Говорят, есть такая манга, герои которой – близнецы, талантливые игроки в бейсбол, чье имя отличается на один иероглиф.
Если в бейсбол играют братья, большинство взрослых вспоминают название этой манги. Но мы с братом не близнецы, совершенно очевидно, что наши бейсбольные таланты разнятся, имена – Хидэо и Синъя, отличаются не одним иероглифом, – в манге младший брат умирает, а я на сегодняшний момент жив.
Жив-то я жив, но…
«Сдохни».
В то утро я внезапно услышал это слово.
Сказано оно было мрачным, безэмоциональным тоном.
Следующие пять дней я передумал о многом. Почему она это говорила? О чем думала? Что собиралась сделать? И самое важное: почему мне пришлось столкнуться с такими жестокими словами, когда я всего-навсего тренировался играть в бейсбол?
Утро пятницы, солнечно. Брошенный мяч ударился о мат, снизив скорость, упал на землю и покатился к моим ногам. Я поднял его и бросил опять в сторону мата. Ударился, перевернулся, покатился.
– Интересно, какой дурак придумал это название: Серебряная неделя? – обернулся ко мне Нисикимо, стоя на краю волнореза с удочкой в руках. Белоснежные короткие волосы, загорелое морщинистое лицо – он выглядел старше своих лет. Но это просто впечатление; на самом деле я не знал, сколько ему. По крайней мере он наверняка входит в категорию «предстарческого возраста»[9], которую мы изучали на уроках обществоведения.
– Как будто это неделя для старикашек.
Я рассеянно кивал и брал вернувшийся ко мне мяч, поместив его между указательным и средним пальцами, поддерживая большим и безымянным. Как правильно держать форкбол[10], рассказал мне старший брат. Падающий волшебный мяч.
Ударился, перевернулся, покатился.
– Однако ты увлечен не хуже своего брательника, приходишь сюда с ранья каждый день… О!
Нисикимо ловко поднял удочку – наверное, что-то поймал. Но над поверхностью воды показался только крючок. Рыбы не было. Нисикимо схватил за леску внизу, что-то сделал с крючком и опять медленно закинул его в воду. Напротив над морем показалось солнце. Оно еще было низко, и длинная тень Нисикимо падала на волнорез до самого его края.
– Твой – третьеклассник старшей школы. Ушел из клуба?
– Да, летом.
Разумеется, не только брат, но и все его одноклассники два месяца назад, отыграв летний чемпионат, покинули клуб. Сейчас в команде остались только второклассники и мы, первоклашки.
Весной я новичком пришел в бейсбольную секцию. Мой тренер и старшие одноклубники питали в отношении меня большие надежды: ведь я – младший брат известного стартового питчера Хидэо Коминато. А релиф-питчер[11] Тонодзава поглядывал на меня с ненавистью в классе клуба. Но я прекрасным образом обманул все ожидания, оправдав только надежды Тонодзавы. Сейчас я всего лишь член вспомогательного состава клуба, который стремится стать питчером. Вспомогательный заменяет отсутствующих игроков. И в строгом смысле, наверное, я даже никакой не вспомогательный. Это ж скольким игрокам надо пропустить матч, чтобы я появился на поле? В клубе – десять второклассников, пятнадцать первоклассников. Даже если у всего состава команды случится понос, я все равно останусь сидеть на скамейке запасных.
– Братишка, ты говорил, твой брательник будет участвовать в Косиэне[12]?
Нисикимо называл меня «братишкой», а моего старшего брата – «брательником». Немудрено запутаться.
– Косиэн – это круть. Важная цель. Я и не слышал, чтоб хоть кто-то из нашего Задрищенска участвовал в чемпионате. Серьезное дело. Вот она, молодость…
– Ему не хватило одного шага до Косиэна, – сказал я.
У Нисикимо челюсть опустилась вниз. Лицо его стало похоже на деревянную маску, которую носят в каких-нибудь дальних странах люди с копьями.
– Правда?
– Дошел до финала регионального чемпионата. Да.
Ударился, прокрутился, покатился.
– Если б победил, попал бы на Косиэн.
Хидэо, под стать своему имени, был героем, который привел неприметную бейсбольную команду старшей школы из неприметного городка к одному шагу до Косиэна. Когда он шел по улице, люди, фанаты школьного бейсбола, показывали на него пальцами. Вплоть до лета второго класса он даже релиф-питчером не был, но после того, как к осени того же года овладел бомбическим форкболом, стал массово делать страйкауты[13]. Брат обошел Тонодзаву и поднялся до уровня питчера № 1. Ударные способности команды были по-прежнему низкие, но она практически не лишалась очков, а если зарабатывала хотя бы одно, то как никогда была близка к победе. Иногда парни даже выигрывали игру, когда сохраняли полученное при уоке (бэйс он болз)[14] или мертвом мяче (дедбол)[15] очко, не сделав ни одного хита[16]. Большой приток новичков в этом году случился благодаря игре брата, и, конечно же, все хотели быть питчерами. Сейчас я мог оказаться на питчерской горке только во время подготовки поля после тренировок. Я и сам поражался, насколько разными могут быть два брата.
Само по себе имя Синъя никуда не годилось. По сравнению с Хидэо – имя какого-то неудачника. Когда-то – когда, не помню – я смотрел по телику передачу, где один селеб рассказывал о происхождении своего имени, у которого вместо иероглифа «фу» (= широко распространяться) был похожий на него иероглиф «син», как китайская династия Цин. Вроде его отец хотел, чтобы сыночек стал особенным, вот и добавил ему этот иероглиф. Может, и мой папаша об этом задумывался. Я раньше слышал от предков историю про день, когда я родился, но даже в этом рассказе главная роль отводилась брату. Посмотрев в мой открытый рот младенца, брат решил, что у меня выпали все зубы, и очень распереживался.
– Во как… Оставалось совсем чуть-чуть, а они проиграли, блин… Но всё равно крутыши. Я в море был, а тут такие дела… Урасима Таро[17] хренов.
Нисикимо занимался рыбным промыслом в открытом море, ходил на тунца. Сюда, в свой родной город, он возвращался раз в два-три месяца. Вроде как жил такой жизнью уже около тридцати лет подряд. Я не знал, есть ли у него семья. Он всегда сидел один на краю волнореза, глядя в море, с удочкой в руке. Все это я услышал от брата – сам же впервые увидел его минут двадцать назад.
Изначально в этом порту тренировался мой брат.
При форкболе большая нагрузка на локоть, и тренер Симои велел брату не перетруждаться на тренировках, бросая мяч. Но брат сделал вид, что подчинился, а на самом деле каждый день рано утром продолжал упражняться. Если б он этого не делал, наша команда точно не дошла бы до финала на региональном чемпионате.
В глубине рыбацкого порта за большим складом. Тайное место для тренировок, которое нашел брат. Его видно с моря, но не видно со стороны дороги, так что никаких проблем, даже если тренер Симои будет проходить мимо. Брат, как человек ответственный, заранее переговорил с представителем профсоюза рыбаков. А тот, вроде случайно, оказался фанатом бейсбола и даже с большой радостью разрешил брату тренировки, сказав: «Пользуйся на здоровье. Я сам все объясню нашим ребятам из профсоюза».
Брат познакомился с Нисикимо на третий день самостоятельных утренних тренировок. В первый и во второй день он кидал мяч в стену склада, но его беспокоило, как бы жесткий бейсбольный мяч не повредил бетон, и через каждые несколько мячей он вынужден был подбегать к стене и проверять, всё ли в порядке. Это заметил Нисикимо, который ловил рыбу с волнореза. Вдруг он встал и пропал куда-то, а потом появился, таща на спине мат. Даже не знаю, как можно иначе использовать этот когда-то бывший белым, жесткий мат из спортивного зала, кроме как в спорте. Как бы там ни было, неважно, откуда Нисикимо притащил этот таинственный мат. Он поставил его к стене, сказав: «С этой хреновиной будет получше». Брат день за днем кидал мяч в мат, а теперь это делаю я.
Нисикимо – редкая фамилия, но вот какими иероглифами она пишется, брат не знал. Для японца у Нисикимо слишком прямой нос, так что вероятность того, что он иностранец, не нулевая.
– Это форкбол?
– Откуда вы знаете?
Честно говоря, мой форкбол вообще не падал.
– Да твой брательник только его и тренировал. Он же – р-раз – и падает, да? Крыльев-то у него нет, а он так проворачивается в воздухе – и о-па… Очень круто. У брательника твоего он прям обалдеть как падал.
– Да-а, падал же, правда?
Старший брат продолжал оттачивать бросок своего волшебного мяча – и точь-в-точь как в подростковой манге привел слабую команду за один шаг до Косиэна. А младший, подражая старшему, продолжал свои тренировки в то же время, в том же месте, бросая мяч методом, очень отдаленно напоминающим форкбол. Старший показал ему, как держать мяч. При броске он осознанно сохранял позу брата, но, сколько ни кидал мяч, ничего не получалось. А сейчас какой там волшебный мяч – просто мяч, который летит прямо, на низкой скорости…
– А твой брательник что будет делать после ухода из секции?
Ударился, прокрутился, покатился.
– Говорил, что пойдет в университетскую команду.
Тренер Симои получил для него рекомендацию, так что, конечно, вопрос выбора не стоял.
– О как… Я вот тоже вчера ушел на покой. Думал, что-нибудь полезное услышу…
Ударился, прокрутился, покатился.
– Правда?
– Угу. Деньжат себе немного поднакопил. Могу в море и не выходить уже. Значит, университетская команда… В нашей дыре и нет таких… Что ж делать-то а?..
Нисикимо озабоченно почесал свою коротко стриженную седую голову. Такое впечатление, что он действительно хотел почерпнуть для себя какую-то информацию из профориентации ученика старшей школы.
– О, прилетели, смотри-ка…
Нисикимо, сложив ладонь козырьком и приставив ее ко лбу, посмотрел в сторону моря. Под лучами утреннего солнца в нашу сторону летела стая чаек. Они собирались здесь каждый раз во время моих тренировок.
– Братишка, ты их тоже хлебом кормишь?
– В общем, да.
Когда брат бросал здесь мяч, он по дороге заходил в комбини и обязательно покупал одну булочку на завтрак. Ел ее после тренировки и подкармливал чаек. Именно поэтому они сюда и прилетали. Подражая брату, я тоже покупал булки в том же самом комбини. Позавчера – мини-снэк-голд. Вчера – марон-и-марон с каштаном. Сегодня – булка с лапшой якисоба с густым соусом. Чайки собирались, садились рядком на волнорез и ждали, когда я закончу кидать мяч. Форма у нас с братом одинаковая, так что, может, они считали, что мы – один и тот же человек? Чайкам же непонятно, отличаемся ли мы по росту и внешне, по способностям, по умению кидать форкбол…
Ударился, прокрутился, покатился.
Пока мяч возвращался ко мне, я проверял свою правую руку. Мозоль. Мозоль. Истертые кончики пальцев. Покрасневшие суставы. Я пробовал распрямить локоть – никаких неприятных ощущений нет. Еще этого не хватало…
Ударился, прокрутился, покатился.
Сколько раз я еще смогу бросить мяч, до того как нужно будет идти в школу? Я хотел посмотреть время и стал искать свою сумку, которую бросил на землю. Достал смартфон – их на самом деле запрещено приносить в школу; восемь часов четыре минуты. Для того чтобы переодеться в школьную форму в тени от склада, мне требовалось не больше минуты. Так что еще минут пять.
«Сдохни», – послышался голос.
Я обернулся, но там не было никого, кроме Нисикимо. Он сидел с удочкой в руках в сторону моря и с удивлением смотрел вправо. Значит, мне не показалось, и я, наверное, действительно услышал чей-то голос. Но никого не было… Нисикимо смотрел в сторону, где были одни чайки, чайки, чайки, чайки, чайки… А это что?
– Ты слышал сейчас женский голос?
– Наверное, отсюда.
– А?
– Вот эта чайка… то есть нет… Вот это что такое?
– Что «это»?
Я указал на странную птицу. Смешавшись с чайками на краю волнореза, сидела она: все тело серое, и только вокруг глаз белые круги, как будто енотовидная собака тануки, только наоборот. Таких птиц я никогда не видел. Размером она была, наверное, где-то с чайку.
– Для попугая слишком здоровая.
– Может, это какаду?
– А он такой разве?
«Сдохни», – опять сказала птица. Мрачным голосом без эмоций.
Я поспешно включил камеру на смартфоне и сфотографировал ее крупным планом. Потом подумал, что лучше бы снять видео, и перевел камеру в видеорежим. Но до того, как я успел нажать на кнопку съемки, Нисикимо мгновенно поднялся.
– Ты чего, дура, такие глупости болтаешь?
Ближайшая чайка, испугавшись, улетела, потом следующая, следующая, следующая… Улетали они одна за другой через равные промежутки времени. Может, им хотелось поживиться хлебом, поэтому они не улетали далеко, а начали кружить рядом с волнорезом. И только одна эта странная птица, хлопая своими серыми крыльями, устремилась вдаль и вскоре пропала из виду.
– Знаешь, вчера убийство произошло, в жилом квартале… – Нисикимо показал в сторону солнца.
Я, конечно, тоже слышал эту новость. Говорили, что это первое убийство за пятьдесят лет, совершенное в нашем тихом и мирном городе. В частном доме в центре старого жилого квартала зарезали супружескую пару учителей. Пока я не слышал, чтобы убийцу поймали.
– Может, это как-то связано, а?
– Не может.
– Ну, я тоже думаю, что нет.
Раннее утро следующей субботы. Пасмурно.
Наступила Серебряная неделя[18], так что занятий нет, но секция бейсбола работает. Время сбора – полдесятого, позже, чем начинаются занятия в школе, так что сегодня я могу бросать мяч в два раза дольше. По дороге я купил в комбини три куска квадратного мягкого белого хлеба, следуя птичьим предпочтениям.
– Слушай, они, наверное, бобы больше любят, чем хлеб… – Как обычно, Нисикимо стоял и ловил рыбу с волнореза.
– Думаете, не только голуби, но и все остальные птицы? Но бобы продают только перед праздником Сэцубун[19].
Ударился, прокрутился, покатился.
– Арахис-то продается.
– Так он соленый.
Вчера я выложил в соцсети фотку этой странной птицы. «Когда я изо всех сил старался освоить бросок мяча, вдруг возник чувак, который хотел моей смерти», – написал как есть. И моментально посыпались отклики. Наверное, сейчас их стало еще больше.
– Да рыба, которую жрут чайки, еще солоней.
– Я хочу покормить не чаек. – Я бросил еще один мяч в направлении мата и повернулся в сторону волнореза. – Господин Нисикимо, у вас есть моторная лодка?
– Зачем тебе?
Я честно ответил ему, что хочу догнать ту птицу.
– Она улетела из какого-то дома. «Сдохни» – это слово, которое повторяла женщина, владелица птицы. И судя по всему, часто – раз птица запомнила.
В таком случае человек, которому адресовались эти слова, наверняка жил в том же доме. Может быть, это был ребенок…
– И?..
– Меня это беспокоит. Я подумал так: пока буду приманивать ее хлебом, вы подплывете на лодке, и если мы догоним ее, то сможем увидеть, как она вернется в дом, где ее держали.
– Да на кой тебе сдалась эта лодка? Взял бамбуковое сито или что-то вроде того, положил на него хлеб, потом палкой притянул его себе…
– Какой смысл ловить ее? Можно подумать, она нам расскажет, откуда прилетела…
– О как…
Нисикимо почесал свою черную с проседью бороду, которая росла как ей вздумается. За ним с громким звуком пролетал самолет. Аэропорта тут рядом не было, но самолеты часто летали над городом. Вроде как большинство из них отправлялись в Европу и из нее.
– Как бы там ни было, но никакой лодки у меня нет.
Я-то думал, что она у него есть… Расстроившись, я стоял с мячом в руках. Бросил его в мат, подражая форкболу. Ударился, ух ты, покатился…
Кажется, сейчас он упал.
Конечно, этот удар не был похож на форкбол брата, но, похоже, он немного упал. Я схватил вернувшийся мяч и бросил его еще раз. Ударился, прокрутился, покатился. Не упал. Я бросил еще несколько раз – мяч так и не упал ни разу.
Я согнул руку в локте, вытянув его, – никаких неприятных ощущений. Наверное, еще недостаточно. Я подобрал мяч – опять бросил его. Простой прямой медленный мяч. Еще один. И еще один. Раз за разом, как тренировался мой брат. Пока так делал, я почувствовал жжение в глубине носа, напряг горло и поднял подбородок. Я давно овладел этим способом. Почему, не знаю, но так мне проще было сдерживать слезы.
Пока я стоял некоторое время, прекратив кидать мяч, послышался крик чаек. Я сделал еще несколько бросков, оглянулся на волнорез – и как обычно: чайка, чайка, чайка, чайка, чайка… Вот она, птица серого цвета.
Откуда она прилетела?
Кто о ней заботился?
– Ой…
А где Нисикимо? На его месте остались только удочка и ведро. И тут справа я услышал звук мотора. Моторная лодка приближалась на дикой скорости, энергично проехав совсем близко от волнореза. Все сидевшие рядком чайки взлетели и стали описывать круги. И только одна серая птица улетела вдаль. Лодка развернулась по часовой стрелке и подъехала сюда, оставляя за собой брызги воды. Управлял лодкой не кто иной, как Нисикимо. Он наврал, что у него нет лодки?
– Садись быстрее, а то мы ее потеряем!
Мы стояли перед огромными воротами дома. Жилой квартал на холме, к северу от залива. Мы причалили – и прошли, наверное, метров триста.
– Думаешь, это здесь?
Шикарный двухэтажный дом. По размерам: если мой дом – это ластик, то этот – губка, стирающая написанное на школьной доске. На табличке у входа было выгравировано: «Нагами». По сравнению с моей фамилией Коминато звучит гораздо внушительнее.
За воротами протянулась извилистая сверх необходимости дорожка, которая вела вплоть до самого входа в дом. Но, в принципе, не обязательно было идти точно по ней. В дом можно было попасть и по прямой, не следуя ее загогулинам. Дорожка была скорее декоративной.
– Сейчас такие предосторожности мало где увидишь, – ковыряя в ухе, сказал Нисикимо и посмотрел на верхнюю часть забора. Наверное, он имел в виду стоящие в ряд черные металлические палки, которые своей формой напоминали предельно растянутые в горизонтальной плоскости символы карточных пик.
Заметив мое выражение лица, Нисикимо рассказал, что эти штуки называются «синобигаэси» (буквально «возвращатели лазутчиков») и предотвращают проникновение ниндзя в дом. Он любезно объяснил мне это, но мне казалось, для тех, кто попытался бы пролезть сюда, должно быть какое-то более европейское название.
– Интересно, это здесь?
Мы снова посмотрели на объект нашего внимания. На большое дерево, которое росло за белым забором и название которого мы не знали. На нем висели немногочисленные маленькие круглые плоды. На крупной ветке, выдающейся в сторону, сидела та самая птица. Серая птица: то ли ара, то ли какаду. Хотя нет – если присмотреться, то она не была целиком серой. Перья на хвосте были красными.
Мы оказались на противоположной от волнореза стороне залива, который на карте выглядел как горизонтальный крюк. Мы двигались от нижней к верхней его линии. Моторная лодка Нисикимо была гораздо шикарнее, чем просто лодка, которая везет тебя до какого-то места назначения. За сиденьем водителя – большой оконный лист. Если сравнить ее с автомобилем, то это была спортивная тачка. Нисикимо распирало от гордости, пока он вел лодку в погоне за птицей. Скорость реально была безумно быстрой – мне казалось, километров двести в час. Но, может быть, я ошибался: в пути Нисикимо сказал: «Разгонимся до восьмидесяти, если постараемся».
Мы добрались до северной части залива, и, пока Нисикимо привязывал лодку к причалу, птица пропала из виду. Но Нисикимо ее разглядел и, показывая на нее пальцем, произнес: «Вон в тот двор она залетела, зараза». Так мы оказались около этого дома.
– Ладно, я пошел.
– Да?
– Надо лодку вернуть. Я попросил ее всего-то на полчаса.
– А она не ваша?
– Сказал же тебе: нету у меня. Увидел случайно, как один мужик, который у меня в долгу, мыл ее. Вот я и попросил дать мне.
– А как я… назад?
– Не такое уж тут и расстояние. Пешком дойдешь. Молодежи у нас везде дорога.
– Это невозможно.
Я посмотрел время на смартфоне – восемь пятнадцать. Если возвращаться отсюда пешком до рыбацкого порта, то это, скорей всего, больше полутора часов. Если пойти прямиком в школу – то же самое.
– Тебе на секцию?
– Да, секция… А если время останется, продолжу свою тренировку.
– Скоро дождь зарядит. Так что ничего у тебя не выйдет. Ни там, ни там.
– Выйдет.
Перед выходом я посмотрел прогноз погоды: сегодня целый день облачно, вероятность дождя двадцать процентов.
– Поверь чутью рыбака… А?
Нисикимо, закатив глаза, глянул вверх за моей спиной. Так задрал голову, что его брови чуть не исчезли в волосах. Сразу после этого я почувствовал ветерок около шеи, и тут же что-то острое вцепилось в мое правое плечо.
– Ни фига себе… Эй!
Птица села мне на плечо. Нет… Наверное, села. Я испугался и боялся на нее посмотреть.
Нисикимо стукнул себя по лбу, передернул худыми плечами и грустно улыбнулся.
– Дела-то принимают интересный оборот… Ладно, мне надо лодку, етить ее, вернуть. Покедова.
Он взмахнул рукой, повернулся ко мне спиной и ушел. Как он мог без всяких раздумий взять и уйти отсюда, оставив школьника, который был вместе с ним, в такой сложной ситуации? Я ошеломленно смотрел в спину уходящего Нисикимо, не смея даже сказать что-нибудь. У моего уха послышалось клацанье клюва. Напрягшись всем телом, я медленно сделал поворот направо и нажал кнопку домофона в воротах. В спортивной форме, с серой птицей на правом плече…
– Ты бейсболом занимаешься? – спросила меня Тинами абсолютно очевидную вещь.
– Занимаюсь.
– Питчер?
– Почему?
– Кроме питчера, я знаю только кетчера[20], но на него ты как-то не похож.
Хотя мы вели с ней диалог, Тинами говорила уставшим голосом, как будто разговаривала сама с собой. Окончания фраз вяло подвисали, словно водоросли, поднятые из воды.
Я так и стоял по центру комнаты, после того как меня сюда препроводили. Не знал, куда мне сесть, да мне никто и не предлагал. Тинами была в сером свитшоте и штанах; она сидела где-то в двух метрах от меня на вращающемся стуле, который шел в комплекте к письменному столу. На подоконнике стояла клетка золотого цвета; в ней, успокоившись, сидела на насесте птица, продолжая клацать клювом.
Несколько минут назад, когда я позвонил в домофон, из него внезапно послышался голос: «Ой!» Домофон был с камерой, и, наверное, в нее была видна птица, сидевшая у меня на плече. Входная дверь тут же приоткрылась. В щель двери выглядывала женщина, с виду, наверное, немного моложе моей матери. Глядя на меня своими круглыми припухшими глазами, она молча поманила меня рукой. Жест ее означал: «Давай быстрее», а не просто: «Заходи сюда». И когда я вошел в прихожую, она поспешно закрыла за мной дверь.
– Ой, Рикочка вернулась!
Она сказала это громким поставленным голосом и хлопнула в ладоши на уровне фартука. Но птица продолжала сидеть у меня на плече как ни в чем не бывало. Женщина громко радовалась возвращению Рикочки, а потом, наконец вспомнив о моем существовании, обратила на меня свое внимание. Но это сильно сказано – она всего лишь заглянула мне в лицо с немым вопросом, так что мне пришлось самому, лишь коснувшись, объяснить сложившуюся ситуацию. Это «коснувшись» подразумевало то, что было рассказано, или то, что пропущено? Если первое, то я практически ничего и не коснулся. Сказал только, что остановился перед ее домом и мне на плечо села птица.
– Вот уж она обрадуется… Рикочка, иди ко мне, – сказала женщина и протянула обе руки к моему правому плечу.
Но Рикочка сидела как влитая. Женщина сжалась в плечах и посмотрела наискосок вверх – жест, которого я до сих пор не видел ни разу в жизни. Потом она препроводила Рикочку вместе со мной на второй этаж. Пока мы поднимались по лестнице, я узнал, что около недели назад Рикочка вылетела в окно, что это птица ее дочери, что дочь зовут Тинами, что вообще-то голос у нее не поставленный.
– Давай-ка напугаем ее. – Она казалась гораздо моложе моей матери, благодаря этому легкомысленному поведению в том числе. Поэтому я думал, что ее дочка – ученица началки, но, когда меня впихнули в комнату, там сидела старшеклассница.
– А эта птица… как называется? – спросил я.
Не разжимая колен, Тинами повернулась на вращающемся стуле, развернувшись к окну. Еще было рано, так что, может, ее серый свитшот и брюки были чем-то вроде пижамы. Если да, то я впервые видел ученицу старшей школы в пижаме.
– Жако, серый попугай.
– Попугай?
– Жако, – повторила она, объяснив, что это большой попугай. У какаду на голове оперение-корона, как украшение, а у других попугаев ее нет. У Рикочки короны точно не было – по всему телу шли короткие перья, напоминавшие спортивную стрижку.
– Но их сложно различать. Например, есть какаду, а есть корелла. Тоже попугай, а называется по-другому…
Она пристально смотрела на клетку попугая, и по выражению ее лица совсем нельзя была сказать, что она рада возвращению Рикочки. Вообще-то на лице у нее вообще ничего не отражалось. В своей жизни я знал только двоих людей с таким бесстрастным видом – моего отца и мать начиная с этого лета.
– Спасибо, что нашел ее, – сказала она абсолютно спокойно и посмотрела на часы. Как будто всем своим видом говорила: «Дело закончено, тебе пора уходить». Но я свои дела не закончил. Я же пришел сюда не для того, чтобы вернуть птицу хозяйке. Я шел за Рикочкой потому, что переживал из-за слов, которые она говорила. А сейчас я был уверен: попугай говорит голосом Тинами. Голос был без модуляций, как в дешевом радиоприемнике, а манера говорить – один в один. Мрачно и безэмоционально.
До сих пор я представлял, что слово «сдохни» произносилось в диалоге между матерью и ребенком. То есть что-то вроде жестокого обращения с детьми. Но если предположить, что это голос Тинами, то к кому она обращала свои слова?
– А жако… могут запоминать человеческий язык? – попробовал разузнать я.
Тинами, скользнув взглядом, посмотрела прямо на меня. Как будто начертила линию линейкой.
– Это к чему?
– Так просто.
– Она что-то говорила?
– Ничего.
Тинами посмотрела на меня взглядом, который ничего не выражал, и взяла со стола смартфон. Что-то быстро пробормотала и набрала чей-то номер из памяти телефона. Мне показалось, она сказала: «Надо прекратить», но, может быть, я ошибся. Из смартфона, который Тинами прижимала к уху, послышалось сообщение: «Сейчас я не могу подойти к телефону…» Она нахмурилась и положила смартфон на стол. Там лежала открытая тетрадка с очень красивым почерком и учебник, скорее всего по химии.
– Занимаешься в выходной?
– Скоро экзамены.
Значит, она училась в третьем классе старшей школы, как и мой брат. Роста она была небольшого, прическа, лицо – все отдавало небрежностью, как будто Тинами несильно обращала на это внимание. Поэтому-то я и подумал, что она моя ровесница. А она, наверное, была старше меня на два года.
– Вот вы как, – с запозданием вежливо сказал я и посмотрел на стену напротив. На вешалке висела форма старшеклассницы: блейзер и юбка. Форма школы, в которую нужно было ездить на поезде, где учились очень умные ребята. Кстати, я впервые в жизни увидел форму не на школьнице.
– Мне нужно заниматься. Мы закончили?
– Простите, – рассеянно брякнул я, разумеется, немного рассердившись. Я принес ей потерявшуюся птицу, а она со мной таким тоном… Я взял спортивную сумку, стоявшую на полу, немного растерявшись: ответить ей что-нибудь или нет? Но в этот момент случилось событие, о котором предупреждал Нисикимо. Послышался шум дождя.
Я посмотрел в окно. Дождевые капли мгновенно наращивали страшную скорость; пока я смотрел, море затянулось серой дымкой. Рикочка, сидевшая в клетке около окна, тоже слилась с этим серым цветом. И только одна золотая клетка выделялась своими четкими контурами.
– Дождь пошел, – сказал я очевидную вещь, но Тинами ничего не ответила; она молча смотрела в окно. Кожа у нее была белоснежная, но не такая, когда говорят «белокожая», а такая, как будто она никогда в жизни не выходила на улицу. Белая с синевой, как рыбий животик. Я смотрел на ее профиль – лицо по-прежнему ничего не выражало. И пока я смотрел на нее, у меня возникла одна мысль. Внезапно.
Может быть, эти слова, которые она бесконечно повторяла, были адресованы Рикочке?
Тинами совсем не радовалась возвращению птицы. Вряд ли мне это показалось. Не знаю, по какой причине, но, думаю, Тинами хотела, чтобы Рикочка умерла. Рикочка это почувствовала и сбежала, воспользовавшись случаем… Нет, тогда она не вернулась бы к окну дома. А если Тинами специально дала ей улететь? Понимая, что убьет ее, если так будет продолжаться. А я взял и вернул ее…
– Вы любите читать?
Я посмотрел на полки с книгами рядом со столом, пытаясь продолжить разговор. Там плотными рядами стояли романы. Ну, то есть мне показалось, что это романы, судя по названиям, а на самом деле это могло быть что-то другое.
– Сейчас надо готовиться к экзаменам, так что мне не разрешают читать.
– Ах, вот как…
– Я люблю романы – ведь в них рассказывается о людях, которых никогда в жизни не встретишь.
Я не прочитал ни одного романа. Пока раздумывал, что ей ответить, Тинами встала. Под холодным потолочным светом ее лицо выглядело еще бледнее, она была похожа на девушку со старинной фотографии.
– Тебе зонтик нужен? У нас есть, наверное…
Она вышла из комнаты, и мне ничего не оставалось, как последовать за ней. Запахи в коридоре немного отличались от запахов в комнате. Вообще-то я впервые ощущал запахи девичьей комнаты.
– Рикочка вам важна? – спросил я на пробу.
– Чего это ты?
– Она вернулась, а вы не выглядите радостной…
Я был в носках, а Тинами босая, ее шаги звучали глухо.
– А у вас не было, как сказать… – я искал слова, но никак не мог их подобрать, – мыслей… чтобы Рикочки не стало?
Тинами шла впереди меня, и этого практически не было заметно, но она легонько кивнула. Все так же молча она спустилась по лестнице. Я не мог понять, собирается ли она еще что-то сказать или нет. В общем, пока я ждал этого, мы спустились на первый этаж.
– Ой, ты уже уходишь?
Мать, отчаянно жестикулируя, прибежала с кухни. Спросила, есть ли у меня зонтик, «Нет», – ответил я. Широко раскрыв глаза, она, будто выученным жестом, прикрыла рот рукой. Подтолкнула меня в спину, словно поглаживая ее, отвела в прихожую и открыла стойку для обуви с дверцей в форме буквы «W». В ее правом углу стояло несколько зонтов. Она выбрала среди них такой, какой обычно никогда в жизни чужим людям не дают.
– Можешь не возвращать. Спасибо тебе огромное.
На полке обувь была расставлена мегааккуратно, носками вперед. Три уровня. Сразу было понятно, на какой полке обувь отца, на какой – матери, на какой – Тинами: на каждой из них была приклеена табличка с именем, напечатанная на печатной машинке или чём-то подобном. Таблички с именами отца и матери вытерлись, и только иероглифы имени Тинами можно было разглядеть. Так я узнал, что ее имя читается как «тысяча процветающих морей». А если написать иероглифами ее полное имя…
– Мама второй раз вышла замуж, – как будто прочитав мои мысли на несколько шагов вперед, сказала Тинами, проследив мой взгляд.
В это мгновение выражение лица у матери изменилось. Как будто лицо у куклы вдруг стало настоящим, несомненно живым.
Не знаю, вернулось ли потом к матери прежнее выражение лица. Этого я уже не видел: Тинами открыла входную дверь, и я выскочил на улицу, будто хотел поскорее сбежать. Дверь за моей спиной тут же захлопнулась. Я открыл одолженный мне зонт и пошел прямо к воротам, не следуя извилистой дорожке. Оглянувшись, посмотрел на дверь.
Наверное, Тинами решила, что я в душе посмеялся над ее именем Нагаи Тинами[21]. Хорошо ли я сделал, оставив Рикочку в ее комнате? Не убьет ли ее Тинами? Может, мне надо было четко сказать, что я слышал слова, которые произносила Рикочка? Может, мне надо было спросить, что двигало Тинами, когда она говорила эти слова? Пока у меня в голове крутились одни вопросы, в сумке вдруг завибрировал смартфон. Я достал его. Сообщение из бейсбольного клуба, оповещение для всех: сегодняшняя тренировка не состоится.
«Интересно, что чувствует человек, который говорит: “Сдохни”…» Удаляясь от ворот, я открыл соцсеть и на ходу написал пост.
Следующий день, воскресенье, я прячусь рядом с незнакомым зданием.
Вчерашний дождь так и не кончился, сегодня опять не было тренировки бейсбольного клуба, да и в порту бросать мяч я не мог. Валялся в комнате, рассеянно думая о Тинами и Рикочке. В конце концов мне все это надоело, и я сел в автобус, направившись к ее дому. И тут случилась удивительная вещь. Только я собирался выйти из автобуса около дома Тинами, как она сама зашла в этот автобус. Я поспешно вернулся на свое место и вжался в сиденье. Не заметив меня, Тинами вышла через две остановки. Я пошел за ней следом. Пока не добрался вот до этого здания.
Место, немного удаленное от центра города. Здание для арендаторов, и очень похоже, что с низкой арендной платой. Тинами стояла на входе и плакала. Прислонилась спиной к стене, закрыв лицо обеими руками.
Вокруг не было ни магазинов, ни ресторанов, да и людей практически не было. Зачем Тинами пришла сюда? Почему она плачет? Я напрягал свой мозг, прячась в тени от вендингового автомата. Слова, которые говорила Рикочка. Тинами, не обрадовавшаяся ее возвращению. Выражение лица ее матери, которое я увидел перед тем, как покинул их дом…
О, кто-то идет. Худой мужчина лет тридцати пяти. Он шел с противоположной стороны под зонтом, лица его было не разглядеть за низко свисающей челкой. Мужик с челкой закрыл зонт и собирался войти в здание, но заметил стоявшую там Тинами и остановился. Девушка встала напротив него. Они поговорили некоторое время, стоя в дверях, то кивая, то мотая головами из стороны в сторону. Казалось, они ведут какие-то переговоры. Вскоре они, вероятно, о чем-то договорились, коротко кивнули друг другу, и мужик с челкой исчез в здании. Несколько секунд спустя Тинами последовала за ним.
Я крадучись вышел из своего укрытия у вендинговых автоматов, открыл зонт, опустив его пониже, приблизился к зданию и зашел внутрь. На бетонном полу был рассыпан песок в таком количестве, что он шуршал под ногами. Море близко, и если пренебрегать обязанностями по уборке, то очень быстро все так и будет. Перед моими глазами была грязная лестница. Где-то наверху закрылась дверь. Больше ничего не было слышно, кроме шума дождя.
В груди у меня похолодело, воображение рисовало разные неприятные картины. Ничего конкретного, но все как одна плохие.
Я поднялся по лестнице. Буквально сейчас за одной из дверей дома исчезли эти двое. Но стояла такая тишина, что казалось: дом заброшен и в нем никто не живет. Я зашел на второй этаж – там была только одна металлическая дверь с облупленной краской. Судя по недавнему звуку, они вошли в дверь, которая располагалась выше. Я переместился на третий этаж – там была точно такая же дверь. Видимо, на каждом этаже было по одной комнате. Но на дверях не было табличек, поэтому я не понимал: то ли это жилые квартиры, то ли офисы компаний.
Я снова начал подниматься по лестнице, на этот раз на четвертый этаж, и в этот момент у меня за спиной послышался звук открывающейся двери. Я встал на цыпочки и, как балерина, переместился на пролет выше.
Открылась дверь на третьем этаже, которую я уже видел. Затаившись, я смотрел вниз – оттуда вышла одна Тинами. Она молча закрыла дверь и пошла вниз по лестнице. Я подождал, когда удалится звук ее шагов, и стал спускаться. Тинами вышла из здания и, не открывая своего зонта, пошла в сторону автобусной остановки. Дождь усилился – я следовал за ней, и капли дождя стучали по моему зонту, как по барабану.
На остановке я поднял зонт над головой Тинами. Она обернулась – лицо ее было мокрым. Я не знал, от дождя это или к его каплям примешивались слезы. Но, наверное, слезы были. Она выглядела так, будто плакала. Я впервые увидел хоть какое-то выражение на лице Тинами по сравнению со вчерашним отсутствием чего бы то ни было.
– У меня тут дело к одному моему знакомому… Его зовут Нисикимо, – объяснил я причину своего появления. Я назвал имя реального человека, чтобы прибавить моей истории правдоподобия. Может быть, это сработало. Было непохоже, что Тинами сомневается в моих словах. – А вы?
Ответ меня удивил:
– У сыщика по розыску домашних животных.
Оказывается, когда Рикочка пропала, мать нашла в интернете объявление о поиске домашних животных и попросила сыщика начать расследование. Я впервые узнал о том, что существует такой бизнес.
– Рикочка вернулась, поэтому я отменила заказ. Я звонила сюда множество раз со вчерашнего дня, но так и не смогла дозвониться; вот и пришла сама.
Правда ли это? Если да, то почему Тинами плакала?
В конце дороги, окутанной туманом дождя, появилось что-то непонятно прямоугольное. По мере его приближения стало ясно, что это автобус. «П-ш-ш», – вздохнул он, и двери открылись. Мы сели в него вдвоем. Внутри стоял запах сырости. Тинами выбрала одиночное сиденье поблизости от входа. Я встал рядом. Мы оба хранили молчание; наши тела болтались, словно кукольные. Автобус остановился на первой остановке.
– А вы не могли бы оставить у меня Рикочку на время? – решившись, спросил я, когда автобус снова поехал.
Тинами посмотрела на меня сквозь челку, не поднимая головы.
– Зачем тебе?
– Мне хотелось когда-нибудь попробовать завести птицу… Ну, как репетиция или проверка. Если нет, так нет.
– Ты серьезно?
– Серьезно.
Тинами помолчала несколько секунд и вдруг посмотрела прямо на меня.
– Она может говорить всякое странное… – Наконец она сказала об этом сама.
– Ну и пусть говорит.
Приближалась остановка. Автобус снизил скорость, послышалось объявление водителя.
– Сегодня вечером после занятий я тебе ее привезу.
Я не очень-то на это надеялся, но согласие было получено.
– Спасибо вам.
Она попросила дать ей мой адрес, что я и сделал, и забила его в телефон. Автобус остановился. Тинами встала и вышла из дверей, даже не посмотрев на меня. По-прежнему шел сильный дождь, но она и не думала открывать зонт. Я смотрел через мокрое стекло, как она уходит, растворяясь в дожде. В автобус зашли несколько человек, двери закрылись. Вибрации двигателя отдавались в моих кроссовках. Интересно, принесет ли Тинами Рикочку на самом деле? А если принесет, то тогда, начиная с сегодняшнего дня, я постоянно буду слушать ее слова. Автобус поехал, тень Тинами помутнела и исчезла. Я достал смартфон и написал в соцсети: «Что я почувствую, если услышу в своей комнате: “Сдохни”?».
Следующий день, понедельник. День почитания старших.
Небо наконец-то прояснилось, и я снова кидал мяч до начала тренировки клуба. Делал броски наподобие форкбола, целясь в мат, мяч возвращался ко мне, и я опять кидал его.
Ударился! Прокрутился, покатился. Я посмотрел на свою правую руку. Сплошные волдыри. Стертые подушечки пальцев, указательный и средний пальцы покраснели, мозоль, еще мозоль… Я согнул и разогнул локоть – немного неприятные ощущения.
– Ну… и чё в итоге-то?
Нисикимо держал в руках удочку и смотрел в мою сторону не отрываясь. Как всегда, он отражался в лучах утреннего солнца длинной тенью до края волнореза. В центре залива виднелся необитаемый остров, который мы называли просто «остров»; его длинная тень падала на поверхность воды.
– Не знаю.
Ударился! Прокрутился, покатился.
– А эта, как ее, Рикочка? Так и продолжает нести свою чушь?
– В моей комнате. Да.
Я рассказал ему обо всем, включая то, что теперь Рикочка живет у меня.
– «Сдохни» говорит?
– Да, говорит.
…Вчера вечером Тинами принесла Рикочку домой, как и обещала. Рикочку в клетке, упаковку птичьего корма и записку, где подробно рассказывалось, как за ней ухаживать. Прозвонил звонок в дверь, и я вышел. Дождь закончился. У входа в дом стояла Тинами, за ней – такси. Она вручила мне все, что принесла, и сразу села в машину, так что мы с ней совсем и не поговорили.
– И пришло же тебе в голову взять такую дурную птицу…
– Она очень милая.
В записке Тинами говорилось, что Рикочка любит фрукты. Я попробовал дать ей яблоко из холодильника, нарезав на маленькие кусочки. Она с удовольствием все съела. У птиц не поймешь, что они чувствуют, но по ее движениям я подумал, что ей было вкусно.
– Ты не такой, как твой брательник… Я иногда вообще не понимаю, что у тебя в башке, братишка. – Ковыряя в зубах, Нисикимо покачал головой. – О! – вскрикнул он. Я подумал, что там что-то происходит с его удочкой, но ошибся. – Это твой дружбан, братишка?
Мимо склада шел Тодзава в спортивном костюме. Прежде чем рассмотреть его лицо, я повернулся к мату и бросил мяч.
Ударился! Прокрутился, покатился.
Тодзава сразу подошел ко мне:
– Эй, можно тебя?
Ударился! Прокрутился, покатился.
– Слышь!
Ударился! Прокрутился, покатился.
– Эй! – Он схватил меня за левую руку. Я повернулся к нему. Прошло два месяца, как Тодзава ушел из клуба. Его остриженные налысо волосы отросли и были растрепаны. Он мельком взглянул на Нисикимо и придвинул лицо к моему плечу.
– Пошли со мной.
Повернулся ко мне спиной, пошел вдоль складской стены, завернул за угол и скрылся из виду. Как раз в противоположную сторону от того места, где я бросал мяч.
Стоило мне с небольшим опозданием прийти туда, как Тодзава схватил меня за грудки и, не отпуская рук, впечатал меня в стену, так что у меня из горла вырвался крик.
– Ты давай бросай это дело.
– Что?
– Дурака-то из себя не строй…
Прыщавое лицо Тодзавы покраснело, руки, которыми он держал меня, повернулись вполоборота, скручивая мою форму. Но больше он ничего не сказал.
– Коминато, – послышался голос издалека. Мужской голос. Он показался мне знакомым. Тодзава быстренько убрал свои руки. На дороге, идущей вдоль рыбацкого порта, стоял мой учитель из средней школы. Помню, что он преподавал английский, но как его зовут, я забыл.
– Давно не виделись…
Он и так был худющий, но по сравнению с тем, каким я его видел на выпускном, похудел еще больше. Щеки ввалились еще сильнее, он был похож на скелет. Глядя на него, я вспомнил, как он часто рассказывал на занятиях английского истории о привидениях. Истории были совсем не страшные, и все часто ржали, обсуждая, что самым жутким во всем этом было лицо учителя. Все его истории, которые он нам рассказывал, были про Японию, но написал их вроде какой-то древний иностранец. Его имя, конечно же, я тоже не помню.
Учитель подошел ближе, улыбнулся мне и Тодзаве.
– Коминато, у тебя всё в порядке?
Предполагая, что учитель быстро не свалит, Тодзава наблюдал за ситуацией, немного отдалившись. Но я специально ответил неопределенно, и он вскоре забил на все, повернулся ко мне спиной и вернулся на префектуральную дорогу, которая шла вдоль рыбацкого порта. Не забыв напоследок с ненавистью взглянуть на меня.
– Что он тебе сказал? – Учитель оглянулся. Я вспомнил и его медлительную интонацию, но имя никак не вспоминалось. Вместо этого у меня всплыло из памяти, как во время занятий ровно с такой же интонацией он говорил всякие шутки, над которыми смеялся в одиночку.
– Ничего особо не говорил. Учитель, вы тоже на праздниках Серебряной недели?
– Да я больше не учитель.
Оказалось, он ушел с работы в марте этого года. Кажется, на общем собрании школы до выпуска я слышал (или все-таки нет?), что он ушел на пенсию.
– Хоть я и преподавал английский язык, по-английски нормально говорить не умею. В школе я уже порядком надоел, и тут удачно совпало время уходить…
Он никогда в жизни не рассказал бы мне этого, будь я сейчас его учеником.
– А ты чем занимаешься в рыбацком порту?
– Каждое утро бросаю мяч до тренировок в секции и занятий в школе.
– Вы с братом еще в средней школе упорно тренировались в бейсбольном кружке… Я всегда наблюдал за вами из окна учительской.
Правда, что ли? Особенно то, что касается брата. Начиная с этого лета я встречал много людей, говоривших что-то подобное. Одноклассники брата по средней школе, его бывшие классные, которые специально притаскивались к нам домой. Дядьки и тетки, жившие по соседству. Все они били себя в грудь, говоря: «Мы давно заметили, насколько брат был увлечен бейсболом».
– Тренирую форкбол, – на всякий случай сказал я. Брат начал осваивать форкбол еще со средней школы, и если учитель реально следил за его тренировками, то должен был как-то это прокомментировать. Но учитель, как я и предполагал, посмотрел мне в лицо, а потом, через некоторое время, хлопая глазами, отвел взгляд в сторону моря. И вдруг сказал:
– У меня нет опыта настоящей игры в бейсбол, и я не знаю, пригодится тебе мой совет или нет… но мне рассказал об этом мой учитель физики из старшей школы…
А потом он научил меня тому, о чем я до сих пор совершенно не догадывался. Секрету форкбола. Наверняка об этом не знал не только я, но и брат. Потому что если б знал, то хотя бы разок об этом обмолвился.
– Это правда? – переспросил я.
– Правда. – Учитель улыбнулся, отчего морщины на его худых щеках стали еще заметнее.
В тот день я вернулся после занятий в секции домой. Думая о секрете форкбола, который открыл мне учитель, я смотрел на клетку с Рикочкой. Она стояла на подоконнике, так же как дома у Тинами.
Родители не были против того, чтобы я взял Рикочку, но я был поражен, что ни отец, ни мать не проронили об этом ни слова. Может, они даже не заметили, что у меня в комнате появилась птица?
Рикочка в клетке клевала птичий корм, иногда посматривая в темноту за окном. У нее должна быть птичья (куриная) слепота, но, может, она что-то там видела? Тем более что на уроках биологии нам говорили, что у птиц нет никакой куриной слепоты. Просто многие из них активны днем, поэтому возникло такое мнение. А на самом деле они и ночью нормально видят.
Я встал и посмотрел в окно. Мы жили в малобюджетном жилом квартале, где дома стояли тесно друг к другу; видны были только стены и крыши соседних домов. Небо стали затягивать тучи, ни звезд, ни луны не видать.
Рикочка заговорила. Я приблизил лицо к клетке и прислушался к ее голосу.
«Сдохни».
Интересно, а как птицы запоминают слова?
«Наверняка они говорят, не понимая смысла слов», – написал я в соцсети; думаю, я осознавал это, поэтому ничего и не чувствовал, слушая, как птица повторяет свою фразу у самого уха. Это было немного непредсказуемо. Может, потому, что это был голос Тинами, а может, из-за манеры сказанного…
– Утрупься, – сказал я, нарочно понизив голос.
Еще раз.
– Утрупься.
Еще раз.
– Утрупься.
Но Рикочка моих слов не повторяла. Как часто нужно говорить, чтобы птица запомнила слова человека? Я наклонил голову, поднял глаза.
– А если…
– Вы же говорили, что она разгоняется до восьмидесяти километров в час, – вопил я; капли дождя со скоростью пулеметной очереди били меня в лицо.
– Разогналась! – прокричал мне в ответ Нисикимо. Одной рукой он управлял лодкой, другой переключал скорости. Показал мне подбородком на спидометр; дождь заливал глаза, и я практически ничего не мог разглядеть. Какая там скорость на спидометре – даже фигура Нисикимо выглядела искаженной. Необитаемый остров, который должен был быть виден впереди по левую руку, утратил свои очертания. Моторная лодка по прямой пересекала залив, направляясь на тот берег, где жила Тинами.
– Я съехал с курса слегонца; щас поверну, держись!
Нисикимо сделал поворот, и меня потащило на левый борт. Я пригнулся и посмотрел вперед через пластиковый козырек: виднелся смутно различимый причал в черно-белом пейзаже. «Вот оно как», – подумал я и тут же покатился на правый борт. Поспешно вцепился в спину Нисикимо. Лодка снизила скорость и остановилась, плотно прижавшись к деревянному причалу. Шум ветра на мгновение прекратился; его сменил шум бесчисленных капель дождя, ударявших по водной поверхности.
– Большое спасибо! – Я запрыгнул на причал. Меня догнал голос Нисикимо:
– Эй!
– Да?
– Мне сказал чувак, который мне лодку одолжил…
– Я спешу, до встречи!
На одном дыхании я взбежал на холм к жилому кварталу, повернул в переулок и на полной скорости рванул дальше. По правой стороне приближался дом Тинами. Дверь гаража была открыта. Из него показалась черная машина, блестя под дождем; выехала на дорогу и стала удаляться. Когда я добрался до ворот дома, она уже скрылась из виду за поворотом. Запыхавшись, я нажал кнопку домофона. Ноль реакции. Я нажал кнопку еще раз, и тогда из динамика послышался голос Тинами:
– Что ты тут делаешь?
Наверное, она видела меня по камере, поэтому, не спросив, кто это, сразу задала свой вопрос.
– У вас дома кто-то есть?
– Нет, а что?
– Позвольте мне уточнить кое-что…
Вчера вечером, заглядывая в клетку Рикочки, я обратил внимание на один момент. Те слова, которые повторяла Рикочка, кто и кому их адресовал? Мне показалось, я нашел ответ на этот вопрос. Я думал всю ночь. Совсем немного поспал, а в основном ломал себе голову всю ночь напролет. Чем больше проходило времени, тем сильнее я убеждался в правильности своих рассуждений. И к рассвету во мне возникло сильное желание проверить свои выводы. Я вышел из дома и отправился в рыбацкий порт. Нисикимо в футболке, с виду уставший, рассеянно курил, прячась от дождя под козырьком склада. Я спросил его, не может ли он прямо сейчас арендовать лодку? Он, конечно, обалдел от такой просьбы, но я попросил его, сказав, что дело срочное. Он вышел из-под козырька и отправился куда-то. Вернулся с ключами, мы сели в ту же самую лодку, которая стояла на причале неподалеку от рыбацкого порта, и вышли из него.
– Тинами-сан, может, это вы собирались умереть?
Прошло много времени, прежде чем она ответила; за это время я успел восстановить сбившееся дыхание.
– Почему?
Ее слова, бессильная интонация говорили мне: «Да».
– Пустите меня внутрь, пожалуйста.
Через некоторое время домофон выключился, бесшумно открылась дверь. Я прошел через ворота; зачем-то, хотя в этом не было никакой необходимости, проследовал по извилистой дорожке и встретился в прихожей с Тинами в свитшоте. Она повернулась ко мне спиной и пошла внутрь дома. Но я не двигался. Она остановилась на полпути.
– Если накапаешь на пол – ничего страшного.
– Давайте здесь.
Мокрый как мышь, я присел на корточки на бетонный пол. Тинами вернулась, подойдя совсем близко ко мне, и села на порог, но так ничего и не сказала.
– Я ошибся в своих выводах?
– Нет.
– А вы не скажете, по какой причине?
Тинами сидела, опустив голову.
– Ты… Конечно, тебе интересно.
Я сделал вид, что не заметил того смысла, который она вкладывала в свои слова.
– Причина слишком дурацкая, и ты, наверное, будешь разочарован, – сказала Тинами.
Безо всякой нерешительности, хотя я и ожидал этого, она рассказала мне о причине, по которой хотела умереть. В ее истории всё смешалось, и, наверное, уже невозможно было разобрать ее по частям, но Тинами смогла передать ее словами. Смерть отца от болезни, когда она училась в средней школе. Второе замужество матери. Ее новый отец – богатый человек, владевший тремя стоматологическими клиниками в префектуре. Ее заставляли заниматься, и она худо-бедно смогла поступить в старшую школу, где училась сейчас, но ее одноклассники были очень умными как на подбор, и она не поспевала за ними. Сколько ни старалась – всё мимо. У нее не было ни друзей, ни подруг, с кем она могла бы поделиться, да и вообще у нее никогда в жизни не было друзей. «Всё это глупости, да?» – спросила она. «Не знаю», – ответил я. Я на самом деле не знал. Но хотел об этом знать, и мне надо было об этом знать.
– Самая главная причина – это я. Я, которая хочет умереть из-за такой ерунды… Поэтому не то чтобы я хочу умереть. Я хочу, чтобы я умерла.
Похоже, мои подозрения подтвердились.
Вечером, глядя на свое отражение в окне комнаты, я думал: «Может быть, Тинами говорила эти слова не по отношению к кому-либо и точно уж не по отношению к Рикочке, а себе?» В комнате Тинами птичья клетка располагалась у окна. Тинами стояла и повторяла эти слова, глядя на свое отражение. День изо дня, раз от раза. Вот Рикочка их и запомнила.
– Вы выпустили Рикочку, потому что она запомнила ваши слова? – спросил я.
Тинами покачала головой.
– Я выпустила ее первой, потому что, если я умру, мой нынешний отец или выкинет ее на улицу, или избавится от нее каким-либо другим способом. Это жако моего покойного отца, а ее имя Рику – «материк», «суша», как противоположность моему, которое означает «море». Море и суша. Моему нынешнему отцу, судя по всему, всё это не нравится. За все четыре года, что они женаты с мамой, он ни разу не обратил внимания на Рикочку.
Матери она сказала, что Рикочка улетела из-за ее оплошности.
– И тогда мама нашла в сети сыщика, который разыскивает пропавших домашних животных, и сказала мне: «Свяжись с ним». Она стояла и ждала, когда я позвоню по телефону. Мне ничего не оставалось делать, как позвонить.
Сыщик получил фотографии Рикочки и сразу же пришел к ним домой. Но он не производил впечатление человека, способного выполнить свою работу, и Тинами успокоилась. Надеялась, что все обойдется и Рикочку не найдут. Но через несколько дней появился я с птицей на плече.
– Когда ты пришел к нам домой вместе с Рикочкой, я сразу поняла… – Тинами посмотрела на мою грудь.
– Что поняли?
– Кто ты такой.
Я прикинулся, будто не понял смысла ее слов.
Тинами замолчала, ожидая моего ответа. В ее глазах сложно было увидеть границу между белком и радужкой. Я ничего не сказал. Тогда Тинами достала смартфон из кармана свитшота, поискала что-то в нем и повернула экран ко мне. Как я и догадывался, на экране телефона была моя запись в соцсетях. «Наверняка они говорят, не понимая смысла слов», – моя запись, сделанная вчера вечером.
– Я обратила внимание на этот аккаунт и стала следить за ним еще давно. С конца летних каникул. Каждый день открывала и читала… Начинала с последних или, наоборот, шла подряд от старых записей к новым. Живем в одном городе, такой же старшеклассник, как и я; стало интересно, о чем он думает…
Вот так она читала посты. Но потом они пропали, новых не было. В принципе, ничего удивительного, ведь владельца аккаунта уже нет в живых.
– А тут вдруг записи снова появились. Я была очень удивлена. К тому же в них говорилось о Рикочке.
Тинами показала эти записи на экране. Текст, который я первым написал в аккаунте брата, когда Рикочка появилась в рыбацком порту.
«Когда я изо всех сил старался освоить бросок мяча, вдруг возник чувак, который хотел моей смерти».
– Сначала я вообще ничего не поняла: почему в аккаунте человека, которого уже нет в живых, вдруг возникает пост про Рикочку? Но на следующий день ты пришел ко мне домой с Рикочкой на плече. Я тебя сразу узнала. Я ведь неоднократно видела твои фото в этом аккаунте.
Брат иногда выкладывал мои снимки у себя в соцсетях. Фотка, когда я собирался показать пальцами знак V, но не успел, и рука застыла где-то посередине. Или он заставал меня врасплох и выкладывал, как мама стрижет меня наголо машинкой, хотя друзьям я хвастался, что стригусь в парикмахерской. Хотя только такие фотки там и были, мне было приятно, и я этим гордился.
– Хотела у тебя узнать… Зачем ты выложил в аккаунте брата фото Рикочки?
– Вам интересно?
Не шевеля губами, Тинами ответила: «Да, интересно».
– Если ты не против, конечно.
– Я хотел найти преступника.
– Какого?
– Преступника, который убил брата.
Наверное, она не поняла смысла моих слов. В ее взгляде читалась растерянность.
Втайне от тренера Симои и своих друзей по команде брат не прекращал отработку форкбола. Благодаря этому их команда дошла до финала регионального чемпионата, и тогда брат в конце концов повредил локоть. Тренер Симои был прав, когда предупреждал его не перетруждаться, – ведь форкбол дает большую нагрузку на сустав.
В финале мяч бросал Тонодзава, но ему наподдали с первого же раза. Команда продула всухую.
Брат всегда был очень разговорчивым, но с тех пор как воды в рот набрал. А в конце летних каникул он внезапно умер. В то утро меня разбудил пронзительный, будто раскалывающий дверь крик матери. Я вышел из комнаты и увидел брата: он висел в пролете лестницы, вокруг его шеи были закручены брюки от спортивной формы, через которые был протянут ремень, намотанный на перила. Его глаза и рот были широко открыты, как будто он кричал. Когда я вспоминал брата, это было первое, что всплывало у меня перед глазами, словно все бесчисленные повседневные эпизоды, связанные с ним, исчезли куда-то из моей памяти.
– Мне, так же как и вам, Тинами-сан, во что бы то ни стало хотелось узнать, почему умер мой брат, о чем он думал…
Подражая брату, я стал кидать мяч ранними утрами в рыбацком порту. Я думал, если буду непрерывно тренировать там форкбол, то поврежу локоть, как брат, не смогу выполнять броски и тогда пойму, что же он чувствовал. Конечно, брат привел команду в финал Регионального чемпионата, и мы с ним здорово отличались по уровню, так что, даже травмировав локоть, я, может, и не смогу понять того, что ощущал он. К тому же я нисколечки не люблю этот треклятый бейсбол, терпеть его не могу. Может, и вообще ничего не почувствую, даже если получу травму локтя. Но ничего лучше мне в голову не приходило. Мне казалось: чем больше я буду бросать мяч наперекор усталости и боли, чем сильнее буду испытывать неприятные ощущения в локте, тем легче мне будет простить себя за то, что позволил брату умереть на моих глазах.
– Я поискал в соцсетях. Вдруг кто-то написал что-то мерзкое в период между проигрышем в том чемпионате и его смертью…
Но таких постов нигде не было; наоборот, все его одноклассники и, наверное, жители нашего города писали ему ободряющие слова. Но я не успокаивался, подозревая, что кто-то или стер пост, или писал гадости брату в личку.
– Я попробовал войти в аккаунт брата…
Залогиниться оказалось проще простого. Когда брат пошел в первый класс старшей школы, родители, выполнив свое обещание, подарили ему смартфон. И он при мне создал свой аккаунт в соцсетях.
– А паролем, наверное, сделать или имя, или дату рождения? – спросил брат, развалившись на диване в зале. Я сказал ему, это может быть опасно. «Но если я его забуду, то проблем не оберешься», – ответил брат и добавил единицу к своему имени и дню рождения. Почему единицу? Это был номер на форме стартового питчера, который стремился получить – и в итоге получил – брат.
– Войдя в аккаунт, я все сразу нашел.
Я вывел на экран своего смартфона и показал Тинами сообщение в личке, которое получил брат в ночь накануне самоубийства.
«Тебе тренер не разрешал, а ты и в ус не дул. Нечего притворяться, что локоть повредил. Проиграли из-за тебя. Ты всех подставил. Бери ответственность на себя – сдохни к чертям собачьим, и всем станет легче».
Когда я нашел это сообщение, аккаунта, с которого оно было отправлено, уже не существовало. Наверняка его стерли после смерти брата. Я думал только на одного человека, но доказательств у меня не было никаких, и я ничего не мог сделать.
Но пять дней назад все изменилось…
– Увидев Рикочку у волнореза, я решил сделать пост с аккаунта брата. Хотел, чтобы этот прочитал его и понял, что я знаю о его сообщении в личку. Что плохого, если младший брат постит с аккаунта старшего брата, который умер? Что плохого писать о том, что действительно произошло? – уговаривал я себя.
«Когда я изо всех сил старался освоить бросок мяча, вдруг возник чувак, который хотел моей смерти».
«Интересно, что чувствует человек, говорящий: “Сдохни”?»
«Как это?.. Когда в моей комнате мне говорят: “Сдохни”?»
«Наверняка это говорят, не понимая смысла слов».
На самом деле я хотел написать что-то такое, что нагонит на него гораздо больше страха. Такое, из-за чего он станет бояться ходить на учебу. Из-за чего он и из дома-то побоится выйти. Но мне не хватало смелости. Я даже стал сомневаться, а был ли вообще какой-то смысл в моих постах. И тут в рыбацком порту Тонодзава схватил меня за грудки… Вероятно, как я втайне подозревал, именно он отправил то личное сообщение.
– И как ты собираешься с ним поступить?
В новостях по местным каналам все обсуждали убийство, которое впервые за пятьдесят лет произошло в нашем городе. Но убийство было совершено и до этого. Мой брат погиб, заколотый невидимым ножом. Мне хотелось всадить тот же самый нож в тело убийцы брата. Но я не мог найти в себе смелости.
– Да, наверное, никак.
Я своей примитивной головой не мог понять, что было бы правильно сделать.
– Что бы там ни было… Умирать нельзя.
Это было единственным, что я мог сейчас сказать. Есть те, кто остался: я, мои папа и мама, которые после смерти брата вообще перестали разговаривать. Я честно сказал: я не знаю, что чувствует Тинами, не могу представить себе, какие в реальности у нее отношения с родителями. Но какая в общем-то разница, если суть в том, что ее родители, какими бы они ни были, останутся жить после нее? Да, вот и я уже знаю Тинами, и мне станет грустно после ее смерти. Наверняка еще грустнее мне станет от того, что, сколько ни старался, я не смог остановить ее.
– Я обо всем об этом думала сотни раз. Но…
Тинами сжала губы и задержала дыхание, как будто пыталась остановить икоту. С тем же видом она обхватила колени и положила на них голову, спрятав лицо.
– Я не знаю, что делать. Я тупая и не могу нагнать одноклассников. Хоть сто лет пройди, я не сумею нормально разговаривать со своим новым отцом, а полюбить его, что уж тут говорить, у меня точно не получится. Из-за этого я и с мамой говорить не могу. С моим характером у меня, наверное, никогда не будет друзей, и я терпеть не могу саму себя. Вот и думаю: лучше б меня не было на этом свете, я хочу, чтобы я исчезла…
Голос Тинами звучал глухо – голова ее была опущена на колени. Она сидела, развернувшись ко мне; я четко видел ее макушку по центру, цвет ее кожи на затылке, как растут ее волосы, волосок за волоском. Всё это выглядело таким свежим и живым, что я внезапно лишился дара речи. Дождь, пеленой окутывавший дом, незаметно прекратился; мы молчали, не было слышно ни звука. Казалось, мне еще было что сказать, но слова, будто тяжелые комки глины, застревали у меня во рту. Наверное, теперь тучи разойдутся и будет голубое небо? Сегодня в секции выходной. Интересно, что все сейчас делают? Едут на автобусе или на велосипеде за покупками, развлекаются с друзьями? После смерти брата я ни разу ничем таким не занимался. Наверное, и дальше не смогу. Завидую тем семьям, где никто не покончил с собой, и ненавижу их; смеяться и шутить у меня не получается. Сидя на корточках, промокший насквозь, я напряг горло и поднял подбородок. Это был мой способ не разреветься, которым я овладел после смерти брата. Мне совсем не хотелось плакать у кого-то на глазах. Может, и Тинами так же? Может, у нее тоже есть свой проверенный способ не разрыдаться, которым она сейчас пользуется? У нее текли слезы, когда она стояла внизу здания, где располагался офис по поиску пропавших домашних животных. Наверное, оставшись одна, она много раз плакала, точно так же, как и я.
И тут из-за двери послышался голос:
– Э-э-й!
Тинами подняла лицо, как будто отодрала голову от коленей.
– Э-э-й!
– Простите, может… это мой знакомый.
Я встал и взялся за дверную ручку. Никакое не «может». Голос, без всяких сомнений, принадлежал Нисикимо. Он запыхался, как будто только что вынырнул из-под воды.
– Уж извиняюсь, что вмешиваюсь, но времени у нас нет ни хрена. Поехали – мы можем сейчас увидеть офигительную штуку. Давай, братишка… И ты, сестренка, давай с нами, если не против.
Нисикимо посадил нас в моторную лодку, стоявшую на пирсе, завел двигатель, и лодка резко пришла в движение. Мы с Тинами инстинктивно схватились за руки, но оба потеряли равновесие и упали назад.
– Все нормально? – спросил Нисикимо, даже не обернувшись, но мы были так заняты тем, чтобы привести себя в вертикальное положение, что не ответили ему. Куда вообще мы направляемся? Нисикимо резко подал рычаг управления вперед. Его старую футболку, которую он, казалось, носил не снимая, трепал ветер; лодка неслась, наращивая скорость. Дождь закончился, но небо опять плотно затянули серые тучи; отражавшее их море тоже было темным.
– Вам не нужно возвращать лодку?
– Потом верну.
– А что за офигительная штука?
– Доедем – увидишь. – Нисикимо указал вперед подбородком. Вдали в тучах образовалось несколько просветов, через которые проглядывало солнце. – Я давно хотел это увидеть. Совсем давно, один только раз показалось что-то подобное, и небо было похожим на то, что сейчас… Вот я и подумал: ну, может, сейчас-то мы всё и увидим…
– То есть вы не знаете, увидим мы или нет?
– Да откуда ж мне знать…
Просветы между туч постепенно становились всё более отчетливыми. То ли потому, что мы к ним приближались, то ли сами они понемногу становились шире. Было видно, как лучи, падающие на поверхность моря, становились всё толще и толще. Они освещали участок перед необитаемым островом, располагавшимся в центре залива.
– У меня тоже было всякое… – Двигатель продолжал натужно реветь, голос Нисикимо было сложно разобрать. – Хотя жизнь, в которой не случается ничего плохого… Да, это, блин, что-то из ряда вон.
Практически стоя на четвереньках, подняв голову, я смотрел на лицо Нисикимо, схватившегося за ручку переключения передач. Я не знал, что у него за жизнь, какими иероглифами пишется его имя, какое такое «всякое» было в его жизни, но, пока я смотрел на его испещренное морщинами лицо, внезапно понял одну вещь.
Секрет форкбола, о котором мне рассказал учитель английского в рыбацком порту.
Что он хотел сказать тогда.
– Говорят, форкбол практически не падает.
– Что?
– Говорят, форкбол практически не падает! – громко сказал я, стараясь не проиграть завываниям ветра.
– Как он может не падать?
– Он падает, но не заваливается.
Вроде как это состояние, похожее на естественное падение. Конечно, он немного заваливается, но его траектория близка к обычной параболе. При прямом ударе мяч закручивается, с силой двигаясь вверх, поэтому он летит долго, не падая. А форкбол, наоборот, выглядит так, будто совершает большое падение.
– Другими словами, если сравнивать, то прямой мяч, получается, сильнее закручен.
Не знаю, зачем учитель рассказал мне об этом, вероятно, просто вспомнил. Но, может быть, он хотел передать мне то же самое, что прямо сейчас высказал Нисикимо. Что жизнь, в которой ничего не происходит, в которой нет ничего тяжелого и грустного, – это нечто из ряда вон.
– Хорошую вещь узнал!
Я-то говорил без особого глубокого смысла, а Нисикимо показал вперед:
– Обычно это называют «лестницей ангелов»!
Среди просветов в тучах пробивались тонкие прямые лучи света, накладывающиеся один на другой.
– По этим лучам ангелы спускаются с облаков на землю!
– Вы и хотели нам это показать?
– Нет, вовсе не это!
«Тогда что же?» – подумал я. И в тот же миг рычаг переключения скоростей оказался на нейтралке, мотор заглох. Автомобиль, наверное, еще проехал бы вперед по инерции, но на воде такого не бывает. Лодка резко затормозила, и мы с Тинами снова завалились вперед, потеряв равновесие, хоть и стояли на четвереньках.
– Идите-ка сюда.
Нисикимо переместился на край лодки, подпрыгнул, схватившись обеими руками за пластиковый козырек, и забрался на задравшийся вверх нос. Он залез на это ничем не огороженное место, проделав трюк на чужой лодке, и был уверен, что мы последуем за ним, – все это было поразительно. А еще я удивился тому, как Тинами, поднявшись на ноги, схватилась за край козырька, оттолкнулась обеими ногами и тоже залезла на нос лодки.
– Братишка, давай сюда быстрее!
Мне ничего не оставалось, как осторожно залезть туда, стараясь не свалиться. Разумеется, я не мог встать в полный рост, как Нисикимо, – и я, и Тинами стояли на четвереньках. Похоже, над нами пролетал самолет – послышался приближающийся звук его двигателя.
– Встать можете?
Не дожидаясь ответа, Нисикимо одновременно взял нас за руки и потянул наверх. Первой встала Тинами; она подняла голову вверх, широко раскрыла глаза и медленно выпрямила колени. Ее ноги в серых трениках тряслись так, что это было видно невооруженным глазом. Я тоже встал на трясущихся ногах, опираясь на руку Нисикимо. На твердую, коричневого цвета, похожую на клешню краба руку.
– Посмотрите туда.
Линии света, направленные сквозь просветы в тучах, – лестница ангелов, как называл их Нисикимо, – освещали поверхность моря, словно прожекторы. Всего их было пять. Каждый из лучей был тонким, округлым; они располагались на равном расстоянии друг от друга, и все это выглядело как светящийся пятиугольник. Только и всего.
Интересно, что он хотел нам показать… Лодка качалась, обдуваемая боковым ветром. Если б Нисикимо не продолжал держать нас за руки, мы непременно свалились бы в море. Но, даже схватившись за его руку, мы были в шаге от падения. Мы постарались встать поровнее. С губ Нисикимо сорвался стон. А затем, несмотря на то что он сам нас сюда притащил, он пробормотал:
– Да, быть этого не может… Срань господня.
Перед нами действительно открывалась картина, в которую трудно было поверить.
У нас на глазах расцветал цветок. Размером, наверное, с поле для гольфа. Каждый из пяти лучей света, проглядывавших сквозь тучи, постепенно расширялся, превращаясь в цветочный лепесток. Прямо в центре серого пейзажа с невидимой линией горизонта, по ту сторону от слабого морского ветра, раскрывался белоснежный цветок из света; его края накладывались один на другой, соединялись, расширялись, полностью распространяясь по зоне видимости. Он был настолько ослепительно ярок, что мне захотелось хотя бы ненадолго прикрыть глаза.
– Расцвел…
Голос Нисикимо дрожал. Может быть, он плакал? Он говорил, что давно хотел увидеть это, но почему? Однажды, давным-давно, цветок чуть не показался ему, но когда это было? Он сжимал мою руку все сильнее. Наверное, больше силы стало и во второй его руке. Неужели Нисикимо действительно догадался о появлении цветка только по виду затянутого тучами неба? По-прежнему оставались одни загадки. Может быть, Тинами передумает умирать? Может быть, Тонодзава в своем сообщении выплеснул на моего брата свою досаду и стыд за поражение команды, к которому он оказался причастен? Может быть, на самом деле он не желал ему смерти? После проигрыша в финале Регионального чемпионата в соцсети брата пришло очень много ободряющих комментов. Разве все эти слова были менее значимы, чем сказанное всего лишь одним человеком? Слова победителям оказались сильны, а побежденным слабы? Победители сильные, а побежденные – слабаки? Если б Тонодзава не отправил свое сообщение, брат действительно не умер бы? Папа с мамой когда-нибудь опять заговорят, как раньше? Я снова смогу смеяться с друзьями? Представлял ли себе брат хоть чуточку, как после его смерти беззвучно распадется оставшаяся в живых наша семья? В крематории мама попросила сотрудника, чтобы в гроб положили бейсбольную перчатку. Но ей отказали, и мама заплакала, открыв рот, как ребенок. Представлял ли себе брат перед смертью, что так будет? Почему он мне ничего не сказал? Я безостановочно бросал мяч в рыбацком порту, кормил чаек хлебом, промокнув насквозь, говорил с Тинами, но ничегошеньки не мог понять. Даже если когда-нибудь я поврежу локоть, все равно наверняка ничего не пойму. Когда я учился в началке, мы с братом любили загадывать друг другу ребусы – и каждый день находили новые. Тогда у каждой загадки обязательно был ответ. А вот сейчас я даже не знаю, существуют ли ответы на мои вопросы… Я посмотрел на Тинами. Она смотрела на меня, стоя на ветру в свитшоте и трениках серого цвета, сжав губы в горизонтальную полоску. С силой во взгляде. Посмотрев на нее, я почему-то почувствовал, что у меня точно такое же выражение лица. Хотя я ничего и не понимал, но это ощутил четко.