Как было написано в статье, на кенотафе для цветов лежало огромное число букетов.
Десятилетняя девочка погибла на проезжей части. Она упала лицом вниз, а когда прохожие поспешно подбежали к ней, она уже не дышала.
В статье была опубликована прижизненная фотография девочки. На ее лоб падали лучи солнца, проглядывавшие сквозь деревья, она стояла и смотрела на нас с улыбкой, совсем не догадываясь, что с ней случится в будущем.
Я знаю, кто ее убил.
Но, наверное, я умру, так никому и не рассказав об этом.
Я допил бульон, оставшийся от быстрорастворимой лапши, и увидел на дне выстроившиеся в ряд буквы «SOS».
Продолжая держать пластиковую плошку обеими руками, я медленно наклонился вперед. Отодвинулся на такое расстояние, чтобы мои дальнозоркие глаза смогли сфокусироваться, но все равно оставшиеся кусочки лапши явно выстроились в «S», «O», «S».
Что означала эта аббревиатура? Я напрягал свою память, вытирая остатки бульона вокруг рта. Точно, это Save Our Souls («Спасите наши души») или Save Our Ship («Спасите наш корабль»). Так объяснял наш учитель английского в институте. Выпустившись, я сам стал преподавать английский и простоял на кафедре в средней школе без малого сорок лет, но так и не перепроверил, какой из вариантов правильный.
– Ответ зависит от вас.
Даже эта моя шуточка, вызывавшая кривые ухмылки у моих бесчисленных учеников, мертво звучала в пустой гостиничной комнате. Я посмотрел вверх. В зеркале, расположенном за столом, отражалось лицо мужчины, выглядевшего на удивление униженным.
Это было мое второе в жизни путешествие за границу. Первое состоялось около двадцати лет тому назад. У племянницы была свадьба на Гавайях, и мы с женой, взяв загранпаспорта, сели на международный авиарейс. Несмотря на то что уже тогда по выслуге лет я был опытным преподавателем английского, на Гавайях я и слова-то по-английски не сказал. Мы все время выходили куда-то вместе с родственниками. Да и бывали мы только в тех местах, где можно было общаться по-японски.
Когда нам минуло пятьдесят, мы с женой обсуждали, что, после того как я выйду на пенсию, поедем вдвоем путешествовать за границу. Вместе будем дышать воздухом другой страны, любоваться пейзажами, отличающимися от японских, общаться с местными жителями и спокойно, не торопясь думать о том, как провести закат своей жизни. Но два года назад, когда мне оставалось два года до пенсии, у жены обнаружили рак толстой кишки. Метастазы в большом количестве распространились на печень, и жена отправилась в те края, которых нет на карте. Детей у нас не было, я остался один. Жена будто унесла с собой белый цветок с пятью лепестками, который стоял у нас дома на подоконнике, – он сразу засох. У него было какое-то длинное заграничное название, никак не мог запомнить.
Я отставил лапшу и посмотрел на свое утратившее блеск серебряное обручальное кольцо. Интересно, если б жена была сейчас жива, какое у нее было бы выражение лица? Если б она увидела, как ее муж, долгое время работавший преподавателем английского, теряется перед иностранцами в аэропорту и в отеле, не может вспомнить ничего из английской грамматики, которая, казалось бы, должна отлетать у него от зубов, и покрывается по́том, несмотря на холодное время года… Я, конечно же, изучал учебники, которые использовал на занятиях, в студенческие годы любил читать романы в оригинале, так что письменный текст в целом мог понять. Но когда дело доходило до устной речи, пиши пропало: знания грамматики и слова, которые я помнил, совершенно не помогали. Конечно, для меня это не было новостью, но стоило мне приехать за границу в одиночку, как я вновь почувствовал полное отсутствие своих разговорных навыков. Никто не говорил медленно, так еще и сильный ирландский акцент… я не мог нормально разобрать ни одного слова. Об акценте было написано в путеводителе по Ирландии, который я заранее прочитал в библиотеке. Но в реальности даже не мог понять, насколько он сильный.
Я планировал пробыть здесь всего неделю, но вчера и позавчера, сгорбив спину, я бродил только в окрестностях отеля. Моя новенькая записная книжка, которую я купил, чтобы делать записи о чужой стране, так и оставалась нетронутой. Когда, набравшись смелости, я заходил в ресторан, слова, будто камни, застревали у меня в горле, и мне ничего не оставалось, как заказывать блюда, тыкая пальцем в меню. Официант с гладко зачесанными волосами с редкими следами зубьев расчески что-то быстро спросил меня, и я сделал вид, что всё понял, отвечая: «Йес, йес». Мне принесли рагу с хлебом и хлеб одновременно. Я хотел было забрать недоеденный хлеб в гостиницу, но ко мне подошел тот же официант и что-то спросил меня. Я слегка разобрал, как мне показалось, слово working и подумал, что он спрашивает меня, приехал ли я по работе. Я покачал головой: «No», и у меня забрали весь хлеб. Наверняка это был вопрос: «Are you still working on this?» (Вам еще это нужно?). Но я понял, что мне сказали, только после того, как вернулся в отель, и никакого смысла в этом уже не было.
Я постепенно становился неприятен себе, выглядел жалким и сегодня, на третий день, решил не выходить из номера. Повесил на дверь табличку «Не беспокоить» и одиноко засасывал в себя быстрорастворимую лапшу, привезенную из Японии. Я слышал, что большинство людей толстеют в заграничных путешествиях, но я, наверное, похудел. У меня и так телосложение, про которое говорят: «Лучше б набрал немного веса», – а я вот усох еще больше…
Я заглянул на дно стаканчика с лапшой – выстроившиеся в ряд буквы «SOS» разъехались. Я бессмысленно смотрел на них. Вдруг послышался телефонный звонок. Я развернулся и посмотрел на прикроватный столик. Телефона нигде не было. А, нет, он стоял на левом краю стола… У меня развилась глаукома в левом глазу, поэтому все предметы были расплывчатыми, четко видеть я их не мог.
Я выдохнул и взял трубку, ощущая, будто кто-то схватил меня за желудок.
– …Хароу[22]?
Мой голос, в общем, в этом не было ничего удивительного, громко звучал у меня в ушах.
Звонил молодой мужчина – наверное, сотрудник отеля. Он говорил что-то по-английски с вежливой интонацией, но я ничего не мог разобрать. Мой язык одеревенел, я не мог произнести ни слова. Мужчина продолжил говорить. К моему сожалению, теперь фраза точно звучала как вопрос.
– Ваттайджюлайкастулинъяру? – послышалось мне.
– Сорри[23]?
– Ваттай джюлайкас туклин яру?
Я подумал несколько секунд и, наконец, догадался: What time would you like us to clean your room? (В какое время вам удобно, чтобы мы убрали вашу комнату?)
– А-а… нау плиз[24].
– Thank you, have a nice day[25]. – Это я расслышал.
– Санкью[26].
Я положил трубку и некоторое время даже не мог пошевелить рукой. Меня переполнял восторг: вот, только что я поговорил на английском языке; я чувствовал этот восторг так четко, как будто его можно было увидеть.
Но рассиживаться было нельзя. Если я уж сказал: «нау», то, значит, сейчас наверняка придут убирать мой номер. Я резко встал, кинул плошку от лапши в мусорное ведро; чтобы ее не было видно, накинул на нее несколько бумажных салфеток, быстро сходил в туалет и выскочил из номера, будто спасался бегством.
Всякий раз, когда смотрю на карту Ирландии, я представляю себе младенца, завернутого в одеялко. По границе – в Северной Ирландии у него голова, а одеялко – в Ирландии. Великобритания, расположенная справа от него, кажется матерью, которая склонилась к младенцу и хочет взять его на ручки. Хотя это просто такое впечатление, исходя из формы островов.
Сейчас в Японии уже опадает сакура, а на улицах Дублина еще холодно. Но если идти по солнечной стороне, то чувствуешь, как солнце греет плечи. По широте Ирландия выше Хоккайдо, но здесь нет морозов. Говорят, это из-за теплого течения, омывающего остров.
Я выбрал этот город для своего путешествия по двум причинам. Первая – безопасность. Считается, что Дублин – одна из первых по безопасности столиц мира, и преступлений тут мало. Здесь полицейские даже не носят оружия, и на самом деле с тех пор, как приехал сюда, я видел нескольких человек в полицейской форме, но не заметил у них на поясе кобуры или чего-то подобного.
Вторая причина – это Лафкадио Херн[27], которого я полюбил еще со студенческой скамьи.
Дублин – литературный город: здесь родились и Брэм Стокер, написавший «Дракулу», и Оскар Уайльд, автор «Саломеи», а написавший «Приключения Гулливера» Джонатан Свифт учился в Дублинском университете. Вот и Лафкадио Херн провел здесь детские годы.
В Ирландии с древних времен укоренилась кельтская культура; говорят, что ирландцы уважительно относятся к феям, эльфам и всему мистическому. Даже сейчас дела обстоят аналогичным образом, а во времена Херна это было, наверное, выражено еще сильнее. Вероятно, опыт детских лет, проведенных внутри такой культуры, вызвал в нем интерес ко всему сверхъестественному и вскоре привел Херна к литературному успеху. Так писали в нескольких исследовательских монографиях. Уехав из Дублина, Херн отправился в путешествие по миру и некоторое время спустя добрался до Японии, где решил обосноваться навсегда, получил японское гражданство и во второй половине эпохи Мэйдзи[28] опубликовал под именем Якумо Коидзуми книгу «Квайдан».
Моя встреча с Херном произошла в третьем семестре третьего класса старшей школы, я помню это до сих пор. Я жил тогда дома у своего дяди, который располагался у реки Аракава в Токио. Я успешно сдал вступительные экзамены в университет, поступив на факультет английской литературы, и вскоре после этого обнаружил в углу букинистического магазина издание «Квайдан» в мягкой обложке. Мы как раз прошли на занятиях в школе адаптированный вариант этой книги.
Я вернулся к дяде домой и в углу зала начал читать «Квайдан». Я моментально увлекся текстом Херна. Я реально почувствовал, как меня покалывают иголочки от затылка до поясницы. Я поужинал и продолжил увлеченно, забыв обо всем, искать в словаре незнакомые слова, перелистывая страницы. Наступила ночь, я лег в постель, но никак не мог уснуть: сердце колотилось в груди, как будто начиналось что-то новое.
Я читал до начала занятий в университете, в перерывах, в свободное время; я открывал на столе книгу в оригинале и читал. Медленно, одна за другой, наслаждаясь страшными историями, которые благодаря Херну стали известны всему миру, как, например, «The Story of Mimi-Nashi-Hoichi» (История о безухом Хоити) или «Yuki-onna» (Снежная женщина).
Все эти тексты в настоящее время известны каждому японцу. Мне казалось, что я единственный среди своих друзей-одноклассников, наслаждавшихся последними школьными днями, нашел карту, где спрятана тайна мира.
Я закончил читать «Квайдан» накануне выпускного. В то время я почувствовал, что во мне появилась новая часть, окрашенная совершенно другим цветом. Вскоре я пошел в университет, где жадно проглотил все тексты Херна в оригинале, которые смог достать, и бессчетное число раз их перечитывал. Меня всегда поражали красота его слога и способность проникнуть в глубины японской культуры. В его прошлом было удивительно много совпадений с моей жизнью. И после того как я узнал об этом, мне стало казаться, что его литературный успех является и моим успехом. Развод родителей, который он пережил в раннем возрасте. Брошенный отцом, Херн воспитывался у родственников. В шестнадцать лет, качаясь на качелях, он повредил левый глаз, из-за чего всегда стеснялся своего побелевшего, ставшего мутным глаза. Из-за этого, когда его фотографировали, он обязательно или закрывал левый глаз рукой, или поворачивался правым профилем. С возрастом у меня развилась глаукома на левом глазу, и даже в этом я чувствовал сходство с Херном. Радоваться тут было нечему, но меня глубоко это взволновало.
Что касается глаукомы, то, говорят, если оставить все как есть, то можно упустить шанс сделать операцию, так что надо было лечиться, не упустив момент. При успешном исходе операции глаз, которым стало трудно читать, наверняка придет в норму. Тогда я смогу, как раньше, забыв обо всем, перелистывать страницу за страницей. Я собирался перечитать всего Херна – уже достал книги из шкафа и положил в углу комнаты. Вот и мое путешествие в одиночку должно было добавить вкусных ощущений к радостям моей старческой жизни, но эти три дня я провел так, будто и не уезжал из своего одинокого жилища в Японии.
Я перешел дорогу, по которой туда-сюда деловито спешили автомобили, и добрался до реки Лиффи, разделявшей Дублин на две – северную и южную – части. Перешел через узкий мост, минуя попадавшихся мне пешеходов, чей английский был для меня неразличим, как шум. Здесь находился центр Дублина с маленькими пабами, стоявшими у дороги; но, разумеется, все они были пока закрыты. Я остановился и посмотрел внутрь через стекло. Разливной автомат с «Гиннессом», полка с ирландским виски. На деревянную стойку падал свет из окна; она была блестящей, как приклады ружей, которые я видел в старых фильмах. Пока я стоял и смотрел внутрь паба, не в силах оторваться от очарования чужой страны, у меня за спиной послышался какой-то звон. Как будто кто-то стоял за мной, но в стекле никто не отражался. Я обернулся, напрягшись.
Перед моими глазами замаячил белый стаканчик. Его протягивала мне снизу маленькая девчушка. На плечах у нее был рюкзак грязно-розового цвета, обеими руками она держала передо мной бумажный стаканчик. Девочка выглядела как ученица старшего класса начальной школы, если расценивать по японской классификации. У нее были светлые волосы непонятной длины, завязанные в хвостики в разных местах, больше чем нужно, и голова ее напоминала солнышко, нарисованное нетвердой детской рукой. Она смотрела прямо на меня, выпятив щеки с белесым пушком. В стаканчике лежало несколько евроцентов и монет по одному евро.
Это было уже третий раз за эти три дня. Первым был молодой парень, второй – старушка. Как я мог понять, все они повторяли одно слово: change. Услышав его впервые, я ошибочно подумал, что они хотят поменять монеты в своем стаканчике на что-то, что есть у меня. Но быстро сообразил, что под словом change они имели в виду мелкие монеты. Иными словами, это были попрошайки, которые клянчили у меня мелочь.
О том, что в Дублине много попрошаек, я прочитал еще давно, в путеводителе в библиотеке. Они называли себя бездомными, хотя у восьмидесяти процентов из них на самом деле были дома, куда они возвращались. Попрошайки, нацеленные на иностранных туристов, зарабатывали прилично, так что они лишь изображали из себя бездомных. Подобные фальшивые бездомные жили на деньги, выклянченные у иностранцев, пили виски, покупали нехорошие вещества. Говорят, есть даже люди, которые используют попрошаек в своем бизнесе. Они объезжают по утрам их дома на автобусе, привозят их в центр города, а вечером получают от каждого из них проценты и отвозят обратно домой.
Но в любом случае ребенка-попрошайку я видел впервые. Я обескураженно посмотрел на нее. Девочка отчетливо произнесла два слова и потрясла стаканчиком.
– Чендж, плиз[29].
Мимо проходили люди, они мельком бросали на нас взгляды и шли дальше.
– Аа юу а хоумурэсу[30]? – спросил я, согнув колени, чтобы быть с ней на одном уровне. У девочки на шее были бусики, похожие на самодельные. Кожаная веревочка была переплетена тонкой проволокой, на которую были нанизаны желто-зеленые стеклышки. Она покачала головой, стеклышки-бусинки тоже качнулись в разные стороны.
– I am not a homeless.
Я не бездомная…
Девочка говорила медленно, так что даже я мог разобрать. Было неожиданно, что она честно ответила на мой вопрос. Но не менее неожиданным было и то, что я сам естественным образом заговорил с ней по-английски. Может быть, я немного осмелел после недавнего телефонного звонка? Или в разговоре с ребенком я перестаю стесняться и мой язык больше не деревенеет? Язык-то, может, и перестает быть деревянным, но с произношением у меня все равно беда…
– Ховай дууюу пуритендо туубии а хоумурэсу[31]? – спросил я на волне своего успеха.
И тут внезапно в ее взгляде почувствовалась сила. В принципе, это было понятно. С самого начала она сказала, что не бездомная, и не собиралась ею прикидываться.
– Ай эм соории[32].
Я решил дать ей денег в качестве компенсации за то, что обидел ее, и достал кошелек. В отделении для мелочи у меня скопилось много монет: оставалась сдача всякий раз, когда я платил в ресторане. Считать евро и центы мне было сложно, поэтому я первым делом доставал купюры, и мелочи со сдачи у меня становилось все больше и больше. Наверное, в этом и была причина, почему попрошайки так часто обращаются к иностранцам. Они ведь прекрасно знают о мелочи, скапливающейся в их кошельках.
Я задумался, достал два евро и положил в бумажный стаканчик. Это чуть больше двухсот иен, верно?
– Ховатто дуу юу юудзу дис фоо? – спросил я о том, как она воспользуется деньгами. Девочка покачала головой. Я подумал, что она не поняла мой английский, но нет. Она поочередно показала пальцем на бумажный стаканчик и туда, где ничего не было, и ответила:
– Дзе оору гоотумайан.
Даже после того как наконец разобрал ее слова, я мысленно покачал головой. They all go to my aunt (Это всё моей тете). Значит ли это, что тетка девочки отбирает у нее все деньги?
– Юа анто[33]?
– Иэсу[34].
«Ну и что такого?» – говорило ее лицо. Она посмотрела на меня сухими глазами.
Ее лицо показалось мне знакомым.
За почти сорок лет моей работы у меня неоднократно были случаи, когда у учеников, у которых я был классным руководителем, были проблемы дома. Одна ученица столкнулась с жестоким буллингом, когда оказалась в детском доме, так как ее родители пренебрегали своими обязанностями по воспитанию ребенка. Был мальчик, который, потеряв свою мать в ДТП, связался с плохой компанией, будучи предоставленным самому себе. Но в школе они выглядели так, будто ничего не происходит. Сами они никогда не обращались к учителям за советом. Даже если расспросить их, они никогда ничего не говорили, сжав губы в тонкую ниточку. Наверное, они не доверяли преподавателям как таковым. Или же их недоверие относилось лично ко мне?
Была ситуация, когда я попросил другого учителя помочь мне, и это увенчалось успехом. Но в большинстве случаев я ничего не мог сделать. Шло время; пока я топтался на месте, проблемные ученики успевали закончить школу. Я раскаивался из-за своей неспособности помочь и пассивности; даже сейчас, уйдя на пенсию, я чувствовал, как муки совести холодным камнем лежат у меня на душе. Наверняка ученики, делая вид, что ничего не происходит, на самом деле ждали, чтобы их ложь раскрыли. Точнее, они, наверное, хотели, чтобы именно их учитель, я, обнаружил эту ложь.
Я смотрел на бледный лобик стоящей передо мной девочки, и камень на моем сердце становился все тяжелее. Я хотел сделать для нее что-нибудь, но наверняка девочка ничего не ждала от меня. Ничего, кроме того, чтобы ее бумажный стаканчик стал полным.
Я отвел взгляд, и это было похоже на бегство. Мне в глаза бросился рекламный плакат на краю дороги. Яркие цвета, три шарика мороженого, кафе вытянутой по горизонтали формы на его фоне выглядело еще более ярко.
Я показал пальцем на кафе и впервые в жизни соврал на английском языке.
– Ду юу уонт туу кам аронгу? – Пойдешь со мной? – спросил я, и девочка резко отвернулась от меня. Она смотрела в сторону кафе-мороженого.
Теперь в моей записной книжке, которая до сих пор была пустой, есть несколько рисунков.
На первом изображена девочка с длинными волосами, по ее левую и правую руку стоят мужчина и женщина.
На втором рисунке – мужчина, лежащий на дне.
На третьем – худая женщина на кровати и молодой мужчина со шприцем в руке.
Мы зашли в кафе, я заказал мороженое, и мы подошли к столу; каждый держал стаканчик с мороженым в руках. Я взял шоколадное, а девочка – состоящее из нескольких цветов со вставленными в него маленькими шариками, как в лимонаде рамунэ. Мы сели, и я спросил, помогая себе жестами, почему она попрошайничает. Облизывая ложку от мороженого, девочка вежливо объяснила мне. Правда, про вежливость я понял по длине предложений, а саму речь практически не распознал. Мы немного поговорили с ней по пути в кафе, но, когда дело касалось серьезных тем, похоже, у меня ничего не получалось. Я совершенно не различал «b» и «v», «l» и «r», к тому же все слова слышались мне единым потоком. Как раз в этот момент я и вспомнил, что у меня есть записная книжка. Ведь написанное я могу прочитать и понять.
Я передал девочке блокнот вместе с карандашом, надеясь, что она напишет там текст.
Но она нарисовала картинки.
Рисовала она хорошо. Наверное, ей нравилось это делать. Она даже забыла на это время о мороженом – сжала губы и, шумно дыша через остренький носик, сосредоточенно водила карандашом. Когда она нарисовала молодого человека на третьем рисунке, сначала сделала ему прямой пробор, а потом вдруг остановилась, посмотрела вдаль и переделала его пробор на косой. Закончив картинку, медленно объясняла мне ее смысл, показывая пальцем на ее составные части; мне казалось, что это я превратился в ребенка.
На первом рисунке была изображена девочка и ее родители, на втором – отец, утонувший в море. На третьем – заболевшая мама и ее медбрат.
Если я все правильно понял, ее отец погиб в море, когда девочка еще не ходила в школу. А мать умерла от болезни совсем недавно, около трех месяцев назад. Вроде бы это случилось не в больнице, а в домашней постели. Название ее болезни девочка не знала. Но она говорила, что в процессе лечения мать потеряла волосы, так что, скорее всего, диагноз был тот же, что у моей жены: один из видов рака.
Сейчас девочка принялась за четвертый рисунок. Дом простой формы: квадратик, а на нем треугольник. Внутри – немного широкая фигура женщины. Закончив рисовать, девочка показала пальцем на рисунок и сказала:
– My aunt’s house.
Дом моей тети…
В доме не было никого, кроме ее тетки, а значит, она, вероятно, жила одна. Я смотрел на рисунок. Девочка отложила карандаш и пальцами на столе показала жест, как будто она шла куда-то. Потом опять взяла карандаш и нарисовала себя рядом с теткой.
– Лив тугедзаа[35].
– А-а, рибу тугедзаа…
Наверное, три месяца назад после смерти матери тетка взяла ее к себе.
Карандаш девочки опять пришел в движение, и она нарисовала один маленький прямоугольник и несколько кружков. Скорее всего, это были купюра и мелочь. Над ними девочка нарисовала большой крест и сказала не то чтобы грустно или отчаянно, а с ровной обычной интонацией: «Но манэ»[36]. А потом подняла бумажный стаканчик, который стоял на столе, и потрясла им.
– So I’m doing this.
Поэтому я занимаюсь этим…
Мы с девочкой смотрели друг на друга, и я вспомнил «Ningyo-nо Haka» (Куклина могила), которую написал Херн. Это была небольшая вещь в форме эссе. О доме старика по имени Манъэмон.
Однажды Манъэмон привел домой девочку. Такого же возраста, как девочка, сидящая сейчас передо мной. Звали ее Инэ. Она была худенькая, слабенькая, говорила бесцветным голоском, рассказывая о смерти ее семьи. Сначала от болезни умер ее отец, а вслед за ним – мать. А потом и старший брат лежал в горячке и не мог подняться. На сорок девятый день после смерти матери он поднял палец и закричал, не вставая с постели:
– Там мама!
Состояние его ухудшилось, и в конце концов его сердце перестало биться.
Рассказав эту странную историю, Инэ встала и собиралась было уйти. Херн, чтобы расспросить Манъэмона, собирался пересесть на место, где сидела девочка. И тут она поспешно что-то сказала Манъэмону. А тот, переведя на английский, передал Херну.
– Сначала постучите по татами.
Херн спросил почему. По словам Манъэмона, если сесть на место, которое еще хранит тепло другого человека, вберешь в себя все его горести. Инэ верила в это, поэтому и сказала, что сначала надо постучать по татами, где она сидела.
Однако Херн не последовал этой примете и сел на место, которое еще хранило тепло Инэ. Увидев это, Манъэмон сказал:
– Инэ, господин любезно принял на себя твои страдания.
– …Дзей аа бэри гуддо[37]. – Я улыбнулся девочке, похвалив ее работы. Но она опустила уголки губ и покачала головой, наклонив ее. Было непонятно, что значил этот жест. Она перевернула страницу записной книжки и стала рисовать новую картинку, прикрыв ее рукой.
Эта картинка отличалась от предыдущих. Я понял это по мелким линиям, которые она рисовала. Может быть, ей хотелось продемонстрировать мне свои способности?
Девочка рисовала бабочку, которая до удивительного была похожа на настоящую. Чем больше становилось линий и теней, тем сильнее казалось, что это фотография бабочки, снятая на «Полароид». Обычно дети рисуют бабочек с закрытыми крылышками, но ее бабочка была и не с полностью открытыми, и не с полностью закрытыми крыльями. На рисунке был точно воспроизведен момент, когда бабочка отдыхала, расслабив крылышки. Да, она не собиралась никуда улетать, ее крылья отдыхали. Я не знал, за счет чего создавался подобный эффект, но он четко ощущался. Это был карандашный рисунок, поэтому он, конечно, не передавал цвет. По внешней стороне крыльев была нарисована черная рамка; интересно, что это за вид? Хотелось бы увидеть эту бабочку в цвете. Но если б я ее увидел, может быть, разочаровался бы – настолько это был совершенный черно-белый карандашный рисунок.
– Ховай аа юу гуддо атто дрооингу? – Почему ты так хорошо рисуешь? – спросил я из искреннего интереса.
Не останавливаясь, она ответила мне:
– My mom.
Моя мама.
– Ilustrator.
Иллюстратор.
Наверное, это гены. Или же, может быть, она много рисовала, подражая матери? Девочка отложила карандаш и резким движением передала мне блокнот. Я взял его и некоторое время смотрел на рисунок, то приближая, то отдаляя его от лица. Мне захотелось посмотреть еще раз на остальные рисунки, и я медленно перелистывал назад страницу за страницей. Девочка и тетя, стоявшие в доме. Лежавшая на кровати мать и медбрат, стоящий рядом со шприцем в руках. В этот момент девочка вытянула руку с противоположной стороны стола и показала на лицо медбрата:
– He speaks like you.
Он говорит, как ты.
– Айсукурииму, – вдруг сказала девочка.
Ее произношение звучало на азиатский или даже на японский манер. И представить себе, что так говорит девочка-иностранка, было так же странно, как если б в европейском ресторане вам внезапно подали отядзукэ – рис, политый зеленым чаем.
– Айсукурииму, – попробовал сказать я. Мне казалось это совершенно обычным, но прозвучало дико странно, и я невольно рассмеялся. Я ожидал, что девочка посмеется со мною вместе, но ее выражение лица осталось прежним.
Однако действительно. Наверное, девочка смогла распознать мой японский английский благодаря общению с медбратом, у которого было произношение, похожее на мое. Конечно, раз медбрат работал в Ирландии, он наверняка в совершенстве владел английским. Но в мире есть много людей, которые бегло говорят на иностранном языке, несмотря на огрехи в произношении.
Только я хотел спросить у девочки, из какой страны был медбрат, как она сама сказала:
– He speaks like you but he is not like you.
Он говорит, как ты, но он не такой, как ты.
– … ховай[38]?
– He never looks sad.
Он никогда не выглядит грустным.
Я посмотрел на медбрата, нарисованного у меня в записной книжке, – и, действительно, у него было доброе выражение лица. Он так спокойно улыбался, что это даже выглядело неестественно, учитывая, что он находился рядом с человеком на смертном одре.
– Небаа?[39]
– Небаа.
– Even when Mom died, he was smiling.
Он улыбался даже тогда, когда мама умерла.
– Риарии?[40]
Девочка кивнула. И так же, как до этого с помощью рисунков, жестов и коротких фраз, рассказала мне о том, что происходило. Мы нашли секрет общения, который помогал нам теперь понимать друг друга.
Она сказала, это было три месяца назад. Девочка вернулась домой после школы и, как обычно, прошла в комнату через прихожую. Из маминой спальни донесся характерный звук, когда медбрат делал ей укол. Если б она внезапно открыла дверь, то у медбрата могла бы дрогнуть рука, и девочка подождала некоторое время в зале. Звук исчез, и она подошла к маминой спальне. Тут девочка двумя пальцами показала, как медленно она шла. Одновременно с этим наклонила голову, но было непонятно, то ли она так шла, то ли в процессе своего рассказа вспомнила что-то, что ее беспокоило. Прежде чем я успел ее спросить об этом, она показала мне жестом, как открыла дверь.
– Then he smiled at me.
И тогда он мне улыбнулся.
Медбрат сказал, что незадолго до этого состояние матери ухудшилось. Услышав это, девочка подбежала к ее постели. Мать рассеянно смотрела в потолок. Девочка окликнула ее, мать кивнула и достала руку из-под одеяла. Подняла ее и указала на свой рабочий стол, стоявший у стены. На нем лежал альбом для рисунков, который она использовала в работе. Он был открыт. Указывая на него, мать что-то тихонько сказала, но девочка не смогла разобрать ее слова. Это было в последний раз, когда она слышала голос матери. Та уснула – и больше не проснулась.
Рассказав мне это, девочка достала что-то из своего рюкзака. Два прямоугольных картонных листа, положенных один на другой и скрепленных грязной резинкой крест-накрест. Девочка сняла резинку – внутри лежал листок бумаги для рисования.
– The drawing Mom pointed at.
Рисунок, который показывала мама.
Карандаш… Хотя, наверное, нет. Древесный уголь. Картина была монохромной, почти реалистичной, близкой к рисунку с натуры. Ветка с острыми листьями, похожими на османтус. На ветке, раскрыв крылья, сидела бабочка. По краю крыльев была нарисована рамка черного цвета. Кажется, это была бабочка того же вида, что и на рисунке у девочки. Не говоря ни слова, я некоторое время смотрел на рисунок, следя взглядом за тонкими линиями и рассматривая пыльцу на крылышках. Разветвляющиеся тонкие прожилки, напоминающие кровеносные сосуды. Полосатые усики, тоненькие, но сильные шесть лапок. Круглые глаза, похожие на головки спичек, отражали свет, как будто им был известен какой-то секрет.
– Дзабатаарайсурадамо.
Похожее на еду название, но я, должно быть, ошибся. Я повторял в своей голове сочетание звуков, пока не понял, что это было «The butterfly she loved the most» (Бабочка, которую она любила больше всех).
Что же сказала ей мать, указав перед смертью на рисунок бабочки? Мне хотелось найти ответ, и я еще раз внимательно рассмотрел рисунок. Девочка снова замолчала и пристально посмотрела на лист бумаги перед собой, но, когда я внезапно поднял глаза, она приоткрыла свой ротик с бесцветными губами и сказала странно резким голосом:
– Now I know what Mom said at that time.
Теперь я знаю, что тогда сказала мама.
– Ховатто дид щии сэй[41]?
– You wouldn’t believe.
Ты не поверишь.
– Ай уиру бириибу[42].
Сказав это, я перестал смотреть вниз. Она подняла на меня свои голубые глаза. Спокойный взгляд, как будто она хотела заглянуть ко мне в душу. Послышался шум вдыхаемого ею воздуха; она задержала его в себе на некоторое время, а потом заговорила. Отрывисто, медленно. Каждое из ее слов я запомню навсегда.
Four days ago.
Четыре дня назад.
When I went to the old house.
Когда я пошла в наш старый дом.
I found it on her desk.
Я нашла это на ее столе.
– Ховатто диддо юу файндо?
Я спросил ее, что она нашла, и на этот раз она ответила, ни секунды не сомневаясь.
– Ай со а хорибуру[43]…
Но продолжения не последовало.
I saw a horrible… Что же это было?
Horrible – ужасный, прилагательное от слова horror – ужас; после него должно было последовать существительное. Но девочка не стала продолжать, а крепко сжала губы и не разжимала их.
– Хорибуру?..
Девочка кивнула, немного наклонив голову. Затем повернулась, подняла рюкзак и достала оттуда коробочку. Наверное, раньше она предназначалась для подарка; по всему ее периметру была приклеена зеленая бумага – крепкая с виду картонная коробка. Квадратная, по десять сантиметров на каждой стороне, с крепко закрытой крышкой. К такой коробке подошла бы ленточка, но вместо нее она была крест-накрест перевязана резинкой.
– Кэн ай сии?
Я спросил, могу ли посмотреть; она широко раскрыла глаза и слабым голосом ответила: «Ноу». Я был обескуражен ее реакцией, а ее взгляд неожиданно скользнул по прямой. Она смотрела вперед, за мою спину в сторону входа в кафе. Затем быстро зашевелилась, убрала стаканчик с мелочью и таинственную коробку в рюкзак. Потом уже собиралась было взять со стола рисунок бабочки, который сделала ее мать, но ее пальцы соскользнули, рисунок сделал полоборота в воздухе и упал рядом с моим стулом, перевернувшись лицевой стороной вниз. Я поднял рисунок; девочка поспешно положила его между двух картонок, не стала затягивать его резинкой и запихала в рюкзак. Затем встала, пробормотав что-то вроде «Хагго». И одновременно с тем, как я понял, что это было Have to go (Мне пора), я услышал женский голос за спиной. Вероятно, это было имя девочки.
Я его не расслышал; в моей памяти осталось только то, что оно начиналось на «О». Девочка напряглась всем телом, схватила рюкзак и направилась к выходу из кафе. Солнце ярко светило по ту сторону дороги; я увидел тени девочки и крупной женщины, немного впереди. Собрался вставать, однако уронил стул, и тот упал назад; я поспешно поставил его на место – но тени уже исчезли. И где их искать, было непонятно. Я тут же выскочил на дорогу, но девочки нигде не было видно среди незаметно выросшего потока прохожих.
Я вернулся назад к столу под бесцеремонными взглядами посетителей кафе и сел на стул, на котором до недавнего времени сидела девочка. Ярко-желтый пластик все еще хранил ее тепло. Я смотрел на сверкающий прямоугольник входа в кафе и думал о несчастной судьбе девочки, об общей расплывчатости ее картины.
Вечером я перелистывал страницы своей записной книжки, сидя в номере отеля. Разглядывал один за другим рисунки, которые сделала девочка в кафе-мороженом. У меня никак не выходило из головы слово horrible. Что девочка нашла четыре дня назад в доме, где жила раньше, на столе своей матери? Что находится в той коробочке?
Мне вспомнилось эссе Херна «Сон в летний день», которое я когда-то читал. Легенда об Урасиме, которую, как считается, он любил больше всех. В конце этой легенды Урасима возвращается из дворца дракона в свою деревню. А в деревне прошло много времени, все изменилось: нет ни леса, ни храма, ни людей, живших тут прежде. Опечаленный Урасима открывает шкатулку, которую передала ему Принцесса, хотя ему строго-настрого было велено не открывать ее. В следующее мгновение у него начинают крошиться и выпадать зубы, лицо покрывается морщинами, волосы седеют, появляется слабость в конечностях – и Урасима бессильно садится на песок на берегу моря.
Услышав о таком финале, люди испытывают к Урасиме сочувствие. Но Херн задается вопросом: правильно ли это? Несмотря на то что он прожил долгое и счастливое время с Принцессой, воплощением божества, Урасима нарушает данное ей обещание. Можно ли в таком случае испытывать к нему сочувствие? Херн говорит, что подобный вопрос уходит корнями в европейский образ мышления. С западной точки зрения если ты не последовал воле бога, то тебе не позволено умереть в тишине и спокойствии, тебя оставят жить, испытывая ужасные мучения.
Прав ли был Урасима, открыв волшебную шкатулку? Я не знаю: я толком не верю ни в богов, ни в будд. Одно могу сказать точно: если б он в конечном счете не открыл ее, легенду об Урасиме не передавали бы из уст в уста в течение столь долгого времени.
На улице стемнело; неожиданно пошел дождь, стекая каплями по стеклу. Я бессмысленно смотрел на него; мне стало душно, словно все четыре стены комнаты начали надвигаться на меня. Повернул лицо к зеркалу, висевшему за письменным столом. Передо мной был бедный на вид мужчина, в одном из его глаз не отражался свет.
Не отводя взгляд, я думал о своей жизни, о том, что не смог удержать в руках ничего выше среднего уровня. Представлял ли я себе в студенческие годы, встретившись с текстами Херна, что так сложится моя жизнь? Я пытался вспомнить, но что я чувствовал тогда? Всё расплывалось, словно в тумане. Даже форма их была нечеткой. Учитель английского, который и по-английски-то толком говорить не мог, не умел нормально пользоваться компьютером, был похож на Урасиму Таро, вернувшегося в свою деревню… Оглянулся вокруг, а там незаметным образом все поменялось.
Если на этом моя история закончится, вряд ли она тронет чью-нибудь душу.
Во второй половине следующего дня я вышел из отеля, дождавшись, когда закончится дождь. Прошелся по еще мокрой дороге, дошел до центра Дублина и несколько раз повернул за угол.
На том же месте, что и вчера, я увидел девочку. Грязно-розовый рюкзак и несколько хвостиков, стянутых резинками. Ожерелье со стекляшками, сделанное собственными руками. Она была одета в ту же одежду, что и вчера. Я приблизился к ней. Девочка заметила меня и, поворачиваясь ко мне, подняла бумажный стаканчик. Я попытался улыбнуться ей, но она не изменила своего выражения лица и стояла, поджав губы, крепко вцепившись в стаканчик рукой. В ее глазах не отражалось ничего, как будто мы с ней встретились впервые.
Я согнул колени, оказавшись на одной линии взгляда с девочкой, и спросил, не ругали ли ее вчера. Но она не ответила, просто приблизила к моему лицу стаканчик.
В этот момент я впервые заметил…
В другой руке девочка держала ту коробочку. В левой руке, свисавшей вдоль тела. Зеленая коробочка, спрятанная вчера в рюкзаке, сейчас была прямо передо мной. Я достал из кошелька два евро мелочью, так же как и вчера, и показал пальцем на коробочку, перетянутую резинкой.
– Диис боккусу идзу бюутифуру[44].
Она быстро кивнула.
Я еще раз повторил «бюутифуру» и протянул левую, свободную от мелочи руку в сторону коробочки. Пытаясь показать, что хочу разглядеть ее поближе, взялся за нее и придвинул к себе. Девочка без всякого сопротивления отдала мне ее.
Взявшись левой рукой за коробочку, я протянул девочке два евро. Она наклонила ко мне стаканчик, и я бросил монетку по направлению к его краю, но выронил ее. Два евро отскочили от стаканчика, и не успела девочка вздохнуть, как они упали на асфальт пешеходной дорожки и покатились. Она, согнувшись, бросилась за монеткой.
Я быстро схватился за крышку коробки и приоткрыл ее с угла. Скреплявшие коробку две резинки съехали со щелчком, и коробка немного приоткрылась. Я обернулся – впереди проходили люди, и девочка за ними как раз сейчас подняла монетку. Я повернулся обратно к коробке и заглянул внутрь через щель, приоткрывшуюся сантиметра на три. Мне показалось, что в темноте ромба ничего не было. Но, присмотревшись, я заметил там что-то непонятной формы. Увидев, что это, тотчас закрыл крышку и развернулся всем телом, как будто боялся, что меня отругают. Девочка, бормоча что-то нечленораздельное, вернулась ко мне. Я поправил съехавшие резинки, вернув их на место, и с невозмутимым видом протянул девочке коробку.
– Дуу юу уонто айскурииму? – Мне хотелось с ней поговорить.
Но девочка покачала головой, словно заранее планировала такой ответ, и повернулась ко мне спиной, прижимая стаканчик к груди. Затем быстро осмотрелась вокруг. Может быть, та женщина, которая вчера появилась в кафе, наблюдала за ней откуда-то? Я тоже огляделся, но никого похожего не заметил.
Я достал из кармана пальто бумажку, сложенную пополам. Записка, которую я подготовил в гостиничном номере, с названием и номером комнаты гостиницы, в которой я остановился; также я написал латинскими буквами свой японский адрес и свое полное имя. Бросил бумажку в стаканчик девочки, и она с удивлением посмотрела туда.
– Ай уонто туу хэрупу юу.
Помочь ей? Каким образом, в какой ситуации? Но в любом случае я решил так сказать. Мне хотелось, подобно Херну, взять ее страдания на себя. Она прожила всего лет десять или около того. Маленькая девочка. Я хотел, чтобы ее несчастье перешло на меня, человека, чье тело постарело.
Девочка наклонила голову, но было непонятно, что она хотела этим сказать. Затем она развернулась на пятках и, не останавливаясь, пошла от меня прочь. Не сказав ни слова. Ее худенькая спинка с грязным розовым рюкзачком исчезла за проходящими мимо людьми. Хотя ее уже не было видно, я по-прежнему стоял, не двигаясь, на краю толпы. Меня с веселым шумом обогнали пять-шесть парней и девушек, один из них что-то сказал, а остальные засмеялись, запрокинув головы назад.
Я увидел в коробочке… Сложенную салфетку. Она помялась, видимо, когда ее положили в коробочку, после того как сложили в прямоугольник. Мать девочки умерла месяца три назад. Девочка сказала, что несколько дней назад, придя в свой прежний дом, она нашла на столе матери «что-то страшное». Саму эту салфетку? Или же она ей что-то протерла или завернула в нее что-то?
На следующий день и после него я ходил по городу в поисках девочки. Но ее нигде не было.
Я набрал на компьютере в библиотеке «S» «O» «S» и нажал кнопку «поиск». На экране появились многочисленные результаты.
«SOS – это сигнал требования о спасении, который передается по телеграфу с помощью азбуки Морзе».
«Его легко запомнить и легко набрать в экстренной ситуации».
«Народная версия, что это сокращение от Save Our Souls или Save Our Ship».
«В самом сочетании букв SOS нет никакого смысла».
Из моего приоткрытого рта невольно вырвался короткий вздох.
Получается, в течение долгого времени я верил в ложь. Оказывается, SOS запросто набивать азбукой Морзе; просто легко запоминаемое сочетание букв, только и всего. Наверняка мой преподаватель английского в студенческие годы тоже услышал от кого-то эту народную версию и безоговорочно поверил в нее.
Но в любом случае я поражаюсь тому, насколько удобен интернет. Стоит только набрать ключевое слово, как он находит нужную тебе информацию. За одно мгновение исправляет ошибку, которая была для меня истиной в течение сорока лет.
Прошло пять месяцев, как я вернулся из Дублина. Хотя в записке, которую я кинул в бумажный стаканчик девочки, был написан мой домашний адрес, авиапочта не привозила от нее писем. Так я и не знаю, что было в той салфетке, которая лежала в коробке. В итоге получается, что я дал ей всего лишь две монетки по два евро и ничем другим не смог ей помочь.
Я набрал на компьютере «классы разговорного английского языка» и добавил туда название своего города. Поиск выдал гораздо большее количество классов английского поблизости от моего дома, чем я предполагал. Большинство из них были индивидуальными предпринимателями. Я просмотрел подробную информацию по каждому и записал телефоны нескольких из них.
Может быть, когда-нибудь я снова встречу девочку в том городе. И если буду упорно заниматься английским, то, наверное, вновь увидев ее, смогу расспросить про мать, тетку, про то, что лежит у нее в коробочке…
Библиотека находилась на горе, и я любовался видом на порт из окна. Когда я пришел сюда, без зонтика было не обойтись. Но мелкий осенний дождь, похоже, закончился. В облаках образовался просвет, через который несколько прямых лучей солнца отражались в море. Рядом с лучами пролетал самолет – должно быть, международный рейс. Самолеты в Европу и из нее пролетали этим маршрутом над водами залива. Пять месяцев назад во время моего путешествия в Ирландию и обратно мой самолет тоже летел над заливом.
За окном, совсем близко, пролетала бабочка. Она неуверенно двигалась то вверх, то вниз, пролетая туда-сюда в проеме оконной рамы. Интересно, эта бабочка может на крыльях ветра пересечь море и долететь до дома, где живет девочка? Или же бабочка, которая живет в ее городе, – прилететь сюда?
…Бабочка.
Я решительно посмотрел на компьютер и забил в поисковик «Ирландия» и «бабочка». К какому виду, собственно, принадлежала та бабочка, которая была на рисунках девочки и ее матери? Я нажал кнопку поиска, и на экране появились записи на японском типа записок путешественников. Я стал открывать их одну за другой. В нескольких статьях были фотографии бабочек, увиденных в Ирландии, но похожих на ту не было.
Наверное, надо более подробно описать ее особенности. Но в любом случае я видел только черно-белый рисунок и не знал, какого размера и какого цвета эта бабочка. На крыльях у нее была рамка, но разве по ней одной можно найти ее?
Размышляя, я спустился вниз по экрану, и мое внимание привлекла одна статья. В ней говорилось о различных верованиях, существовавших за границей. Я открыл статью и углубился в чтение. Там говорилось о том, чего я не знал. Что в Ирландии считают, что душа умершего человека улетает, превратившись в бабочку.
Now I know what Mom said at that time…
Теперь я знаю, что тогда сказала мама…
You wouldn’t believe.
Ты не поверишь.
Я внезапно догадался.
Ее мать перед смертью, наверное, указав на рисунок, хотела сказать, что превратится в бабочку. В ту бабочку, которую она любила больше всего.
Я не знаю, что это значит. Не знаю, но обогнавшее меня предчувствие холодом стало накрывать меня со спины. Мое тело наполнилось чем-то зловещим и непонятным. Движимый этим чувством, я открыл другую статью. Еще одну. Я просматривал их одну за другой, но ничего не было. Нигде не давали ответ на мой вопрос. Я переформулировал ключевые слова на английском и нажал кнопку поиска. На экране появились статьи на английском языке, наверху выстроились ряды фотографий бабочек. Среди них появилось знакомое мне изображение.
Почему на экране отобразился этот рисунок?
Вне всяких сомнений, это был тот самый рисунок, который я видел в дублинском кафе-мороженом. Красивая бабочка, сидящая на ветке, раскрыв крылья. Рисунок матери девочки. Под ребрами у меня забилось сердце, будто кричащий голос, требующий объяснения причины. Курсор потерялся в изображении, и мой палец нажал на кнопку мыши. На экране появился текст на английском языке. Я скользил взглядом по буквам. Глаза двигались быстрее, чем приходило понимание текста; я поспешно вернулся в начало, но снова перестал успевать за содержанием и вернулся снова. Я повторял это раз за разом, пока наконец не понял смысл.
В этой статье говорилось о ДТП.
Девочка жила вместе с тетей. Та не могла найти работу, и жизнь была тяжелой. Чтобы хоть как-то свести концы с концами, девочка, хотя тетка ее многократно останавливала, одна садилась на автобус и ездила в Дублин, где собирала мелочь у туристов. Она передавала эти деньги тетке, чтобы помочь семейному бюджету.
По словам тетки, в тот день девочка вышла из дома и куда-то отправилась. Вечером тетка поехала в Дублин на поиски девочки. Та, как и предполагалось, подходила к иностранцам и просила у них мелочь. Тетка отругала девочку и отвезла ее на машине домой.
Вернувшись, девочка, как всегда, открыла крышку коробки и осторожно заглянула внутрь. Там она держала бабочку. Говорила, что она – ее переродившаяся мама. В коробку она положила салфетку, пропитанную сладким сиропом. Но когда девочка открыла ее, бабочки нигде не было. Она заметалась, вскрикнула и выбежала из дома. Тетка бросилась за ней, но тут же услышала взвизг тормозов и тупой стук столкновения. Она подбежала вместе с людьми, которые были неподалеку, чтобы проверить, что случилось, но девочка уже не дышала.
I saw a horrible…
Это случилось в тот день, когда я в последний раз видел девочку.
В тот день, когда я открыл коробку, которую ни в коем случае не должен был открывать.
У меня было такое чувство, будто мое тело рассыпается, как песок. Я пристально смотрел на рисунок, помещенный в конце статьи. Бабочка, которую нарисовала мама девочки. Бабочка, сидевшая на ветке. В левом нижнем углу я увидел то, что не заметил в первый раз. Слабой кистью, бледно, там было написано название бабочки, которая часто встречается в Японии.