Когда я училась в четвертом классе началки, по дороге из школы домой на склоне я увидела самца бабочки каллима[45] с голубовато-белой полосой. Он пролетел прямо передо мной. И я тотчас побежала за ним.
Но продолжалось это всего несколько секунд. Я внезапно зацепилась ногой за клумбу с кустами, стоящую у дороги, споткнулась и покатилась вниз по травяному склону. Там валялась разбитая бутыль из-под саке. Ее осколок впился мне в правое бедро, юбка окрасилась в красный цвет. Мне было так страшно, что я даже заплакать не могла. Проходивший мимо мальчишка, с виду моих лет, постучал в дверь дома, расположенного поблизости. Меня отвезли в больницу на скорой помощи и зашили мою рану, наложив четырнадцать швов.
На следующий день я не пошла в школу. Но незадолго до вечера выбралась из дома, пока мама не видела. Думала, может, бабочка снова покажется на холме. Я доковыляла туда, опираясь на костыль, бабочку не нашла, но снова увидела на холме мальчишку. Он аккуратно, один за другим, подбирал осколки от бутылки и складывал их в грязный целлофановый пакет. Я хотела ему помочь и поблагодарить его, но стеснялась заговорить с ним и только молча на него смотрела.
– Лучше б не было его, этого алкоголя, – пробормотал мальчишка себе под нос, спускаясь с холма, даже не посмотрев на меня.
Я села на татами и посмотрела на нож в руке Тасаки. Приложила руку к левой щеке – он дал мне пощечину. Рука не тряслась. Еще вчера я чувствовала дрожь в руках с каждым его ударом…
Голова у меня была ясная. Я четко ощущала, как жар от левой щеки постепенно передается в ладонь, будто от губки, опущенной в горячую воду.
Должно быть, я отбросила что-то важное. То ли собственную жизнь, то ли судьбу. Хотя они не сильно-то отличаются друг от друга.
Я сохраняла присутствие духа, поэтому, наверное, обратила внимание на одну странную вещь. Взгляд Тасаки, движение его рук и ног говорили о том, что он пьянее, чем обычно, однако исходящий от него запах алкоголя казался слабее, чем всегда. Может, он неглубоко дышал? Но в его дыхании тоже не было никаких изменений. Может быть, он переоделся после того, как выпил? Но на нем были кожаная куртка и черные треники – та же одежда, в которой он вечером вышел из дома.
– Боишься меня?
Я покачала головой. Красная морда Тасаки побагровела еще больше.
Наверное, надо было кивнуть. Ведь все действия Тасаки были направлены на то, чтобы меня запугать. Он вернулся поздно ночью, вытащил меня из постели, нарочно зажег свет и ударил меня по щеке. Увидев, что я не трясусь и не впадаю в панику, он схватил нож. Все это было ему необходимо, чтобы в моем страхе увидеть собственную силу и величие.
– Из-за тебя все пошло черт знает как…
Тасака надвигался на меня, черты лица его как будто съехали в одну точку. Он слишком сильно напрягся, кончик направленного на меня ножа дрожал.
– Это ты превратила мою жизнь в дерьмо…
Квартира располагалась на первом этаже, поэтому до сегодняшнего дня я никогда не кричала, что бы он со мной ни делал. Но за окном, совсем рядом, была пешеходная дорожка, так что, если закричать, попросив о помощи, кто-нибудь наверняка вызовет полицию. Я впервые задумалась о такой возможности. Правда, даже если кто-то и вызовет полицию, Тасака, вероятно, все равно зарежет меня. До того, как приедут полицейские. Или же нож может вонзиться в меня в то мгновение, когда я закричу. Агрессия Тасаки росла с каждым днем, и, скорее всего, он сам уже перестал себя контролировать, как будто у него зашкалило стрелку.
Как мне повести себя сейчас?
И в детстве, и в студенческие годы, и на работе мне говорили, что, когда я погружаюсь в свои мысли, мое лицо делается настолько бесстрастным, что даже страшно. Когда я думаю, я не рассматриваю себя в зеркало, поэтому сама не знаю, как выгляжу в такие моменты. Но, наверное, другие чувствуют себя дискомфортно. Никто не говорил мне об этом прямым текстом, но их слова звучали как критика. Вот и у Тасаки, который стоял с ножом прямо у меня перед глазами, если присмотреться, налитое кровью лицо исказилось от гнева.
– Хватит с тебя… Сдохни.
Его огромное тело резко приблизилось ко мне, заняв собой все поле моего зрения. Сейчас я и поверить не могла, что когда-то хотела его. Что когда-то я часто и прерывисто дышала под ним. После того как он начал меня бить, часть его, входившая в меня, ничем не отличалась от пощечин и тумаков, которые я получала. Если и было какое-то отличие, так это только место получения ран: внутри или снаружи.
– Я стала такой, как есть, по собственной вине. – Я слышала свой голос словно издалека. – Вот и с тобой так же.
Послышался возглас, похожий на стон. Левой рукой Тасака резко схватил меня за волосы и потянул на себя. Мой взгляд переместился влево, на ноже отразился свет лампы, и этот пучок белого света приближался ко мне по прямой линии.
Я зажмурилась на несколько секунд, но ничего не произошло.
Я приоткрыла веки – лицо Тасаки было прямо у моего носа. В глазах его застыло удивленное выражение. За ним я увидела еще одно лицо, тоже с широко раскрытыми от удивления глазами. Разумеется, у меня, должно быть, было точно такое же выражение лица. Без всякого предупреждения в комнате появился незнакомый мужчина. Схватив Тасаку за руки, он скрутил их у него за спиной.
Зрачки у Тасаки были заведены к левому краю глазниц; он зашевелил шеей, как в замедленной съемке. И их глаза встретились на близком расстоянии друг от друга.
Сразу после этого Тасака завыл, как животное, скрутившись верхней половиной тела. Наверное, он пытался развернуться в сторону противника, хотел оказаться к нему лицом, но мужчина не сдвинулся с места, вцепившись в Тасаку мертвой хваткой. Они перевернулись, громко стукнувшись о татами. Мужчина был одет во что-то похожее на рабочую одежду. Он развернулся ко мне спиной. Тасака опять со стоном повернулся верхней частью тела, мужчина резко поднялся в воздух и ударился о стену. Тасака высвободил свою правую руку из рук противника. Нож полетел вверх, ударившись о потолок, и, перевернувшись, упал к моим ногам. Тасака, освободив правую руку, лупил мужчину, пытаясь выбраться из его тисков. Вцепившийся в его спину мужчина был худым, небольшого роста; наверняка он быстро отпустит свои руки. А после этого Тасака начнет избивать меня, пинать и в конце концов зарежет. Бежать мне некуда. Ничего никогда не изменится. Я взяла в руки нож.
Мгновение спустя его лезвие вошло в левую часть груди Тасаки.
Из его горла вырвался громкий звук; грудь у него затряслась, как будто он сдерживал смех. Его огромное тело завалилось на меня. Я оказалась под ним, продолжая сжимать рукоять ножа обеими руками. Я четко ощутила, как глубоко вошло лезвие – обратного пути не было.
Время прошло незаметно; следующая сцена возникла, словно перелистнули страницу книги с картинками.
Мужчина сидел на татами и смотрел на труп Тасаки. На его серой форме в районе локтя виднелось ярко-красное пятно. Пытаясь выскользнуть из объятий мужчины и выдергивая руку, Тасака задел мужчину лезвием ножа. Я стояла на четвереньках, выбравшись из-под тела Тасаки, и смотрела на этого незнакомого мне мужчину. Я не могла выдохнуть, не могла хоть на миллиметр пошевелить руками и ногами, словно они были чужими.
Мужчина повернул лицо ко мне.
– Спасибо вам.
Почему он благодарит меня?
– Я пришел убить его.
– Убить… – Я пошевелила губами, но из горла вырвался хриплый звук, как будто вместе с выдохом я поранила его.
Мужчина посмотрел своими налитыми кровью глазами в сторону окна; там слегка колыхалась занавеска. Я вытянула дрожащую руку и отодвинула ее – вокруг замка в стекле зияло отверстие в форме полумесяца. Через него в комнату незаметно проникал вечерний декабрьский воздух. Может быть, из-за этого запах алкоголя от Тасаки казался слабее, чем обычно…
– Я думал, он спит – вот и залез оттуда. Но в прихожей послышался звук открываемого замка, я быстро подбежал к шкафу и спрятался в нем… – Мужчина склонил передо мной голову, придерживая руку, всю в крови. – Спасибо, что вы сделали это вместо меня.
Кто же он, собственно, и откуда? Зачем ему нужно было убить Тасаку? Прежде чем я задала эти вопросы, мужчина, пошатнувшись, сел; свет ламп освещал его загорелое лицо. Я несколько раз посмотрела на него… все-таки мы никогда не встречались. Ему было где-то около тридцати.
– Выбросим?
– Что?..
Мужчина показал глазами на труп Тасаки.
– У меня есть лодка.
Когда я училась в третьем классе началки, у нас была очень миловидная девочка; имени ее я не помню. Она любила поболтать, была популярна, хорошо соображала, а когда смеялась, всегда поправляла волосы жестом, как у взрослых. Моргая, она хлопала длинными ресницами, и я сказала ей, что они похожи на ночных мотыльков. С этого все и началось. Если б я сказала «на бабочек», то, возможно, все было бы по-другому…
В общем, с ее лица тут же исчезла улыбка. Она посмотрела прямо на меня, протянула руку и бросила в меня воображаемым камушком. Тот упал прямо мне под ноги, и волна распространилась до самых углов класса. В одно мгновение всех без исключения замерших одноклассников охватило одно и то же настроение.
Так начались мои одинокие дни.
Но я сразу поняла, что это положение не приносит мне ни грусти, ни тяжести. Для того чтобы учиться, не нужны другие люди, а после уроков я, как обычно, шла в лес на холме ловить всяких жучков и других насекомых. Весной, летом и осенью я пользовалась сачком, а зимой заглядывала под упавшие деревья и под кору. Из пойманных насекомых – по самке и самцу каждого вида – я делала чучела с помощью специального набора, который мне подарили на день рождения. В наборе были лупа, шприц, а также специальные жидкости красного и зеленого цветов: красная – инсектицид[46], а зеленая – противогнилостное средство. Всякий раз, поймав новое насекомое, я вводила поочередно эти вещества, прокалывала тельце насекомого булавкой и прикрепляла в специальной коробке с другими чучелами. И эта коллекция с приколотыми жуками и бабочками для тогдашней меня была не чем иным, как просто коллекцией чучел. Но вообще-то, если подумать, это были трупы.
Я подумала об этом, когда на моторной лодке, идущей по темному морю, мужчина вонзил нож в живот трупа.
– Теперь он не всплывет.
Мужчина вынул нож. В этот вечер не светила луна, и выражения его лица не было видно, даже контуры были нечеткие. За мужчиной сверкали огоньки – то ли огни рыбаков, то ли свет города. Даже маленький остров, который должен быть где-то посреди залива, растаял во тьме. Лодка с выключенным мотором медленно кружилась по часовой стрелке, может, следуя течению.
– При гниении тело раздувают газы, и оно всплывает.
Мое сознание было как в плотном тумане, и я не могла четко ухватить суть того, что сейчас происходит. Даже не могла осознать до конца, что совсем недавно убила человека.
Мужчина небрежно бросил нож в воду. А затем просунул руки под подмышки Тасаки и подтянул его тело к краю лодки. В такой позе, как будто Тасаку укачало и его тошнит.
– Нельзя приносить свою жизнь в жертву таким подонкам.
Мужчина схватился обеими руками за штаны Тасаки и, напрягшись, поднял его. Труп прокрутился, сделав полоборота, и упал в воду. Должен был быть сильный всплеск, но в моей памяти эта сцена осталась полностью беззвучной. Почему-то помню только бульканье воздушных пузырей, которые распространились по поверхности воды.
– Что значит «из-за тебя»? – внезапно спросил он, а я спросила: «Что?» осоловевшим голосом.
– «Из-за тебя жизнь пошла под откос». Он говорил что-то такое.
Я открыла было рот, но коротко объяснить это не получилось бы. К тому же мне сначала надо было узнать ответы на некоторые вопросы.
– А вообще-то кто вы такой?
– Моя фамилия Нисикимо, – легко ответил он и начертил пальцем на палубе иероглифы своего имени. Называл ли его фамилию Тасака? Фамилия была редкая; я запомнила бы, если б услышала. И пока пыталась напрячь свою память, несмотря на туман в голове, из горла поднявшегося Нисикимо вырвался стон. Точно, у него же сильное ранение…
– Вам нужно обработать рану.
Я жила в этом городе, вытянувшемся вдоль моря, вместе с родителями с самого рождения. Но когда только поступила на работу в университетскую лабораторию, моего отца, страхового агента, решили перевести в район Кансай. Мама поехала вместе с ним. Это я сказала маме, чтобы она так сделала. Отец в одиночку ничего не мог. Но если б я здесь не жила совсем одна, то и жизнь моя наверняка сложилась бы совсем иначе.
Город был расположен в заливе, чья форма напоминала большой горизонтальный крючок. После того как родители уехали из города, я начала самостоятельную жизнь в квартире, расположенной в северной части залива. От южной до северной части – около часа на автобусе. А если пересечь залив на лодке, то и двадцати минут не потребуется. Но на севере стоимость земли выше. С давних пор статус человека зависел от того, где он проживал: на севере или на юге. Когда искала себе новую квартиру, я выбрала север, хотя на юге была квартира с лучшими условиями. Я не могла платить большую арендную плату, поэтому мой дом был расположен далеко от автобусной остановки, построен многие годы назад и выглядел старым. Но я все равно выбрала северную часть города, поскольку считала, что мой статус работающего человека соответствует этому району.
Любой вам скажет, что заниматься любимой работой – счастье. Но люди в этом мире только мечтают о чем-то любимом. Мечты и реальность не совпадают, и большей частью мечты красивее и грандиозней, поэтому и то и другое приводит в уныние.
С самого детства я гонялась за жуками и ловила их, в конце концов начала их изучать; занятия стали исследованиями, а исследования – работой, и тогда меня буквально сбили с ног различия между мечтами и реальностью.
С тех пор как я начала работать в университетской лаборатории энтомологии, прошли годы, но мне давали только работу ассистента; я даже не могла получить разрешение на использование исследовательского оборудования для личных исследований. Когда я говорила профессорам и доцентам о том, чем хочу заниматься, мне отвечали, будто пригвождая печатью: «Пока рано». Но мужчинам, поступившим на работу в то же время, что и я, поручали задачи, которые явно не были простым ассистированием; они также ездили на полевые исследования за границу. Вероятно, слова «пока рано» несли в себе смысл: пока рано для женщины. Вот такой была эпоха Сёва[47].
В тот год, когда я встретила Тасаку, в мире одна за другой происходили глобальные перемены. В Америке на пост президента пришел Джордж Буш, в Берлине разрушили Берлинскую стену, в Японии почил император Сёва и началась эпоха Хэйсэй[48]. Еще не успели мы привыкнуть к новому девизу правления, как кабинет Такэсита[49] сменился кабинетом Уно[50], а через два месяца произошел переход к кабинету Умибэ. Мир находился в разгаре «экономики пузыря»[51], работники компаний вкалывали как ненормальные, зарабатывая безумные деньги, реклама энергетиков по телевизору обещала: «Вы сможете работать двадцать четыре часа без перерыва». Но, несмотря на то что я жила в эпоху таких больших потрясений, в моей повседневной жизни не было никаких изменений. Я и сейчас была готова провалиться в расщелину между моими мечтами и реальностью.
Лето подходило к концу, и в одну из сред я поздно вечером вышла из дома. Шла я медленно, на лице у меня было «до страшного бесстрастное выражение». На вечернем пляже, раскинувшемся за защитным дорожным ограждением, вспыхивал свет петард, слышались бодрые молодые голоса парней и девушек. Однако до меня доносились только гласные звуки; казалось, будто я слышу эти голоса со дна моря. Я шла сквозь мутную воду, ползла безо всякой цели, будто обессилевший жук-скоморох.
Впервые в жизни я раздвинула скользящие двери питейного заведения, и тотчас мои уши наполнились шумом, царившим внутри него. Несколько мужчин окинули меня бесцеремонными взглядами. Пытаясь убежать от этих взглядов, я села в углу стойки. Внутри пахло сигаретным дымом и жареной рыбой.
Прошло некоторое время, но ко мне никто не подходил принять заказ, и я робко оглянулась. Седоволосый мужчина – похоже, владелец заведения – весело смеялся вместе с гостями в слегка приподнятой зоне, устланной циновками татами. Я рассеянно поджала губы, и тут мужчина, который сидел за стойкой через одно место от меня, взял и придвинулся ко мне.
– Сасими из кальмара – вкуснятина.
У него был низкий грудной голос, как будто звучащий из глубины его груди в белой рубашке.
– А еще жареная рыба-меч. Если любите вареную рыбу, то хороша камбала. Я все перепробовал. Все вкусное.
Я неопределенно кивнула. Мужчина, обернувшись через плечо назад, позвал владельца:
– Сюда сасими из кальмара. Напитков не надо, принеси еще одну рюмку.
Я поняла, что он хочет поделиться со мной своим саке, только после того, как он налил мне его в принесенную рюмку.
Что я говорила, не помню. А может, почти ничего и не говорила. Я же привыкла общаться с бессловесными существами и не понимала, как вести непринужденную беседу ни о чем. В тот вечер я узнала, что мужчину зовут Тасака. Что он живет в соседней префектуре в двух с небольшим часах езды на электричке. Что он работает в агентстве по недвижимости, расположенном там. Что каждую среду он приезжает в наш город в офис. Он рассказал, что в недвижимости наблюдается невероятный экономический подъем, цены бешено растут, но от покупателей нет отбоя, и зарплата постоянно увеличивается. Он говорил с приятной интонацией, без всякого высокомерия.
После окончания университета я окунулась с головой в крохотный мирок нашей лаборатории, поэтому всё, что говорил Тасака, казалось мне новым и свежим. Даже непривычное для меня саке, которое он мне подливал, представлялось глотком свежего воздуха.
– На следующей неделе опять буду здесь.
На прощание он указал пальцем на пол заведения и, напоминая движениями китайского богомола, посмотрел мне в лицо. Наверное, он звал меня на свидание, но я не была в этом уверена. Поэтому, когда в следующую среду я пошла в то же место, оделась так, как будто просто вышла из дома, не наряжаясь. В ответ на улыбку Тасаки, который поприветствовал меня у стойки, я сделала вид, что еле вспомнила его.
Так мы стали встречаться с ним каждую среду. Я говорила, наверное, вполовину меньше, чем Тасака, но больше на треть, чем раньше. Когда мы выходили из заведения и он говорил мне: «Спокойной ночи», у меня пересыхало и начинало саднить горло.
На пятый раз мы дошли до моего дома.
Пока мы шли, редко переговариваясь, по пешеходной дорожке с фонарями, освещающими ее через равные промежутки округлым светом, я уже была на все готова. Я сделала уборку в комнате, спрятала в шкафу многочисленные коробки с чучелами насекомых, которые хранила с самого детства. Мне хотелось измениться. Хотелось что-то поменять. Я хотела почувствовать дыхание другого человека и сердцем, и телом.
Узнав, что у меня это в первый раз, Тасака весь засветился от счастья, не скрывая этого.
Начиная с той ночи, он стал приходить ко мне каждую среду. Я покупала продукты в супермаркете по дороге с работы домой, готовила ему еду, а после того как мы соединяли наши тела, он спал со мной под одним одеялом до утра. В те дни, когда мы не виделись, я звонила ему по телефону. Мне было приятно, что в глубокую лужу моей одинокой жизни стали проникать запахи и тепло человека. Было приятно, что тихое дно замутилось от активного движения жизни. Я даже представить себе не могла, что эта мутная взвесь вскоре распространится до каждого уголка и вода никогда больше не сможет вернуть себе прежний цвет.
– Сколько бы ни росла зарплата, у компании есть свой финансовый предел.
О своем желании вложить сбережения в акции Тасака сказал перед началом нового года. Я ничего не соображала в финансовых делах. Поэтому одобрила его идею не раздумывая, так как считала: если Тасака что-то придумал, значит, это правильно.
Придя в следующую среду ко мне домой, он рассказал мне про акции: они быстро и заметно поднялись в цене. Тасака несколько раз повторил: «Это исторический максимум!», глаза его горели. Я слушала его, и в груди у меня разливалось тепло от надежд на будущее.
Но сразу после начала нового года в разнообразных СМИ пошла информация о резком падении курса акций. Тасаку как будто подменили: он нервничал, все время, которое проводил у меня дома, не отрывался от телевизора, смотрел одни только новости. Я гладила его по руке и повторяла одни и те же слова: «Все наладится, все наладится…» Но, наверное, я говорила их самой себе.
Падение акций продолжалось. Тасака стал неразговорчив. Иногда он что-то бормотал себе под нос низким, мелко вибрирующим голосом, как будто в груди у него поселился рой шершней. И когда он лежал на мне, казалось, будто он сливает всю злость в свои движения. Это были первые явные признаки его агрессии, которая впоследствии стала развиваться. Я не могла ничего сделать для него и поэтому убедила себя, что мое терпение и покорность послужат для него поддержкой.
Вскоре мыльный пузырь экономики начал схлопываться. СМИ трубили о продолжающемся падении акций. Тасака перестал выходить на связь. Он не приходил ко мне, не отвечал на звонки на домашний телефон. Но однажды вечером оказался около двери в мою квартиру. Был разгар майских праздников Золотой недели[52], я только что вернулась из библиотеки на холме, где изучала необходимые мне вещи. Хотя на него падали лучи солнца с запада, Тасака выглядел как черная тень. Он сказал, что агентство по недвижимости, в котором он работал, разорилось.
– Мне и жить теперь негде…
Дом, в котором он жил, принадлежал агентству и сдавался для неженатых сотрудников компании; компания обанкротилась, и из дома пришлось съехать.
В ту ночь Тасака двигался на мне бесконечно. Когда за занавесками стало светлеть, я наконец-то вздремнула, превозмогая боль в нижней части живота, но через каких-то три часа зазвонил звонок. Приехала доставка – привезли вещи, которые заранее отправил Тасака. Вроде как он продал всю свою мебель за гроши, отправив ко мне домой самую малость из своих вещей.
С того момента прошло немного времени. Но, несмотря на это, я не могла вспомнить, когда он впервые схватил меня за волосы, когда впервые дал мне пощечину. Память о боли росла, как гирлянда; первое воспоминание казалось мутным и далеким, но все части гирлянды были четко связаны друг с другом внутри меня, и не успела я опомниться, как нитка гирлянды прочно впилась в мое тело. Так, что я даже пошевелиться не могла. То ли она порвет меня на мелкие кусочки, то ли мне разрезать ее вместе с кусками своей плоти – другого выхода у меня не было. Кстати, когда в ту ночь я увидела нож у себя перед глазами, я нашла еще один способ.
Опомнившись, я увидела, что реализовала его собственными руками.
– …Никак не могу понять…
Проверив свою руку, висевшую на повязке, Нисикимо посмотрел на меня с таким видом, как будто пытался разгадать очень сложную головоломку. Из-за отверстия в окне в комнате было дико холодно.
– Почему же «все это из-за тебя»? Дело в акциях?
Прежде чем дождаться моего ответа, Нисикимо рассмеялся, широко раскрыв рот. Накинутое на его спину одеяло соскользнуло, открыв тело в одной футболке.
– В неудачах в азартных играх виноват сам игрок.
Я и не думала, что акции – это азартная игра. До сих пор я считала, что Тасака изменился из-за своего невезения. Что я не смогла помочь ему справиться с этим.
– Ну да, вам обоим было несладко.
С улыбкой, застывшей на худом лице, Нисикимо поправил одеяло, подтянув его на плечи. Неужели это он совсем недавно на самом деле всадил нож в человеческое тело и утопил его в море? Он делал это настолько буднично, что невозможно было поверить, хотя я и стояла очень близко к нему. Хотя и тряслась всем телом, обрабатывая его рану антисептиком, делая ему перевязку и подвешивая руку на ткань треугольником. Хотя и до сих пор продолжала трястись.
– У вас есть что-нибудь вроде картонки? – Нисикимо показал подбородком на стекло окна в пол, в котором было отверстие. – Я заткну дыру, а то вам холодно, наверное…
Я открыла шкаф и вытянула картонную коробку с летней одеждой. Нисикимо ловко оторвал верхнюю часть коробки одной левой рукой и прикрепил с помощью скотча, закрыв отверстие в окне. За окном было живое ограждение, так что со стороны пешеходной дорожки вряд ли можно было заметить наши экстренные меры.
– Почему вы хотели убить Тасаку? – наконец-то решилась спросить я. – Что у вас с ним было?
Продолжая стоять у окна, Нисикимо поднял брови и быстро отвел взгляд – так ребенок, шалость которого раскрыли, пытается сделать вид, что он ни при чем.
– Этого я сказать не могу.
– Скажите мне, пожалуйста.
– Да если б и сказал, это ничего не изменит.
– Ну, по крайней мере, скажите, кто вы такой.
– Такой какой?
– Ну, кем работаете?
– Хожу на тунца-бонито.
Не то чтобы я ожидала какой-то конкретный ответ. Но сказанное им было за гранью моих предположений. Конечно, обрабатывая его рану, я заметила мышцы под футболкой. По тому, как Нисикимо управлялся с моторной лодкой, было понятно, что в море он не новичок.
– Я практически все свое время провожу на корабле, а сейчас я на суше, потому что у нас перерыв в промысле рыбы, – сказал он и зачем-то резко сел у окна. Таким внезапным движением, будто ноги у него подкосились. Глаза его ни на чем не фокусировались. «Мало ли что, – подумала я и прикоснулась рукой к его лбу. – Может ли вообще у человека так подняться температура?» Настолько он был горячим.
– Лягте, пожалуйста.
Наверное, рана воспалилась. Обрабатывая ее, я почувствовала, что его правая рука была горячей, как на пожаре, но, судя по всему, жар уже распространился по всему телу.
– Нет, всё в порядке, в порядке…
Однако я отвела его в постель, которая была расстелена прямо на полу, Нисикимо лег, упав туда как подкошенный. Я накрыла его одеялом и покрывалом, но и этого, видимо, было недостаточно. Хотя мы и закрыли отверстие в окне, картонка была не лучшим методом экстренной защиты, и в комнате продолжал царить холод. Я достала еще одно одеяло, которым пользовалась летом. «Извините», – пробормотал Нисикимо и грустно улыбнулся. По его голосу и выражению лица я поняла, что до сих пор он старался изо всех сил вести себя как ни в чем не бывало.
Вскоре Нисикимо закрыл глаза, грустная улыбка постепенно исчезла с его лица, и, пока я смотрела на него, он уснул.
Я встала, сделала приглушенный свет – и впервые обратила внимание на то, что осталась без одеяла. Такая крошечная неудача, но она словно упала в стакан с водой, полный до краев, – и у меня вдруг покатились слезы. Ноги стали ватными, я опустилась на татами и, дыша ртом, изо всех сил пыталась сдержать рыдания. Слезы каплями падали на мои лежавшие на коленях сжатые руки.
Продолжая плакать, я легла и залезла под краешек одеяла. Мои руки и ноги, уставшие до предела, таяли под одеялом, словно куски рафинада, я больше не могла ни о чем думать. Так и уснула.
Первую патрульную машину я увидела на рассвете.
Я вылезла из-под двух одеял, раздвинула занавески маленького окна и увидела, как полицейская машина на очень медленной скорости движется по дороге перед морем слева направо. Мне показалось, что кто-то сжал в руке мое сердце. Я не могла пошевелиться – так и стояла, вцепившись в занавеску.
– Это обычный патруль. – Нисикимо встал у меня за спиной.
– Но до сих пор патрульные машины никогда тут не разъезжали.
– Вы просто их не замечали.
Действительно ли труп Тасаки утонул в море? Может, этот труп с ранами в груди и животе куда-то быстро прибило волнами и теперь полиция ищет убийцу? Даже если полиция сюда не придет, не факт, что она не нашла труп Тасаки. Ведь тот мог никому и не говорить, что живет здесь…
Я вспоминала, что случилось здесь вчера. После того как я ударила Тасаку ножом в грудь, Нисикимо сказал, что пригонит лодку, и ушел, оставив меня наедине с трупом. Он вернулся минут через тридцать, поставив перед дверью тележку, которую, как он сказал, нашел на стройке, с голубой виниловой пленкой, свернутой в трубку. Затем положил тело Тасаки на тележку и спрятал его под пленкой. Мы выкатили тележку на неосвещенную пешеходную дорожку и двинулись вниз, к морю. В самом начале пирса стояла моторная лодка. Утопив тело, мы вернулись к пирсу. Нисикимо велел мне идти первой, а сам пришел ко мне где-то через полчаса, чтобы обработать рану, сказав, что вернул тележку и пленку обратно на стройку.
– А где лодка?
– Спрятана там, где ее никто не найдет. Никаких проблем не будет – разумеется, я аккуратно вытер кровь и убрал все следы.
Я включила телевизор, настроив его на канал с программой новостей. Я сверлила экран глазами некоторое время, но по нему по-прежнему обсуждали экономический кризис. Значит ли это, что тело Тасаки не найдено? Или же пока эту информацию не передали в СМИ? Или же не такая это и новость, что выловили тело утопленника, чтобы об этом трубили по телевизору?
– Вам нужно жить так же, как обычно.
Я посмотрела на часы на стене – пора идти на работу. Я поспешно собралась и предупредила Нисикимо никуда не выходить, пока меня нет дома. Сказала ему: «У вас еще температура не упала», но на самом деле я безумно боялась остаться дома одна.
Вечером на обратном пути я купила обезболивающее в аптеке и вернулась домой. Входя в прихожую, заметила, как за угол заворачивает патрульная машина.
– Может, в округе работают воры, – с отсутствующим взглядом засмеялся Нисикимо.
Говорят, в портовых городах много домов, где отсутствуют мужчины, и тут чаще происходят ночные ограбления.
Но я с легкостью разгадала, что мрак, отражающийся в его глазах, был вызван не только высокой температурой. Сейчас мне кажется, что Нисикимо уже тогда начал понимать, какую ошибку он совершил.
– Я обработаю рану.
Я открыла аптечку, достала антисептик и новый бинт. Присела на колени у постели и вытянула обе руки, а Нисикимо снял повязку через голову.
– Вы находитесь на возвышенности… А вы видели когда-нибудь цветок, распускающийся в море?
Я покачала головой. Я никогда не видела ничего подобного, да и не понимала, что он имеет в виду.
– Как объяснить… Бывает же, что сквозь просвет в облаках светят прямые лучи солнца.
– Рассеянный свет? – Я ненадолго задумалась, наклонив голову, а затем сказала более понятным языком: – Лестница ангелов?
– Да, это название больше подходит, – улыбнулся Нисикимо. – Моя мать говорила, что в детстве видела эту лестницу из окна дома. Лучи, направленные к морю. И не один, а пять… Как будто поверхность моря одновременно подсвечивалась гигантскими фонарями. Это было так красиво, что мать не могла оторвать взгляд, но ей надо было помогать родителям, и, оставив свое занятие, она ушла в глубину дома.
Я положила гигроскопичную марлю, пропитанную антисептиком, на его глубокую рану. Мне так же делала медсестра, когда я сильно поранила правое бедро в детстве. Помню, как резкая боль до кости пронизывала меня всякий раз, когда марля с антисептиком касалась моей раны. Но у Нисикимо ни один мускул на лице даже не дрогнул, он сидел не шевелясь.
– Мать умерла, когда мне было девять, и, наверное, в ее жизни не было ни похвалы, ни счастья. Незадолго до своей смерти она говорила: если б она тогда выбежала из дома, села в лодку и подплыла поближе к свету, то собственными глазами увидела бы светящийся цветок. Пять лучей выстроились на морской глади и при удачном стечении обстоятельств могли образовать цветок. Каждый луч стал бы лепестком… Как на десятииеновой монетке по кругу.
Вероятность такого события, скорее всего, очень низкая. Но и нельзя сказать, что оно не может произойти. Интересно, насколько это красиво, если увидеть.
– Мать сказала: если б я увидела цветок из лучей света, то, может, и жизнь моя сложилась бы немного иначе. Выражение лица у нее было такое, как будто она смотрела счастливый сон. Услышав ее слова, я понял, почему она иногда отвлекалась от домашних дел и рассеянно смотрела в сторону моря… В итоге мать, как ни жаль ее, умерла, так и не увидев цветок из света. А я, как ребенок, не знакомый с железной логикой, наивно думал о том, что, действительно, если б она увидела цветок, то, может, и жизнь у нее была бы другой…
Нисикимо стал медленнее шевелить губами, его слова становилось разобрать всё сложнее. Я потрогала его лоб, и – о ужас! – он был еще горячее, чем сегодня утром. Может быть, Никисимо никак не отреагировал на жжение от антисептика из-за высокой температуры.
– Мою жизнь тоже правильной не назовешь, но когда я думаю про то, как увидеть эту лестницу ангелов… если б я смог увидеть ее, то тогда и жизнь моя, наверное, изменилась бы.
Я спросила, удалось ли ему ее увидеть. Нисикимо бессильно покачал головой.
Температура Нисикимо не упала ни на следующий день, ни после.
Каждое утро я выходила на работу, оставляя Нисикимо лежать у меня дома. По пути в университет покупала в киоске газету и внимательно ее просматривала, сидя в углу лаборатории. Информации о том, что тело нашли, не было; в программах новостей, которые я смотрела дома, тоже ничего не сообщалось.
На улицах я часто стала замечать патрульные машины. По дороге на работу и с работы. Из окна квартиры. Мне точно не показалось: они стали ездить чаще.
По дороге с работы я заходила в супермаркет, покупала продукты и готовила на двоих. Я ела за низким столиком, а Нисикимо, приподнявшись, – в постели. Мы разговаривали, тщательно выбирая темы и стараясь не касаться того, что произошло той ночью. О чем мечтали в детстве. О том, как я хотела стать энтомологом и путешествовать по миру. О том, что вряд ли этой мечте суждено будет сбыться. Об устройстве пахучих желез лесных клопов. О массовых зимовках азиатских божьих коровок. Нисикимо хотел посмотреть чучела насекомых, которые я делала в детстве и теперь перестала вынимать из шкафа. Я доставала коробки со своей энтомологической коллекцией и ставила их рядком на татами, а у него начинали гореть глаза, как у мальчишки. Я и сама разглядывала их, как забытые родные вещи. Жилки крыльев бабочек, панцирь жука носорога. Усики мотылька, похожие на зубчики расчески. Я вспомнила после долгого перерыва, с какой важностью относилась к порядку расположения насекомых. Например, чтобы разложить насекомых по четыре вида на строке, существует удивительное количество вариантов. Если взять количество насекомых за N, то будет N-факториал[53] вариантов. То есть если N = 4, то количество вариантов будет 4 × 3 × 2 × 1 = 24. А если N = 5, то количество вариантов будет 120. А если 6, то 720. Конечно, тогда я не знала эту формулу. Сколько бы я их ни раскладывала, всегда находилась новая последовательность. И я никак не могла решить, какую выбрать.
В большинстве случаев Нисикимо рассказывал мне про рыб. Его лодка иногда отправлялась за тунцом до Папуа – Новой Гвинеи, неподалеку от Австралии. Он проводил в море от одного до нескольких месяцев, если плавание было долгим. И все это время был в море.
– Но с декабря по январь включительно – перерыв в промысле, длинные каникулы.
Почему в этот перерыв он собирался убить Тасаку? Что, собственно, произошло между ними? Шли дни, но я так и не могла задать ему эти вопросы.
Отверстие в окне по-прежнему было закрыто картонкой, в квартире стоял постоянный холод, и мы спали под двумя одеялами на расстоянии ладони друг от друга.
Прошло дней десять, и наконец у Нисикимо спала температура. И рана на руке с каждой утренней и вечерней перевязкой заживала все лучше.
– Извините, что доставил вам столько беспокойства…
В тот вечер Нисикимо помогал мне на кухне готовить ужин. Он пока не мог пользоваться правой рукой, но все равно я с первого взгляда поняла, что он знает, что делать. Если б он мог пользоваться обеими руками, то, наверное, готовил бы лучше меня.
– Завтра я уйду, – улыбнулся Нисикимо, глядя мне в лицо и ожидая, пока нагреется масло для темпуры. – Постарайтесь забыть обо всем.
Я только и могла, что безразлично кивнуть. Нисикимо зачем-то выключил огонь. Он помолчал некоторое время, а потом повернулся, встав напротив меня. Продолжая молчать, мы стояли на кухне, глядя в глаза друг другу. Хотя мы жили вместе в этой крошечной квартирке, впервые столь долго смотрели друг другу в глаза.
– У меня есть к вам одна просьба.
– Если я смогу…
– Сможете, – кивнул Нисикимо.
Но это была просьба, которую невозможно было исполнить.
– Если полиция когда-нибудь узнает о произошедшем той ночью, я хочу, чтобы вы сказали, что это я зарезал его. Я проник к вам в дом, убил его и унес куда-то тело. А вы не могли обратиться в полицию, потому что я вам угрожал.
– Я не смогу этого сделать.
– Это даже не подлежит обсуждению.
– Убила его я, и тело мы вынесли вместе.
– Сделайте так, даже если не можете. Прошу вас… Если б я был посмелее… и посильнее, то сам убил бы его.
– Нисикимо, я даже не знаю, почему вы хотели его убить. И как я могу согласиться с вашим предложением?
– И тем не менее я хочу, чтобы вы мне пообещали. После того как я уйду, есть вероятность, что полиция заглянет сюда, чтобы проверить какую-то информацию о нем. Тогда назовите мое имя, опишите мою внешность и скажите, что всё – дело моих рук.
Прежде чем я смогла ответить, раздался звонок в дверь.
Мы переглянулись, затаив дыхание. Звонок прозвенел еще раз, а вслед за ним послышался мужской голос:
– Извините, что отвлекаю вас…
– Это, наверное, коммивояжер, – нарочно прошептала я; мне хотелось, чтобы так оно и было. На самом деле сюда часто приходят продавцы товаров. Наверное, действительно, потому что в портовом городе мужчин часто не бывает дома.
Звонок сработал в третий раз. И опять послышался голос:
– Можно вас на минутку?
Я тихонько вышла в прихожую. Посмотрела в глазок – за дверью стоял мужчина лет сорока. И пиджак, и брюки у него были мятые, не держали форму. Под мышкой он зажимал кожаную куртку, сумки или портфеля с собой не было. На коммивояжера он не очень был похож. Мужчина приблизил лицо к глазку и легонько улыбнулся. Может быть, по изменению света он понял, что я в него смотрю.
– Я из полиции.
У меня внутри все похолодело. Я оглянулась назад. Нисикимо, беззвучно переместившись, спрятался в шкафу.
– …Да?
– Мы обходим все дома поблизости; мне хотелось бы вам кое-что показать.
Решившись, я повернула ключ и открыла дверь. В это мгновение у меня за спиной послышался тихий свист. Это воздух выходил между отверстием в окне и закрывавшей его картонкой. Этот ставший привычным звук пронзил мою грудь холодным клинком.
– Простите, ради бога, вы уже ужинали?
– Нет… Что вы хотели?
Мужчина показал мне удостоверение, представился и достал из внутреннего кармана пиджака фотографию.
– Извините, что так внезапно… Не видели ли вы где-нибудь этого человека?
Я посмотрела некоторое время на фотографию и покачала головой.
– Мне кажется, нет.
– Может быть, видели кого-то похожего?
Я задумчиво наклонила голову и посмотрела на фотографию еще несколько секунд.
– Наверное, нет.
Я сказала «наверное», так как категоричный ответ мог бы вызвать подозрения.
Сыщик держал в руках фотографию, на которой прямо в камеру смотрел, поджав губы, не кто иной, как Нисикимо.
Почему полиция разыскивала Нисикимо? Что он, собственно, сделал? Связано ли это с тем, что он хотел убить Тасаку? Сколько я ни задавала эти вопросы, Нисикимо только качал головой.
– Значит, на вашей лодке остались улики от перевозки трупа, которые нашли полицейские?
– Эта лодка досталась мне непрямым путем, так что, даже если ее найдут, она никак со мной не связана.
Тогда, может быть, тело Тасаки достали на берег. Полицейские догадались о связи Тасаки и Нисикимо – уж не знаю, что это была за связь, – и теперь они ищут Нисикимо как убийцу. Но и на это он покачал головой. Если бы тело с ножевым ранением всплыло, об этом обязательно сообщили бы в новостях.
– Полиция ищет меня по совершенно другой причине. Так что не волнуйтесь. Я уйду, не буду доставлять вам хлопот. Даже не завтра, а сегодня ночью.
– Нет.
Нисикимо с удивлением посмотрел на меня, а я добавила жестким голосом:
– Оставайтесь здесь.
Я не понимала, что происходит. Но если он выйдет из этой комнаты, его поймает полиция. Я была готова даже к тому, что из-за этого убийство Тасаки раскроется. Ну а что поделаешь, надо брать ответственность за содеянное. Мне просто хотелось защитить Нисикимо. Он спас меня. Когда Тасака твердой рукой, без всяких сомнений, занес надо мной нож, Нисикимо самоотверженно остановил его. Если б не он, я могла бы умереть той ночью.
– Хотя бы до того, как заживет ваша рана.
Нисикимо надолго замолчал, а затем бросил:
– Если прислушаетесь к моей просьбе.
Мне ничего не оставалось, кроме как кивнуть.
Так со следующего дня продолжилась наша странная жизнь. Нисикимо не выходил из квартиры ни на шаг, а я как ни в чем не бывало каждое утро шла на работу. По дороге брала в киоске газету, читала ее в углу лаборатории, на обратном пути с работы заходила в супермаркет и покупала продукты на двоих. Возвращалась домой, мы вдвоем готовили еду, ели ее за низеньким столом, сидя друг напротив друга, и внимательно смотрели новости по телевизору. Ночью мы спали под двумя маленькими одеялами, а расстояние между нами в одну ладонь постепенно сокращалось сначала до детской ладони, потом до четырех пальцев, трех, двух, одного…
Первый раз мы соединили наши тела под далекий звон новогодних колоколов.
Отодвинувшись от меня, Нисикимо заметил шрам, до сих пор остававшийся на моем бедре. Наверное, он подумал, что это от раны, нанесенной мне Тасакой. Я прочитала этот вопрос в его глазах – и отрицательно покачала головой.
– Это от травмы, которую я получила гораздо раньше.
Я училась в четвертом классе началки и по дороге из школы погналась за бабочкой, самцом каллимы-листовидки. Я упала и покатилась по покрытому травой склону. Каллима-листовидка – маленькая бабочка, которую можно встретить по всей Японии; у нее светло-голубые крылышки. Она часто встречается и за границей и по-английски называется Холли блю. Оттенки голубого отличаются в зависимости от особи. В тот раз, когда я возвращалась из школы, передо мной пролетела красивая бабочка насыщенного голубого цвета, какой бывает далеко не у каждой каллимы.
– Хорошо бы, чтобы он когда-нибудь исчез…
Несмотря на то что еще несколько минут назад мы были в объятиях друг друга, Нисикимо говорил со своей обычной интонацией, только тембр голоса был другим.
– Я получила эту травму по собственной оплошности, так что пусть будет как будет.
За окном продолжали звонить новогодние колокола. Это происходило через большие промежутки времени, так что казалось, будто звон уже закончился, ты забываешь о нем, а он раздается снова. Голос Нисикимо звучал у меня в ушах, приятно грея кожу; я чувствовала, как беззвучно развязываются нити стягивающей мое тело гирлянды.
– Когда уеду отсюда, пойду в море, – сказал Нисикимо, и я больше не услышала звука колоколов – наверное, пробил сто восьмой удар. А может быть, я просто перестала их слышать.
– Но вас ищет полиция.
– Я буду на корабле.
В глазах вглядывавшегося в меня Нисикимо отражался свет потолочных светильников. В его немного влажных зрачках он выглядел мелкими отражениями бенгальских огней.
– А сколько времени вы будете в плавании?
– Может быть, несколько месяцев, а может, и подольше.
– Когда вернетесь, приходите сюда.
Нисикимо заглянул мне в лицо, видимо чтобы удостовериться в серьезности моих намерений.
– Обязательно приходите.
О лестнице ангелов говорится в Ветхом Завете. Однажды Иаков во сне посмотрел на небо и увидел, как ангелы поднимаются и спускаются по лестнице из света, проникающего сквозь облака.
Я увидела ее в тот день, когда наша совместная жизнь с Нисикимо закончилась.
Наступила последняя декада января. Воскресный день. Я внезапно посмотрела на улицу через маленькое окно – поверхность моря освещали узкие нити света. Только что закончился дождь, по небу расползлись серые тучи, и сквозь просветы в них светил белый слабый свет. Не один луч. К морю направлялись два, три луча…
– Может быть, сегодня нам удастся увидеть, – сказал стоящий рядом со мной Нисикимо хриплым голосом.
– Это то, о чем говорила ваша мама?
Нисикимо, кивнув, широко раскрыл глаза и посмотрел прямо на море. Его зрачки расширились на всю радужку. Слабые лучи света освещали пространство перед маленьким необитаемым островом, находившимся ровно посередине залива, но обзору мешали крыши домов, и было непонятно, какую форму образуют лучи на поверхности моря. Но действительно лучей было пять, и, похоже, все они светили в направлении точек, близких друг к другу.
– Я выйду в море, – сказал Нисикимо, резко отойдя от окна.
Испугавшись, я схватила его за рукав:
– Нет, нельзя.
Рана на руке еще полностью не зажила, к тому же на улице его могли разыскивать полицейские.
– Дайте мне выйти.
Нисикимо резко обернулся и посмотрел на меня своими ошалелыми глазами. Но мгновенно его взгляд погас, и он пробормотал, шевеля одними губами, как будто признавался в своей огромной неудаче:
– Я хочу увидеть это своими глазами… вблизи.
Это было слишком глупо. Не факт, что пять лучей света, отражающиеся на поверхности моря, сойдутся по форме в пять лепестков. Неужели он специально выйдет в этот яркий день из безопасного места туда, где крайне опасно, ради того, что практически невозможно?
– Почему вы так…
– Потому что так, как сейчас, дальше нельзя.
– Что нельзя?
– Нельзя жить, ничего не меняя… Надо измениться.
В тот момент я не поняла, что имеет в виду Нисикимо. Я подумала, что он хочет изменить ту странную жизнь, которую он ведет сейчас, рядом со мной, и на сердце у меня похолодело.
– Я хочу посмотреть во что бы то ни стало.
Нисикимо отошел на один шаг назад и медленно подвигал перевязанной правой рукой, как будто хотел проверить ее.
– Во что бы то ни стало, до того как уйду в море, – сказал он и вышел.
Я смогла пошевелиться только через несколько секунд после этого. Открыла дверь, попыталась догнать его, но он уже, убегая, скрывался за поворотом. Не решаясь окликнуть его, я бежала по зимнему тротуару. Добралась до угла, но Нисикимо там не было. Я спустилась к порту, искала его, бегая туда-сюда, но Нисикимо пропал.
Он говорил, что выйдет в море. Может быть, отправился за той моторной лодкой? Но где он ее спрятал? Скорее всего, на реке. В порту лодку, наверное, тяжело спрятать, а если войти в устье реки и немного подняться вверх по течению, там есть место, где плотно растут деревья и кусты. Если оставить ее там, никто не заметит. Я побежала в сторону реки, но в это мгновение увидела, как какой-то мужчина переходит перекресток. Справа налево. Направляясь в сторону моря. Я остановилась и замерла.
Я знала его. Вне всяких сомнений. Это был сыщик, который до этого появился в моей прихожей. Перед тем как скрыться за углом перекрестка, полицейский достал из внутреннего кармана какой-то черный предмет и поднес его ко рту. Кое-как передвигая одеревеневшие ноги, я дошла до перекрестка и увидела море за спиной убегавшего полицейского. Пять лучей слабого света освещали его серую поверхность. Совсем близко от меня я увидела моторную лодку; она плыла с правой стороны прямо в сторону света.
Я сбежала со склона. Слезы по вискам скатывались мне в уши. Прежде чем я успела добежать до моря, сыщик исчез где-то за углом, а в пустом порту слышался только звук мотора удалявшейся лодки. Но вскоре он растворился в более мощном реве двигателя. Дул сильный ветер, в искаженном пейзаже тучи резко меняли форму. Лучи слабого света значительно расширились, и пять лучей превратились в один толстый, освещавший моторную лодку, будто прожектор. Справа появился корабль, который был больше лодки в несколько раз; он шел, ускоряясь, в ту же сторону. У меня помутнело в глазах, я опустилась на колени на асфальт. Ветер усиливался, звуки отдалявшихся моторов смешивались друг с другом, а я не могла закричать; мой голос, повторявший имя Нисикимо, множество раз бился о горло и исчезал в нем.
Инжир пишут иероглифами «плод без цветка», потому что его плоды появляются без цветения.
Но на самом деле цветы прячутся в мякоти плодов. Растения, у которых плод скрывает цветок, очень редки. Я про другие даже не слышала.
Существуют мелкие осы, которых называют оса фиговая или наездник инжирный плодовый. Их самки, найдя плоды инжира, начинают прокалывать маленькие отверстия на поверхности плода. Они пробивают мякоть плода заостренным кончиком яйцеклада и залезают внутрь в зону цветка. Самка откладывает яйца внутри плода, из них появляются самки и самцы. Они растут внутри инжира, питаясь его семенами, а потом спариваются. Затем самцы начинают прогрызать плод изнутри, чтобы выпустить самок на свободу. Пробравшись сквозь проделанное отверстие, самки улетают в небо. А самцы, потратив силы на высвобождение самок, слабеют и умирают, так и не выбравшись наружу. Именно поэтому, если раскрыть дикий инжир, там можно найти трупики самцов осы фиговой.
За окном слышался тихий звук осеннего дождя. Этот дождь то шел, то прекращался с самого начала Серебряной недели. Беспокойная какая-то погода. Сегодня утром в новостях сказали, что, несмотря на разгар туристического сезона, отдыхающих, приезжавших толпами, было гораздо меньше, чем в обычные годы.
Дом, в котором мы вели с Нисикимо нашу странную жизнь, снесли три года спустя. В то же самое время вырубили лес на холме, в котором я ловила насекомых в детские годы. На его месте построили многоквартирный дом. Я арендовала там квартиру и, хотя прошло уже тридцать лет, по-прежнему живу в ней.
Я не сказала бы, что провела бесцельно жизнь, которую подарил мне Нисикимо.
Я ушла из университетской лаборатории и поступила на работу в НИИ. Условия там были более свободные, исполнилась моя давняя мечта: я занялась профессиональным изучением насекомых городского ареала обитания. Ездила на полевые исследования в разные страны мира: Германия, Великобритания, Ирландия, США, Индия, Китай… Там я встречалась с зарубежными коллегами, обменивалась с ними мнениями, а потом они несколько раз включали мое имя в свои работы. Своих монографий у меня не было, да и вряд ли я их напишу, но я продолжаю заниматься исследованиями, преисполненная уверенностью и тихой гордостью.
В комнате, где я прожила долгие годы, письменный стол стоит у окна. Так что я могу смотреть на залив когда угодно. За эти почти тридцать лет я ни разу не видела световой цветок, о котором так мечтал Нисикимо.
Кто такой был этот парень по фамилии Нисикимо?
Я узнала это через два дня, после того как он вышел в море. Небольшая газетная статья в разделе региональных новостей прояснила ситуацию.
Мужчина, проживавший на южной стороне залива, часто пересекал его на ворованной моторной лодке и наведывался в квартиры жилых кварталов севера. Полиция провела расследования и выяснила, что этим занимался мужчина по фамилии Нисикимо, который уже отбывал срок за воровство. Полицейские следили за его домом, но он туда не возвращался; его разыскивали, а потом нашли в жилом квартале на севере. Он пытался скрыться на лодке, но его нагнал полицейский патрульный корабль. Нисикимо задержали. Долгие годы он жил воровством, но рассказывал окружающим, что он рыбак, который ходит на тунца.
Какая связь существовала между Нисикимо и Тасакой?
С тех пор мы больше ни разу не виделись с Нисикимо, и я, конечно, так и не знаю всей правды. Но как-то мне в голову пришла одна версия. Через три года после того как увидела статью в газете, я позвонила маме по поводу переезда.
– А вместо того леса, где ты постоянно ловила насекомых, теперь будет многоквартирный дом?
Не зная о том, что произошло с ее дочерью, мама как всегда щебетала радостным голосом, и для меня так было лучше. Мама любила поболтать. Она стала вспоминать разные истории из моего детства, в частности как я получила серьезную травму бедра.
– Вот тогда я испугалась.
Я была внизу склона, юбка намокла от крови, и мне было так страшно, что я даже заплакать не могла. И тут мне помог проходивший мимо мальчишка. Он постучался в дверь дома поблизости, и мне сразу вызвали скорую помощь, которая отвезла меня в больницу, где мне наложили четырнадцать швов. На следующий день я увидела, как этот мальчишка собирает один за другим осколки бутыли из-под саке и складывает их в полиэтиленовый пакет. Увидеть-то я его увидела, но стеснялась с ним заговорить и молча смотрела на него. После этого я никогда его больше не видела и так и не поблагодарила его. Вспоминая эту историю, я рассказала о ней маме, а она отреагировала так, что я и представить себе не могла:
– Так это же Нисикимо!
Я подумала, что ослышалась. Переспросила, пытаясь унять дрожащий голос, а мама еще раз назвала ту же самую фамилию.
– Он жил на южной стороне залива. Совсем рядом с домом тетечки, которая приносила нам фермерские продукты. Хотя какая она тетечка – была моложе, чем я теперь…
Мама сказала, что слышала о Нисикимо от этой женщины.
– Дома у него были проблемы. Отец не работал, напивался среди бела дня. Может, там имело место и домашнее насилие – неоднократно от них доносились какие-то громкие звуки и голоса. Об этом поговаривали в округе. Нисикимо часто один уезжал на велосипеде до северной противоположной стороны – наверное, чтобы быть подальше от дома. Вот какие разговоры я слышала.
Я молча прижимала трубку к уху, не в силах что-то сказать.
– После того как вернулась с тобой из больницы, я сходила домой к тем людям, которые вызвали тебе скорую помощь. И тогда впервые услышала, что первым сообщил о том, что ты получила травму, проходивший мимо мальчик. Фамилия была редкая, так что я сразу поняла, о ком идет речь. О том мальчике, про которого рассказывала тетечка, приносившая нам фермерские продукты… – Мама слегка замялась. – Он нашел тебя с поврежденной ногой, и я хотела пойти к нему домой поблагодарить его. Но помнишь, что про них говорили? Я все никак не могла решиться пойти к ним… А потом они вроде как куда-то съехали.
В конце фразы она сделала паузу, как будто в чем-то сомневалась.
Я спросила, почему они уехали. Мама, вздохнув, рассказала.
Его мать умерла. Ее зарезал ножом пьяный муж. На глазах у сына.
Бесчеловечное преступление, случившееся пятьдесят лет тому назад, о котором я ничего не знала.
– Отца сразу же посадили в тюрьму, а Нисикимо вроде бы забрали родственники. Ты была еще маленькая, и я тебе ничего не рассказала. Бедный мальчуган, твой ровесник…
«Лучше б не было его, этого алкоголя», – пробормотал он, не глядя на меня, собирая осколки от большой бутылки саке на склоне.
Затем я вспомнила, что он говорил у меня дома: «Мать умерла, когда мне было девять, и, наверное, в ее жизни не было ни похвалы, ни счастья».
Положив трубку, я села на татами и задумалась. В комнате, где мы провели с Нисикимо недолгое время вместе. Я закрыла глаза и долго думала в одиночестве.
«Если полиция когда-нибудь узнает, что произошло той ночью, я хочу, чтобы вы сказали, что это я зарезал его. Если б я был посмелее… и посильнее, то я сам убил бы его».
Вскоре у меня в голове сложилась следующая версия.
Нисикимо промышлял воровством, переплывая на другую сторону залива на моторной лодке. И как-то ночью он залез в одну квартиру, думая, что жильцы крепко спят. Но, проникнув в квартиру через окно, он заметил, как открылась входная дверь и в квартиру зашел мужчина. Нисикимо поспешно спрятался в ванной. Мужчина вошел в комнату, вытащил женщину из постели и принялся ее избивать. В руке он держал кухонный нож. И в тот момент, когда мужчина направил этот нож в сторону женщины, Нисикимо выскочил из ванной и вцепился в спину мужчины. Тогда женщина подобрала упавший на пол нож и вонзила его в грудь мужчины.
Женщина была сама не своя, а он солгал ей: «Я пришел убить его…»
Наверное, в той женщине он увидел свою мать. И вероятно, хотел хотя бы немного избавить ее от чувства вины. «Нельзя приносить свою жизнь в жертву таким подонкам…»
Затем он утопил тело мужчины в море. Чтобы скрыть ее преступление. Чтобы она смогла начать новую жизнь. Не зная о том, что она та самая девчонка, которая давным-давно сидела на склоне в красной от крови юбке.
«Постарайся все забыть».
Конечно, когда я жила вместе с Нисикимо в той квартирке, я ни о чем не догадывалась. Хотя с самого начала было что-то странноватое. Хотя он собирался убить Тасаку, у него не было с собой орудия убийства. Хотя он сказал, что пришел убить Тасаку, так и не рассказал о мотиве убийства. Я понимала, что в чем-то он мне врет. Также я чувствовала, что его ложь была не ради меня самой. Но и представить себе не могла, что он обычный вор и никогда в жизни не встречался с Тасакой.
Я заметила, что шум капель дождя, обволакивавших дом, прекратился. Подошла к окну и посмотрела на море после дождя. За мокрым от капель стеклом виднелись тучи, расширявшиеся по небу, и вся гавань была окрашена в серый цвет. Я стояла и смотрела на море. Время от времени видела моторные лодки, перемещавшиеся по морской поверхности. Конечно, я не могла разобрать лиц людей, сидевших в лодках, но всегда представляла себе, что это Нисикимо. Интересно, как он живет сейчас? Он так подробно знал все о промысле тунца, что, может, действительно эта тема была ему интересна. Может быть, он потом реально стал рыбаком, ходившим на тунца на корабле далеко в море. Может быть, иногда возвращаясь на сушу, пересекал залив на моторной лодке. И может быть, одна из лодок, которые мне видно из окна, – его…
«Когда уеду отсюда, пойду в море…» По крайней мере воровать он, надеюсь, перестал.
«Может быть, несколько месяцев, а может, и подольше…»
Он явно собирался сдаться полиции и отработать свою вину, после того как заживет его рана. Наверняка именно это Нисикимо и имел в виду под «пойду в море». Если б в тот день он не выбежал из квартиры, то, наверное, все пошло бы по его плану. Он сам пошел бы в полицию и, отбыв заключение, приехал бы ко мне. Если б можно было отмотать время назад, где бы мы сейчас были, что бы делали?..
Я заметила яркий свет и подняла глаза. Из просвета между тучами пробивались слабые лучи света. Прямо перед островком, одиноко расположившимся в заливе, по направлению к темному морю лился ослепительно-белый свет. И пока я смотрела на него, количество лучей росло, они с равными промежутками между ними освещали поверхность моря. Один, еще один…
– Цветок…
Я затаила дыхание.
Цветок из света, который когда-то расцвел в печальной душе матери Нисикимо. Тот цветок, который он хотел увидеть во что бы то ни стало. Сейчас этот цветок собирался расцвести на поверхности моря. Бесподобно красивые пять лепестков собирались раскрыться белоснежным светом. Все исчезало в ослепляющем свете; я видела только цветок – и в нем представляла себе Нисикимо, постаревшего так же, как и я сама. Я представляла, как он смотрит на то же самое, что и я.
Понимая, что Бог не сотворит одновременно два чуда, как бы мне этого ни хотелось.