в то, что произойдет чудо? Я и сейчас этого не знаю. Но по крайней мере я в это верил. Потому что в состоянии, как у Холли, чудом было уже то, что она прожила так долго. После ее смерти я сказал об этом Орианне. И тогда она кивнула, сжимая в руке морское стекло и, сдерживая слезы, пробормотала: «Спасибо».

На следующей неделе после похорон Холли девочка переехала к Стелле домой. Вещей у нее было так мало, что услуги компаний, занимающихся переездами, не понадобились. Но, с другой стороны, Стелле с Орианной вдвоем их было не унести. Так что я предложил им помочь с переездом.

После того как мы занесли последние вещи в дом Стеллы, она напоила меня черным чаем. Мы сели втроем за не очень чисто убранный обеденный стол и говорили, конечно, о Холли. И Стелла, и Орианна в процессе разговора пролили много слез, которые скапливались комком в горле. Но когда я, допив чай, стал прощаться, на их лицах появились улыбки.

– Не забывай маму.

На прощание Орианна подарила мне рисунок. Не знаю, когда она его сделала, но было заметно, что рука у нее стала еще уверенней. На рисунке была изображена безмятежно спящая Холли.

С тех пор я больше не виделся с ними. Я жил, поглощенный работой, и, хотя прошло больше полугода, я продолжал думать о них. Как им живется? Отросли ли волосы Орианны до прежней длины? Справляется ли Стелла?

Но мое беспокойство об их жизни вдвоем уже прошло. И не только потому, что на рассвете на пляже я узнал о том, что действительно чувствует Стелла.

В тот день, помогая им с переездом, я увидел одну вещь. Это произошло, когда я впервые вошел в дом Стеллы с картонными коробками в руках. В углу столовой стояла старая тумбочка, а на ней лежало желто-зеленое морское стекло. То самое, поддельное, которое я сделал из осколка тарелки, а Стелла подобрала на берегу. Мне стало стыдно и немного приятно; я поставил коробки на пол и подошел к тумбочке. Осколок стекла лежал перед деревянной фоторамкой. В ней была выцветшая детская фотография Стеллы и Холли, стоявших рядом. Холли была здорова, а Стелла – худее, чем сейчас. Они были очень похожи друг на друга. Я некоторое время смотрел на эту фотографию, но тут послышались голоса Стеллы и Орианны, заносивших коробки, и я с невозмутимым видом отошел от тумбочки как ни в чем не бывало. Когда же заносил следующую коробку, я заметил, что фоторамка исчезла, осталось лежать только морское стекло. Наверное, Стелла обратила внимание и убрала ее куда-нибудь. Я сделал вид, будто ничего не произошло, и продолжал помогать с переездом, думая о смысле того, что я только что увидел.

Улыбающиеся, стоящие рядом Стелла и Холли в детстве. Стелла с гордостью протянула руку вперед, в ее указательном и большом пальцах зажат кусочек стекла. В форме полумесяца, бледно-зеленого цвета. Точно такой же, какой нашла Орианна в песке.

Что это значит? Обстоятельства сложились так, что урановое морское стекло, которое Стелла потеряла в детстве, оказалось в песке Дублинского залива и Орианна случайно его нашла?

Нет, такое точно невозможно.

А может, Стелла сделала то же самое, что и я. То, что она потеряла свое сокровище – морское стекло, – было ложью, а на самом деле она, наверное, берегла его все эти годы? Ради какого-то своего желания. Молясь о нем. Иногда заглушая свои молитвы, когда шли дни, а желание не исполнялось. Той ночью, когда мы с Орианной направились к Дублинскому заливу, Стелла узнала от Холли, что мы пошли на поиски морского уранового стекла. После этого она появилась на пляже. Еще до того, как окликнуть нас, или же после разговора с нами бросила свое сокровище в песок. Так, чтобы Орианна нашла его. Несмотря на то что существовала вероятность, что ее сокровище, которое она берегла все эти годы, бесследно исчезнет среди песка…

Другими словами, это чудо сотворил не Господь, а Стелла сделала его для Орианны.

Может быть, изначально она завела разговор о морском стекле, чтобы девочка пошла искать его? Может быть, солгала о том, что сокровище потеряно, потому что знала лучше кого бы то ни было, как выглядит ее жизнь в глазах Орианны. Если б Стелла сказала, что до сих пор хранит морское стекло, приносящее удачу, то Орианна могла бы не поверить в его волшебную силу. Ведь она была в курсе, какая жизнь у ее тетки.

Я не спрашивал Стеллу об этом, поэтому не знаю, как было на самом деле. Но я так считал.

…Я снова посмотрел на экран. Я не был уверен, но, скорее всего, самолет сейчас пролетал над моим городом.

Когда я сообщил о своем возвращении на родину, отец ответил так же бесстрастно, как обычно. Но в его голосе точно чувствовался оттенок радости. Мне хотелось, мне нужно было о многом ему рассказать. И попросить у него прощения. Смогу ли я поговорить с отцом, с которым мне не удавалось пообщаться напрямую в течение практически десяти лет? Смогу ли я произнести вслух все те слова, что в течение долгого времени зрели во мне?

Пока я вглядывался в экран, пассажиры самолета зашумели, как будто были удивлены, поражены чем-то. Я огляделся вокруг; сидевший рядом со мной пожилой иностранец и расположившаяся у прохода молодая японка так же, как и я, с подозрением осматривались по сторонам. Я положил оба локтя на ручки кресла и немного привстал. Похоже, шумели только те пассажиры, которые сидели у окон. На той же стороне, что и я.

Я опустился и приблизил лицо к иллюминатору. Увидел пейзаж – и не поверил собственным глазам.

Посреди темного моря распускался световой цветок. Пять огромных кругов света на поверхности воды. Они стали собираться в один большой круг, сверкая белым. Сначала я не мог понять, откуда взялся свет. Но быстро сообразил, что он проникает сквозь тучи. Через пять просветов, образованных в серых тучах, солнце освещало поверхность воды, а потом его лучи случайно собирались в красивый цветок. От легкого покачивания самолета взгляд подрагивал, вокруг каждого луча появлялась рамка из образов, оставшихся в памяти. Чем дольше я смотрел на цветок на поверхности моря, тем красивее он становился.

Неужели такое бывает на самом деле?

Я смотрел вниз на ослепительный цветок из света – и никак не мог понять. Бог. Чудо. Морское стекло в форме полумесяца среди песка. То, что Холли удалось прожить столь долго. То, что Орианна вновь стала улыбаться и смеяться. Фотография, которую я увидел у Стеллы дома.

Нет, всё это неважно.

У меня в груди стало распространяться чувство облегчения и бодрости, как бывает, когда сильно чихнешь. Я резко выпрямился, и мне показалось, что свет, который излучал цветок, распустившийся на поверхности моря, проходит сквозь просветы между моими костями, долгое время пребывавшими в сдавленном состоянии.

Всё неважно. Достаточно того, чтобы начавшие жить вдвоем Орианна и Стелла, преодолев смерть Холли, хотя бы иногда улыбались друг другу.