Остановившись, Шелк оглядел импозантный фасад. Казалось, заведение Горностая строилось как личный особняк для некоего богача с бездонным порткартом и страстной любовью к колоннам, аркам, фризам, лепным карнизам и прочим подобным деталям, до сих пор попадавшимся Шелку на глаза лишь в виде выцветших рисованных орнаментов, украшавших аскетичные, лишенные каких-либо иных прикрас фасады крылокаменных зданий, но здесь, в сем высоченном – целых пять этажей! – нагромождении камня, вполне настоящих. Посреди широкой зеленой парадной двери поблескивала отполированной бронзой небольшая, нарочито скромных пропорций, табличка с надписью «Гостиница “У Горностая”».

«Кем, интересно, был этот Горностай? – охваченный праздным любопытством, подумал Шелк. – Или, может, он еще жив? Если так, не доводится ли ему Линзанг родственником – бедным, а может, даже вполне состоятельным родственником, восставшим против Аюнтамьенто? А как насчет патеры Росомахи? Случаются же в жизни и более странные вещи!»

Замерз он изрядно, однако его ладони взмокли от пота, и Шелк машинально потянулся к подолу риз, но тут же вспомнил, что одолженный саквояж с ризами и синей рубашкой остался в лавке, и вытер ладони подолом желтой рубашки, в которую был одет.

– Внутр-рь… идти? – поторопил его Орев.

– Минутку.

Шелк сам сознавал, что всеми силами тянет время. Вот оно, заведение Горностая, завершение грез, час ростени, время пробуждения. Повезет, его узнают и пристрелят. Не повезет, отыщет он образ Фельксиопы и будет ждать, пока «У Горностая» не закроется – ведь даже заведение Горностая наверняка должно когда-нибудь закрываться. Тогда один из слуг холодно, всем видом выражая безмерное превосходство, сообщит, что ему надлежит уйти, а он встанет, оглянется напоследок по сторонам, постарается завязать со слугой разговор, дабы выиграть еще хоть пару минут, а после…

А после гостиницу, хочешь не хочешь, придется покинуть. Снаружи к тому времени забрезжит ростень, улица посереет, промерзнет не хуже ледника. Дверь заведения «У Горностая» твердо, неумолимо захлопнется за спиной. Щелкнет задвижка. Лязгнет, заскрежещет задвигаемый слугой засов. Он, Шелк, оглядит улицу из конца в конец, но не увидит нигде поблизости ни Гиацинт, ни человека, спешащего к нему с весточкой от нее.

На том все и завершится. Кончится. Умрет окончательно и никогда не вернется к жизни. А ему останется лишь вспоминать о своих вожделениях как о чем-то, некогда занимавшем авгура, волею случая звавшегося Шелком, носившего то же необычное, бесспорно диковинное имя, что и он сам. (Кстати, а прежний кальд, чей бюст мать хранила в дальнем уголке шкафа… Как звали его? Тоже Шелком? Нет, нет, Чесучой, но чесуча ведь тоже ткань отнюдь не из дешевых.) Все его старания восстановить мир и спасти собственный мантейон обернутся крахом, и он погибнет, бесславно погибнет…

– Внутр-рь… идти?

Шелк хотел было ответить, что им в самом деле нужно туда, внутрь, однако уныние лишило его дара речи.

– Прошу прощения, – пробормотал, бочком огибая его, незнакомец в шляпе с фазаньим пером и меховой пелерине.

Изнутри дверь распахнул ливрейный лакей (вполне вероятно, тот самый высокомерный слуга, которого Шелк воображал себе пару секунд назад).

Что ж, сейчас или никогда. Уйти либо оставить записку. Сохранить иллюзии в целости…

– Ты к нам, сударь?

– Да, – подтвердил Шелк. – Да, к вам. Вот только сомневаюсь по поводу ручной птицы. Если у вас на сей счет существуют запреты, я оставлю ее снаружи.

Тонкие губы лакея дрогнули, складываясь в легкую улыбку, бледную, словно следы изморози на оконном стекле.

– Никаких запретов, сударь. Дамы, сударь, нередко приводят с собою животных. Мраморных догов, обезьян, а твоя птица, сударь, уж никак не страшнее. Вот только дверь, сударь…

Да, конечно же, дверь нараспашку… Ночь выдалась холодной, а «У Горностая» наверняка тепло и уютно, пусть даже в городе мятежи.

Поднимаясь по ступеням, ведущим к зеленой двери, Шелк обнаружил, что баррикада Лианы нисколько не выше и даже не круче.

– Насколько я понимаю, сударь, «У Горностая» ты в первый раз?

– Да, – кивнув, подтвердил Шелк. – У меня здесь встреча с дамой.

– Вполне понимаю, сударь. Здесь у нас аванзал.

Аванзал оказался довольно просторным помещением с множеством диванов и жестких на вид кресел.

– Служит он главным образом для того, чтобы разоблачиться. Снять верхнее платье. Одежду оставляют здесь, в гардеробной. Можешь, если угодно, оставить там саквояж. Обслуживания в аванзале не предусмотрено, сударь, но здесь можно видеть всех прибывающих и покидающих нас гостей.

– Человек… Хор-роший? – осведомился Орев, не сводя с лакея блестящего черного глаза. – Птичка… Любишь?

– Однако сегодня, сударь, – придвинувшись ближе и перейдя на доверительный, конфиденциальный тон, продолжал лакей, – я, пожалуй, смогу подать тебе что-либо для подкрепления сил сам. Гостей у нас нынче немного: в городе волнения.

– Благодарю, – ответил Шелк, – Благодарю тебя от всего сердца, но нет. Не нужно.

– Вон там, сударь, за аванзалом, у нас селлария. В ней кресла гораздо удобнее, и обслуга имеется. Кое-кто из гостей коротает там время за чтением.

– Допустим, я войду в вашу селларию и поверну направо… куда я в таком случае попаду? – спросил Шелк.

– В Клуб, сударь. А если свернешь не слишком резко, в Оранжерею. Там есть укромные уголки, сударь, скамьи, козетки. Обслуга туда заглядывает, сударь, однако нечасто.

– Благодарю тебя, – пробормотал Шелк и поспешил в селларию.

Странное дело! Неужели этот огромный зал, зал, вмещающий полсотни с лишком кресел и вдвое меньше крохотных столиков, не говоря уж о многих дюжинах горшков с цветами, статуй и толстобрюхих ваз, надлежит называть точно так же, как затхлую крохотную гостиную его обители?

Свернув направо, Шелк учтиво отказался взять что-либо с подноса, протянутого почтительным официантом, и, огибая убранство селларии, двинулся дальше. Не повернул ли он чересчур резко? Казалось, все это сон, и снится ему, будто он угодил во дворец великанов. Все кресла вокруг пустовали; единственным следом присутствия человека оказались смятые комья бумаги и наполовину исписанный лист посреди стеклянного столика чуть больше табурета для дойки коров.

Стена зала преградила ему путь, словно склон горы, или, точнее, завеса тумана с прорехами, сквозь которые виднеются никак не связанные друг с другом сцены роскошной жизни (в действительности то были картины). Приняв левее, Шелк сделал еще два десятка шагов и разглядел впереди мраморную арку, окаймлявшую завесу из пышной зеленой листвы.

В селларии, как он и ожидал, было тепло, однако, пройдя под арку, Шелк оказался в атмосфере еще более теплой, влажной, напитанной экзотическими ароматами. Мотылек с узорчатыми лилово-серыми крыльями шире мужской ладони, вспорхнув из-под его ног, опустился на пурпурный цветок, не уступавший величиною супнице. Шаг, еще шаг, и вымощенная самоцветами, неотличимыми от настоящих драгоценных камней, тропинка, куда у́же усыпанной щебнем дорожки, пересекавшей садик при его мантейоне, исчезла в гуще вьющихся лоз и карликовых деревьев. Из зарослей со всех сторон слышалось мелодичное журчание текущей воды.

– Хор-рошее место! – с одобрением каркнул Орев.

«Что верно, то верно», – подумал Шелк.

Еще более странная, еще более сказочная, чем селлария, Оранжерея, однако ж, казалась куда приветливее и человечнее. Если селлария воплощала собою пышность на грани ночного кошмара, Оранжерея создавала совсем иное впечатление – впечатление царства воды и тепла, яркого солнечного света и неукротимого плодородия, и хотя этот сад под стеклянной крышей вполне мог служить самым низменным целям, вода и тепло сами по себе являлись вещами хорошими, добрыми, а близость зла только явственнее подчеркивала их желанность.

– Мне здесь нравится, – шепнул Шелк Ореву. – И Гиацинт, должно быть, тоже, иначе она не назначила бы мне встречу в подобном месте, наверняка затмевающем красоту девушек не столь привлекательных.

Сверкающая тропка разделилась надвое. Поразмыслив, Шелк свернул вправо. Еще несколько шагов, и вокруг сделалось бы темно, если б не отсветы небесных земель, парящих над Круговоротом.

– По-моему, Орев, Его Высокомудрию понравилось бы здесь не меньше, чем нам. Как-то мне довелось побывать в его саду при Дворце. Войдя сюда, я сразу же вспомнил о нем, хотя сад Пролокутора разбит под открытым небом, и этому не сравниться с ним величиной.

А вот и скамья на двоих, искусно вырезанная из цельной колоды мирта… Остановившись, Шелк уставился на нее во все глаза, одолеваемый желанием посидеть, отдохнуть, но сдерживаемый опасениями, что, сев, не сумеет снова подняться на ноги.

– Нужно отыскать тот самый образ Фельксиопы, – пробормотал он, – а там обязательно найдется где присесть. Гиацинт, ясное дело, к нам не придет: она ведь сейчас должна быть на вилле Крови, однако отдохнуть немного нам это не помешает.

– Прошу прощения, сударь, – с нарочитой подобострастностью пробормотал некто за спиной.

– Да? В чем дело? – обернувшись, откликнулся Шелк.

Спешивший следом за ним официант подошел ближе.

– Я в немалом смущении, сударь… откровенно сказать, даже не представляю, как изложить мое дело.

– Не хочешь ли ты сказать, что мне возбраняется быть здесь?

Задавая этот вопрос, Шелк твердо решил без боя не отступать. Возможно, толпа официантов с лакеями, навалившись гуртом, его и одолеет, но навалиться им, хочешь не хочешь, придется: распоряжений он не послушается, а в споры вступать не станет.

Официант в ужасе округлил глаза.

– О, нет, нет, сударь! С этим как раз все в порядке!

Безнадежная битва в воображении Шелка померкла, исчезла в тумане возможного, но не сбывшегося.

– Один из наших гостей, сударь… человек весьма рослый, длиннолицый, и… позволю себе заметить, изрядно чем-то опечаленный, сударь. Он сейчас в Клубе…

– Идти – нет, – непреклонно отрезал Орев.

– Имени он мне не назвал, сударь. Ответил: это-де «неактуально», – откашлявшись, продолжил официант. – Твоего, сударь, имени он также не упоминал, но описал тебя. И велел не говорить ничего, если ты, сударь, не один. В таком случае мне поручалось лишь принести тебе и всем, кто бы тебя ни сопровождал, оплаченное им угощение. Однако, если с тобой никого не окажется, мне следовало передать тебе приглашение разделить с ним компанию.

Шелк покачал головой.

– Даже не представляю себе, кто это может быть. А ты?

– Не могу знать, сударь. Он не из постоянных наших гостей. По-моему, видеть его мне прежде не доводилось.

– Скажи, официант, известен ли тебе образ Фельксиопы? Где-то здесь, в Оранжерее?

– Разумеется, сударь. Тот рослый гость и велел мне искать тебя, сударь, там.

«Полковник Оозик ростом довольно высок, – вспомнил Шелк, – однако настолько массивен, что его рост не слишком бросается в глаза, да и длиннолицым Оозика вовсе не назовешь. Поскольку письмо Гиацинт читал только он с капитаном Гекконом, предположительно, длиннолицый и есть Геккон».

– Передай, что разделить с ним компанию в Клубе я не смогу, – с осмотрительностью подбирая выражения, ответил он вслух. – Вырази от моего имени сожаления и сообщи, что я буду у образа Фельксиопы, один. Если угодно, он может побеседовать со мной там.

– Слушаюсь, сударь. Благодарю, сударь. Не изволишь ли заказать что-нибудь? Я мог бы подать заказ прямо туда.

Шелк в нетерпении покачал головой.

– Как угодно, сударь. Все тобой сказанное я передам в точности.

– Минутку. Который теперь час?

Официант виновато развел руками.

– У меня нет часов, сударь.

– Разумеется, нет. У меня тоже. Но хоть приблизительно.

– За минуту-другую до того, как отправиться сюда, сударь, я взглянул на часы бармена. В то время они показывали без пяти двенадцать, сударь.

– Благодарю тебя, – пробормотал Шелк и опустился на резное деревянное сиденье, уже не думая о возможных затруднениях с подъемом на ноги.

«В иераксицу», – писала Гиацинт… Припомнить письмо дословно Шелк не сумел, но суть помнил прекрасно. Времени она не указывала, но, вероятно, имела в виду вторую половину дня, ближе к вечеру, когда покончит с покупками. Часы бармена, вне всяких сомнений, находятся в Клубе, а Клуб – наверняка питейное заведение, причем в основном для мужчин, тот же самый «Петух», где Шелк отыскал Чистика, но для богатых. На часы бармена официант, скорее всего, взглянул не после разговора с длиннолицым, кем бы он ни был, а до, и, стало быть, заметил время минут десять, если не более, тому назад. Таким образом, иераксица миновала. Сейчас уже фельксица, и если Гиацинт (что крайне маловероятно) ждала его, он не пришел.

– Привет, Дойки, – заговорил Чистик, выступив из темного зева бокового коридора. – Он хочет, чтоб мы потрудились ради Замысла Паса.

Синель, вздрогнув, обернулась к нему.

– Ухорез?! Я же где только тебя не искала!

Вскочив, она со всех ног бросилась к Чистику (чем здорово его удивила), крепко обняла его и расплакалась.

– Ну-ну, – забормотал он. – Ну-ну, Дойки, чего ты, чего?

Ясное дело, обижена чем-то… и Чистик, понимая это, сознавал, что виноват тут каким-то мутным, настораживающе мутным образом он, хотя не желал ей ничего дурного – наоборот, желал только хорошего и думал о ней по-доброму, если вообще вспоминал о ней.

– Извиняй, – пробормотал он и, отпустив ладонь Тартара, обнял Синель обеими руками.

Когда она наконец прекратила рыдания, Чистик поцеловал ее со всей нежностью, на какую был способен. Синель, страстно ответив на поцелуй, утерла глаза, шмыгнула носом, всхлипнула напоследок.

– О, Иеракс! Ухорез, как мне тебя не хватало! Знаешь, сколько я страху натерпелась, оставшись совсем одна? Обними меня.

Последнее не на шутку сбило Чистика с толку: ведь вроде бы обнял уже?

– Прости, Дойки, – не зная, что тут еще сказать, он.

Без толку, не подействовало…

– Больше уж я тебя не оставлю, если сама не прогонишь, – добавил Чистик.

Синель, закивав, сглотнула.

– Да нет, ничего, ничего… ты, главное, возвращайся, если уйдешь куда.

Взгляд Чистика упал на ее перстень.

– Это ж я тебе подарил, да?

– Ага. Спасибо.

Отступив назад, Синель подняла кверху палец, чтоб перстень был лучше виден, но разве под силу тусклым зеленоватым светочам осветить всю его красоту?

– Мне он жуть как нравится, но, если вдруг гельтухи понадобятся, забирай, не жалко.

– Прямо краснею, но я же тебе его подарил?

– Забыл, да? – Синель испытующе заглянула ему в глаза. – Из-за того, что башкой приложился? А может, это какой-нибудь бог тебя лишил памяти, как Киприда меня? Мне вот до сих пор не вспомнить уйму всякого, что с нами было, пока она мной командовала… и Сцилла тоже.

Покачав головой, Чистик обнаружил, что голова больше не болит.

– Мной, Дойки, в жизни ни один из богов не командовал… да не очень-то, вот тебе слово-лилия, и хотелось. Я даже насчет Киприды не знал… однако, став Сциллой, ты здорово переменилась.

– Наверное, от меня там тоже хватало всякого. Обними покрепче, а? Замерзла – жуть.

– Так ты ж на солнце сгорела… не болит больше?

Синель отрицательно покачала головой.

– Не очень. Я малость облезать начала. Птица эта, пока рядом держалась, шелушащуюся кожу принялась было обдирать, да я запретила.

Чистик огляделся по сторонам.

– А куда она подевалась?

– Наверное, отправилась за патерой с Молом. Зубр-то от нас ноги сделал, а они за ним погнались. Я тоже, только вскоре нам по дороге попалась развилка, понимаешь?

– Еще бы. Развилок я уйму видел.

– Вот тут я и подумала: Чистика они больше не ищут, а мне, наоборот, хочется поскорее его найти. Подумала, поотстала немного, и, когда они направились в одну сторону, свернула в другую. А птица, наверное, осталась при них.

– Так это ты, стало быть, меня звала?

– Ага, – кивнув, подтвердила Синель. – Орала, пока глотка не отказала. Ох, Ухорез, как же я рада, что отыскала тебя!

– Это мы тебя отыскали, Дойки, – без тени улыбки возразил Чистик. – Я ж почему убежал…

Умолкнув, он потер мощный квадратный подбородок.

– Вроде бы ты, Ухорез, кого-то увидел… или подумал, будто видишь. Я это сразу же поняла, и патера тоже.

– Ну да. Брательника увидел, Шахина. Он мертв, понимаешь? Мертв, однако же тут, под землей. Подходил ко мне, разговаривал. Я думал, это не взаправду, вроде как просто почудилось, только теперь сомневаюсь. Может, он в самом деле… соображаешь, о чем я?

Казалось, серые крылокаменные стены вот-вот сомкнутся вокруг нее, сдавят со всех сторон.

– Похоже, да, Ухорез.

– А потом он слинял, и так мне тоскливо без него сделалось – прямо как в тот день, когда он погиб. Вот потому-то я, снова увидев его часа так через два, через три, рукой ему замахал, заорал, следом помчался, только догнать не смог. Бежал, бежал, заплутал. Ладно, думаю, ерунда это: я же Шахина ищу, а он где угодно быть может. Пошел дальше, и вдруг натыкаюсь на этого бога. На Тартара. Я его по большей части Грозным Тартаром звал: еще одно, другое-то слово забыл, как правильно выговаривают.

– То есть ты, Ухорез, с богом встретился? Вот так просто, будто с кем-то на улице?

– Вроде того, – подтвердил Чистик, усаживаясь на каменный пол коридора. – Слышь, Дойки, а сядь ко мне на колени, как в прежние времена? Мне нравилось…

– Ладно.

Уложив на пол ракетомет, Синель опустилась к нему на колени, скрестила вытянутые во всю длину ноги, откинулась назад, прижимаясь спиной к его груди.

– Да, Ухорез, так оно точно лучше. Теплее. Только я теперь редко у кого-нибудь на коленях сижу – знаю же, что весу во мне немало. Орхидея говорит, толстею. Уже пару месяцев об этом твердит.

Чистик покрепче обнял ее, упиваясь мягкостью ее тела.

– Кто б говорил! Вот она – точно жирная. Жирней некуда. А с тобой, Дойки, полный порядок.

– Спасибо. А этот бог, которого ты встретил… Тартар, верно? Он же для тебя совсем как для нас – Киприда?

– Ага. Только Тартар – один из Семерых.

– Знаю. Тартлица…

– Кроме нас, у него еще всякого разного целая уйма, а главное, он – бог ночной. Везде, где темно, его особое место. И сон тоже. И когда снится что-то. То есть сон человеку любой из богов послать может, если захочет, однако обычные сны, которых вроде бы никто не посылает, все от него. Я его звал Грозным Тартаром, потому что говорить надо либо «грозный», либо вот это, другое слово, не то от майтеры схлопочешь. На что хошь заложусь: от него тоже схлопотать можно здорово, но со мной он держался по-свойски. Позаботился даже показать, как тебя найти, как выбраться отсюда и все такое. И сейчас он тут, рядом, только тебе его не увидеть, потому как он слеп.

– В смысле, он здесь, с нами? – ахнула Синель, в изумлении вытаращив глаза.

– Ага. Сидит прямо здесь, со мной рядом, только я бы щупать да проверять не стал. Может, он ничего и не сделает, а все же…

Однако Синель уже шарила свободной рукой в воздухе справа от Чистика, и Чистик встряхнул ее, но слегка, без грубости.

– Брось, Дойки. Я же сказал.

– Нет его там. Ничего там нету.

– Ладно, нету. Это я просто за нос тебя вожу.

Синель поднялась на ноги.

– Не шути так больше. Знал бы ты, как тут, лохмать его, страшно… да еще жрать, лохмать его, жуть как хочется.

Чистик тоже поднялся с пола.

– Ага. Наверное, не особо смешно получилось. Прости, Дойки. Больше не буду. Пошли?

– Куда?

– Наружу.

– Правда, Ухорез? Серьезно?

– Еще бы. У тебя в животе пусто, у меня тоже. Выберемся наверх, устроим себе козырный ужин – к примеру, в харчевне Окорока, или еще где-нибудь вроде того. Потом наймем комнату, отдохнем малость. Он говорит, мне отдохнуть надо. А после, может, займемся тем, что Сцилла велела… хотя не знаю пока. Надо его спросить.

– Тартара? Ты о нем? Ты вправду с ним встретился?

– Ага. Темень там – хоть глаз выколи, и мокро вдобавок. Вода каплет откуда-то с потолка. Если ты этот коридор и видела, то, наверное, внутрь не пошла, однако там ничего страшного нет. По-моему.

– У меня фонарь Гелады до сих пор с собой, Ухорез… только зажечь его нечем.

– И не надо, – махнул рукой Чистик. – Идти недалеко.

– Ты же сказал, мы наверх пойдем.

– Ничего, нам по пути.

Остановившись, Чистик повернулся к Синели.

– Только если б даже и не по пути было, мы все равно бы туда пошли, потому как ему нужно нам кое-что показать. Он мне только что так сказал, понимаешь? Теперь слушай меня в оба уха.

Синель, кивнув, запахнула плотнее полы риз Наковальни.

– Это бог. Настоящий бог. Сам Тартар, как я тебе и сказал. У меня с головой худо. Он говорит, там, внутри, ушиб и крови натекло порядком, и старается меня подлечить. И мне с тех самых пор, как он взялся за дело, все лучше и лучше, только нам с тобой надо во всем его слушаться, а стало быть, ты пойдешь со мной, даже если придется тащить тебя на горбу.

– Девочка… дер-ревянная! – сообщил Орев. – Девочка… тут!

Шелк вскинул голову, сел прямо: ведь «девочкой» вполне могла оказаться Гиацинт. Если на встречу с нею остался хоть один шанс – один на тысячу, один на десять миллионов, хоть какой-нибудь шанс вообще – нужно идти. Заставив себя подняться, он подхватил саквояж, закашлялся, сплюнул и заковылял дальше. Тропинка вильнула вправо, затем влево, обернулась крохотной долиной и разделилась надвое. Белые, точно призраки, исполинских размеров цветы по бокам сочились влагой, орошавшей траву.

– Иду, Орев! Скажи ей: я сейчас!

– Тут, тут!

Голос Орева звучал совсем рядом. Сойдя со сверкающей тропки (подошвы сразу же глубоко ушли в мягкую почву), Шелк раздвинул листву, преграждавшую путь. Лицо, воззрившееся на него из зарослей, вполне могло оказаться лицом мертвеца. Ввалившиеся щеки, потускневшие глаза… Невольно ахнув, Шелк в изумлении отметил, что обескровленные губы незнакомца тоже пришли в движение, а выпорхнувший из листвы ему навстречу Орев обернулся двумя птицами, схожими, как две капли воды.

Стараясь по мере возможности щадить теснящуюся впереди растительность, Шелк сделал еще шаг и обнаружил за гущей зелени плиты красного камня, окаймлявшие хрустально-чистый пруд не больше скатерти в величину, и тропку из самоцветов, выходящую к пруду с противоположной стороны.

– Девочка… тут!

Вскочив на голову резной деревянной фигуры, Орев бойко, самодовольно застучал клювом по ее темени.

– Да, – откликнулся Шелк, – вот и она, Фельксиопа.

Действительно, ни у одной из других богинь не могло оказаться ни столь раскосых глаз, ни резной мармозетки, устроившейся на плече изваяния. Постучав пальцем по собственному отражению, Шелк хлопнул в ладоши, однако лица смотрителя на поверхности серебристого шара в руках богини не появилось.

– Это всего-навсего зеркало, – сказал он Ореву. – Я-то надеялся, что богиня держит в руках стекло… что Гиацинт сможет связаться со мной…

– Связаться – нет?

– Увы, ты прав: отсюда с ней не связаться.

Ухватившись за ветку отзывчивого деревца, Шелк обогнул каменное обрамление пруда и остановился у подвесной скамьи-качалки, обращенной к воде. Отсюда, как и рассказывал Оозик, был хорошо виден и пруд, отраженный в зеркале Фельксиопы, и ее зеркало, отражавшееся в пруду.

Иераксица… день смерти и чествования усопших. В минувшую иераксицу выпало умереть Журавлю, однако он, Шелк, не сделал ни того ни другого. Фельксица – день, отведенный для кристалломантии и метания жребиев, для фокусов и заклятий, а также для охоты и ловли всяческой живности… Твердо решивший не проделывать ничего подобного, Шелк откинулся на спинку скамьи-качалки и смежил веки.

Фельксиопа… жесточайшая и вместе с тем милосерднейшая из богинь, куда более непредсказуемая, чем сама Мольпа, но, говорят – оттого-то ее образ здесь и поставлен – благосклонная к любящим. Любовь – вот величайшее волшебство, и если Эхидне с чадами удастся погубить Киприду, Фельксиопа бесспорно, вне всяких сомнений…

– Станет богиней любви спустя какую-то сотню лет и даже менее, – подсказал Иносущий, стоя не за спиной Шелка, как во дворике для игры в мяч, но перед ним, на гладкой поверхности пруда, статный, всеведущий, всемилостивый, с туманными, однако почти различимыми чертами лица. – В таком случае она станет моей задолго до конца, наряду с многими другими. Наряду с той же Кипридой, ибо любовь – любовь настоящая, неподдельная, первая любовь – неизменно исходит от меня.

С этими словами Иносущий обернулся игрушечным танцовщиком, а вода – полированной зеркальной крышкой, а партнершей в танце Иносущему стала Киприда, воплотившая в себе и Гиацинт, и мать Шелка.

– Первая любовь, – запел Иносущий, вторя перезвону шкатулки, – первая любо-овь…

Так вот отчего он зовется Иносущим! Он вне…

– Э-э… мм… надеюсь… э-э… полагаю, я тебя не потревожу?

Вздрогнув от неожиданности, Шелк вскинул голову, ошарашенно заозирался по сторонам.

– Человек… пр-ришел, – вставил Орев, устроившийся на камне у края пруда Фельксиопы. – Др-рянь человек. Сквер-рный.

Покончив с сими ремарками, он наудачу клюнул сверкающего серебром малька, в ужасе метнувшегося от него прочь.

– В именах… мм… необходимости нет, э? Кто ты таков, мне известно, Ты меня знаешь тоже, э? Пусть же для нас обоих этого будет довольно.

Узнавший изрядно покачивавшегося нежданного гостя, Шелк раскрыл было рот, однако, переварив услышанное, почел за лучшее промолчать.

– Манифик. Э-э… колоссаль! Я… э-э… мы с тобой многим рискуем. Оба. Отчаянно. Безрассудно. Попросту будучи… бр-рп… теми, кто есть. Здесь, на холме, э?

– Не желаешь ли присесть? – предложил Шелк, с трудом поднимаясь на ноги.

– Нет. Я… э-э… нет! – Помотав головой, нежданный гость вновь негромко рыгнул. – Благодарю тебя. Я ждал в э-э… баре. Где вы… бр-рп… вынужден был заказывать выпивку. И… мм… и пить. На ногах… э-э… лучше. Да. В данный… мм… момент. Только вот, с твоего позволения… э-э… обопрусь вот на это. Но сам ты, па… – Осекшись, нежданный гость зажал рот ладонь. – Сам ты, будь добр… э-э… безусловно, сиди. Будь любезен, сиди. Это мне следует… и я… мм… да. Как видишь, э?

Шелк вновь опустился на скамью-качалку.

– Позволь осведомиться…

Нежданный гость вскинул кверху ладонь.

– Откуда я знал, что смогу найти тебя здесь? Я не знал, па… не знал. Да. Даже не подозревал. Но, сидя в… бр-рп… сидя в этом… э-э… как его там называют… случайно увидел тебя, входящего в зал. Не в тот, где… мм… где сидел сам, в полутемное, отделанное деревом питейное заведение, э? В другой… э-э… внешний зал, много просторнее.

– В селларию? – подсказал Шелк.

– Э-э… именно. Словом, я… мм… подошел к двери. Тайком проследил за тобой…

Нежданный гость пристыженно, порицая собственное поведение, покачал головой.

– В сложившихся обстоятельствах сие вполне извинительно. Я сам в последние дни совершил немало куда более скверных поступков.

– Ты крайне добр ко мне. Затем я… мм… перехватил того официанта. Ты разговаривал с ним.

Шелк кивнул.

– А незадолго до того… мм… увидел, как ты идешь в эту… э-э… арку. Сам никогда прежде не имел… э-э… удовольствия, а? Однако же заподозрил, что за нею – какой-то… мм… сад. И расспросил его. И он… мм… сообщил, что сад сей изначально предназначался… и, полагаю, предназначается до сих пор… для бесед… э-э… амурного толка.

– Ты знал, что я буду здесь, именно в этом месте, – заметил Шелк и удивился удручающей неловкости, вызванной невозможностью добавить «Твое Высокопреосвященство». – И официанту велел искать меня здесь.

– Нет, нет! – возразил нежданный гость, выразительно замотав головой. – Я предполагал, что у тебя там, вполне возможно, назначена… мм… встреча. Как и он… на что, впрочем, даже не намекал. Однако я-то вдобавок… э-э… предположил, что тобой может двигать желание… мм… воззвать к бессмертным богам. Как и… э-э… мною самим. И поинтересовался, найдется ли в сей… мм… в сем зимнем саду подходящее для этого место. И он указал мне на сию… э-э… ксилогравюру, – с улыбкой объяснил нежданный гость. – И тогда я сказал: значит, именно там… да, именно там ты его и найдешь. Ты не возражаешь, если теперь я… мм… тоже присяду? Вот здесь, рядом с тобой. Устал я… э-э… надо заметить, изрядно.

Шелк торопливо подвинулся к краю скамьи.

– Сделай одолжение.

– Благодарю… э-э… благодарю тебя. Ты весьма заботлив. Я ведь сегодня не ужинал. Не решился заказать что-либо в… э-э… в подобном месте. К вину. Экономия. Причем преглупейшая, на грани… э-э… идиотизма.

– Р-рыба… ловить, – посоветовал Орев.

Нежданный гость оставил его совет без внимания.

– Средства у меня есть, э? А у тебя?

– Нет, никаких.

– Вот, па… э-э… мальчик мой. Протяни руки.

Золотистые карточки дождем посыпались Шелку на колени.

– Нет-нет! Возьми, не отказывайся! Там, где… э-э… там, откуда они взяты, еще много, э? Дождись официанта. Закажи хоть что-то поесть. И на мою… э-э… долю тоже. Я крайне нуждаюсь в… мм… в помощи. В утешении. Такова в… мм… в двух словах вся суть дела. Целиком полагаюсь на… мм… Точнее, мы. Мы полагаемся. Я… мы… целиком полагаемся на твое… э-э… сочувствие.

Шелк испытующе взглянул на Фельксиопу. Богиня взирала на него с невозмутимостью дубовой колоды. Быть может, неожиданно свалившееся в руки золото – то самое, колдовское, что (как минимум в переносном смысле) плавится от первого же прикосновения? А если нет, чем он сумел заслужить ее благосклонность?

– Благодарю тебя, – наконец выдавил он. – Если я могу быть хоть чем-то полезен Твоему… тебе, с радостью услужу.

Между делом он сосчитал полученное на ощупь. Семь карточек…

– Они явились во Дворец. Прямиком… э-э… во Дворец… мм… хочешь верь, хочешь нет, – заговорил нежданный гость, стиснув виски ладонями. – Я… мм… ужинал. Только-только уселся за стол. И тут… мм… входит служка, э? Один из мальчишек-посыльных, а? Тебе в свое время не довелось послужить в таковых?

– Нет, но о них мне, конечно, известно.

– А некоторые из нас с этого начинали, э? Вот и я сам… многие годы назад. Затем мы… э-э… шли поступать в схолу. Некоторые. Не все. И этот пухлый мальчишка… Не я. Этот… как его… входит и говорит. Меня, говорит, явились арестовать. И не только меня. Арестовать Его Высокомудрие! Что, спрашиваю, за вздор? Что за… мм… ахинея? Небось нацелился мои сладости съесть, э? И тут они… мм… входят! Без предварительного… э-э… уведомления. Офицер… мм… капитан, лейтенант, как-то так. И с ним штурмовики. Стража повсюду, э? Заглядывают в каждый угол, ищут Его Вы… э-э… весь Дворец вверх дном! Однако его отыскать не смогли. Взяли меня. Руки связали. Мне! Связали руки… за спиной, под ризами!

– Мне тебя крайне жаль, – ничуть не кривя душой, сказал Шелк.

– Вывели и… э-э… увезли в штаб-квартиру Второй бригады. Во временную штаб-квартиру. Я… э-э… вразумительно изъясняюсь? В особняк бригадира. Обладателей… э-э… генеральских чинов в городской страже более нет, а? Не говоря уж о генералиссимо. Только вот эти… э-э… бригадиры. Допрашивал меня, э? Час за часом. Воистину. Письмо старины Кетцаля, э? Ты о нем знаешь?

– Да, я его видел.

– А я его… э-э… составлял. О чем бригадиру… мм… сообщать воздержался, э? Не сознался в авторстве. Не то пристрелили бы без разговоров, э? Мы… э-э… я ожидал неприятностей. Старался изъясняться помягче. Однако Его… он об этом и слышать не пожелал.

Взглянув на Шелка, точно побитый пес, нежданный гость обдал его густым винным перегаром.

– Понимаешь, кого я… э-э… имею в виду?

– Разумеется.

– Так он назад циркуляр отсылал. Дважды. Чего не случалось… э-э… многие годы. Только третий вариант подошел. «Сколь охотно пишу я далее»… да, э-э… далее: «приветствуем же его, вверим же власть над собой одному из нас! С каким наслаждением вывожу я слово за словом: приветствуем же его, вверим же власть над со… бр-рп… над собой одному из нас!» Вот из-за этого третий вариант и снискал одобрение Его… э-э… известной нам обоим особы, э? Так уж я… мм… предполагаю. Горжусь, горжусь им, а? Горжусь до сих пор. До сей минуты.

– И не без причины, – заверил его Шелк. – Однако городская стража оценить его по достоинству, безусловно, никак не могла. Удивительно, что тебя отпустили.

Зевнув, он протер глаза и обнаружил, что чувствует себя несколько лучше: всего пара минут сна, а сил заметно прибавилось.

– Выкрутился, как видишь, а? Красноречив… хотя никто обо мне так не отзовется. «На амбионе откровенно скучен», э? Знаю, знаю, именно так все и говорят. Но нынче ночью явил чудеса красноречия. Попал в омут – плыви, или пиши пропало, и я выплыл, па… выплыл! В посредники вызвался. В миротворцы. Покончить с восстанием. Воспользовался их стеклом, побеседовал с советником Лори. Безвреден… бр-рп! Пусть идет с миром! Тревога в рядах, а? Авгуров стреляют! И сибилл тоже. И вот я… мм… посол. Мирская одежда, как и у тебя… умно, умно! И все же страшно. Ужас как страшно. Не опасаясь осуждения… э-э… впущен. Принят здесь. По-прежнему страшно. Сижу, пью. Поглядываю за плечо, э? Дрожу, опасаюсь, как бы за мной не пришли. Носильщик на улице уронил что-то – подскочил, что твой кролик!

– По-моему, всякому человеку страшно, когда его жизнь под угрозой. Признание в сем делает Твоему… тебе честь.

– Так ты… э-э… окажешь мне помощь? Если сумеешь, а?

Орев вскинул голову, на время отвлекшись от рыбной ловли.

– Бер-регись!

– Я изрядно устал и совсем без сил, – признался Шелк, – но – да, охотно. Идти нам далеко?

Нежданный гость сунул руку под кремовую рубашку.

– Идти никуда не нужно! Как я уже… э-э… сообщил, им нужен не я, э? В действительности им требуется старина Кетцаль. Пролокутор. Его Высокомудрие. Подписавшийся под циркуляром, э?

Шелк согласно кивнул.

– Его пристрелили бы на месте, э? Немедля. Сразу же. Когда… э-э… схватили меня. Еще тогда. А в данный момент… уже за полночь. Почти час, э? Почти час. Отпустили меня поздновато… я ведь рассказывал? В час ужина… нет, правду сказать, даже после. Им известен твой… мм… род занятий. Призвание, э? А Мята – сибилла. Понимаешь, к чему я веду?

– Разумеется, – подтвердил Шелк.

Нежданный гость извлек из-за пазухи элегантный пенал страусиной кожи.

– С другой стороны, это ведь все старина Кетцаль, э? Бесспорно. Циркуляр сему доказательство. И, к тому же еще… э-э… мм… один момент. Призвание, э? Бригадир полагает, нам с ним удастся организовать… бр-рп… перерыв… паузу в боевых действиях. Перемирие, а? Его выражение! Один раз уже получилось, э? Так почему бы нет?

Шелк вскинул голову.

– Получилось? Это же превосходно!

– Мелочь, э? Сговорившихся – сотни две-три. Долго не продержалось. Однако какой-то авгур… связь видишь? Авгур, один из наших, из… э-э… клириков Капитула, пересек границу. С этой стороны на ту, э? Заставил их ради этого прекратить стрельбу. Полковничий сын ранен. При смерти. И этот святой авгур пошел к нему с Прощением. Уже неплохо, а? Мятежники… э-э… предложили продление. Дабы обе стороны… мм… прибрали тела. Унесли с поля боя погибших, а? Покончили с этим. Отчего б не продолжить? Вот тут как нельзя лучше подошел бы старина Кетцаль. Уважаем и теми, и этими. Поборник мира. Понимаешь, к чему я?

Шелк кивнул в ответ собственным мыслям.

– Допустим, твои… э-э… сподвижники узнают, что меня послал бригадир, э? Что тогда? Пристрелят, э? Возможно. Вполне возможно. И посему мне… мм… требуется от тебя, па… от тебя какой-никакой документ. С собственноручной подписью… – Голос нежданного гостя зазвучал еле слышно. – Твоей… С собственноручной подписью… э-э… и… мм… твоим гражданским титулом.

– Понятно. Да, разумеется.

– Манифик. Э-э… колоссаль!

Нежданный гость извлек из пенала лист бумаги.

– Сия… мм… экстравагантная кожа не слишком способствует… э-э… чистописанию. Однако бумага сейчас весьма пригодится, э? Скляницу с чернилами я подержу. Кратко… э-э… без затей. Лапидарно. Предъявитель… мм… сего, а? Отнеситесь к нему со всем… э-э… мм…

– Стр-релять – нет, – подсказал Орев.

Нежданный гость подал Шелку перо.

– Очин подойдет? Не чересчур тонок, э? Мой протонотарий, па… э-э… Наковальня. Ты с ним знаком?

– Встречался однажды, попытавшись увидеться с тобой.

– Э-э? Хм-м…

Уложив пенал на колени, Шелк обмакнул перо в чернила.

– Так вот, он… э-э… Наковальня. Перья мне чинит он. Поручил ему… э-э… еще в мольпицу. Чересчур, чересчур тонко. Крохобор. Пожалуй, от Наковальни немедля нужно… э-э… избавиться. Впрочем, может, он уже мертв. Пребывает среди богов, э? Который уж день носу ко мне не кажет. Отправил его… мм… с поручением. Возвращения так и не дождался. Все эти беспорядки…

Склонившийся над бумагой, Шелк слушал его разве что вполуха.

Генералиссиме Мяте, ее офицерам и рядовым бойцам.

Предъявитель сего, патера Ремора, уполномочен мною и…

Шелк поднял взгляд.

– С кем ты договаривался? Кто тот бригадир, отпустивший тебя?

– Бригадир… э-э… Беркут. Также расписался за меня, э? Со своей стороны.

…мною и бригадиром Беркутом обговорить условия перемирия. Будьте добры, отнеситесь к нему со всей учтивостью.

Дрожащий кончик пера замер, истекая чернилами. Казалось, писать более не о чем, однако Шелк усилием воли привел перо в движение.

В случае, если вам известно, где пребывает Его Высокомудрие Пролокутор, будьте добры препроводить подателя сего к нему для оказания Его Высокомудрию помощи в проведении переговоров.

Орев, выхватив из воды отчаянно трепыхающуюся золотую рыбку, прижал добычу лапой к камням.

– Стр-релять – нет, – повторил он. – Человек… пр-рячется.

Ответственность за безопасность подателя сего письма, а также Его Высокомудрия возлагаю на вас. Обоих надлежит пропустить, не чиня никакого вреда и никоим образом не ограничивая свободы их передвижений.

Заключение и добросовестное соблюдение условий перемирия весьма желательно.

К сему руку приложил п. Шелк из мантейона на Солнечной улице, кальд.

– Манифик. Э-э… колоссаль! Колоссаль, па… Благодарю тебя!

Орев, задрав клюв к стеклянной крыше оранжереи, проглотил кусочек золотой рыбки и во весь голос объявил:

– Человек… Хор-роший!

– Тут где-то должен быть… мм… сосуд с… – Забрав у Шелка пенал, нежданный гость извлек изнутри серебряную песочницу. – Если тебе потребен песок, э?

Шелк, встрепенувшись, прибавил к подписи дату, дунул на бумагу и сплюнул в мох под ногами сгусток запекшейся крови.

– Благодарю тебя. Впрочем… э-э… благодарность я уже выразил. Выразил, и признаю: отныне я… мм… числюсь у тебя в… э-э… в должниках, а?

Шелк подал нежданному гостю охранный лист.

– Полагаю, теперь я… э-э… могу и встать и… мм… пойти. И все прочее. Легкое головокружение, э? Минутное… да. Минутное.

Покрепче ухватившись за цепь, удерживавшую в воздухе скамью-качалку, нежданный гость с трудом поднялся на ноги.

– Думаю, мне надо бы… э-э… принять толику пищи. Э-э… перекусить. Легкий ужин. Как бы мне ни хотелось… мм… подобная опрометчивость может…

– Я плотно поужинал, – заверил его Шелк, – а показываться кому-либо на глаза вдвоем нам определенно не стоит. Я останусь здесь.

– Вот и я… мм… тоже подумал, что так будет лучше.

Отпустив цепь, нежданный гость улыбнулся.

– Лучше, э? А подзаправлюсь, станет совсем хорошо. Вино… признаю: с вином я… э-э… перебрал. Да. Причем… мм… изрядно. Со страху… но от вина сделалось только хуже. Подумать только: мы… бр-рп… платим за…

Внезапно он умолк, и улыбка на его губах завораживающе медленно обернулась оскалом мертвой головы.

– Привет, Шелк, – сказал он. – Меня заставили отыскать тебя.

– Привет, Мукор, – устало кивнув, откликнулся Шелк.

– Как дымно тут… все в дыму…

Понять, о чем она, с первого раза не удалось.

– Темно, Шелк. И будто с лестницы катишься.

– Полагаю, все дело в винных парах. Кто заставил тебя отыскать меня?

– Советники. Снова жечь меня будут.

– Пытать, если ты им не подчинишься? – переспросил Шелк, стараясь не выдавать охватившего его возмущения. – А знаешь ли ты, как зовут этих советников, грозящих тебе огнем?

Нежданный гость, осклабившись шире прежнего, закивал.

– Лори. Долгопят. Потто. Отец сказал, нет, но этот солдат его выгнал.

– Понятно. Его Высокопреосвященство – тот, в кого ты вселилась – сообщил мне, что разговаривал с советником Лори посредством стекла. Поэтому ты и овладела им, когда тебя послали искать меня?

– Пришлось. Они огнем меня жгли, как Мускуса.

– Тогда ты правильно сделала, что подчинилась, дабы тебя не начали жечь огнем снова. Лично я тебя вовсе ни в чем не виню.

– Мы собираемся убить тебя, Шелк.

Густая листва у края пруда вздрогнула, обдав все вокруг хрустально-прозрачными, теплыми, точно кровь, брызгами, и из зарослей выступил длинноволосый, совершенно седой человек. В одной руке он держал окованную серебром трость, которой и раздвинул листву, в другой же поблескивала узким клинком сабля, нацеленная прямо в сердце нежданного гостя.

– Не надо! – воскликнул Шелк.

– Палка – нет, – с видом особы, разъясняющей затруднительное положение, добавил Орев.

– Да ты же и есть сам Шелк, отрок! Он самый и есть!

– Боюсь, ты прав. И если уж ты покинул укрытие, чтоб защитить меня, будь добр, не кричи так громко, не усугубляй угрожающей мне опасности, – попросил Шелк и вновь повернулся к нежданному гостю, все еще скалившему зубы, точно мертвая голова. – Скажи, Мукор, а каким образом тебе предлагалось убить меня? У этого человека с собой иглострел Мускуса: полагаю, он последовал за мною сюда, дабы вернуть его мне. А есть ли оружие у тебя… то есть у того, в кого ты вселилась?

– Я расскажу им, где ты, и за тобой придут.

– Понятно. А если не расскажешь, тебя снова будут жечь.

Нежданный гость вновь закивал головой.

– И вернут обратно. Когда меня жгут, я не могу оставаться на воле.

Шелк поднял ногу, сломанную в прыжке из окна Гиацинт, и растер ноющую лодыжку.

– Тебя нужно вызволить оттуда. Помнится, в разговоре с доктором Журавлем я называл тебя существом наподобие демоницы… и то же самое думал при виде умерших спящих, но позабыл, что демоны, мучающие других, могут сами подвергнуться мукам.

Сабля дрогнула, потянулась вперед.

– Покончить с ним, отрок, а?

– Нет. Во-первых, лучшего шанса на примирение, чем он, у нашего города нет, а во‐вторых, его гибель вряд ли обеспечит молчание Мукор. Увы, здесь ты не в силах чем-либо мне помочь.

– Я могу защитить тебя, отрок!

– Я понял, что нынче же ночью встречусь с Иераксом еще до того, как покинул твой дом, – помрачнев, сообщил ему Шелк, – но тебе гибнуть вместе со мной вовсе незачем. Если ты шел по моим следам через полгорода, чтобы вернуть случайно оброненный иглострел, отдай его мне и ступай.

– И вот это! – воскликнул старик, протянув ему окованную серебром трость. – Ты ж хром, а? Хромал, когда мы бились! Держи!

С этими словами он швырнул Шелку трость, а затем извлек из-за пояса иглострел Мускуса и также бросил оружие Шелку на колени.

– Ты же тот самый кальд, отрок? Тот, о ком все вокруг треплются?

– Видимо, да.

– Чистик же мне говорил! Как я мог позабыть?! Имя твое называл! А я и не понимал ничего, пока этот авгур не сказал!.. Советники! Лори? Убить тебя замышляет?

– И Потто с Долгопятом.

Шелк отложил иглострел Мускуса в сторону, но тут же, по зрелом размышлении, сунул его за пояс брюк.

– Знаешь, а ведь ты очень кстати завел о них разговор, – продолжал он. – Я кое-что упустил из виду, а ведь сие обстоятельство клонит чашу весов в нашу пользу. Скажи, Мукор, тебе обязательно нужно вернуться к Лори прямо сейчас? Я хотел бы, если возможно, попросить тебя об одной услуге.

– Хорошо.

– Благодарю тебя. Прежде всего, говорил ли тебе советник Лори что-либо о человеке, которым ты овладела? Требовал ли разыскать и его?

– Я его знаю, Шелк. Он разговаривает с человеком, которого здесь, с нами, нет.

– То есть с Пасом? Да, так и есть, я уверен. Но разыскать его Лори тебе велел… а для чего, не сказал?

Голова нежданного гостя качнулась из стороны в сторону.

– Мне скоро пора будет уходить.

– Загляни прежде к майтере Мяте… то есть к генералиссиме Мяте, это одна и та же особа, – торопливо заговорил Шелк, чертя указательным пальцем кружки на щеке. – Расскажи ей, где я, и передай, что вскоре сюда придут те, кто желает мне смерти. Затем сообщи майтере Мрамор…

– Девочка… уходить, – заметил Орев.

Действительно, оскал мертвой головы мерк, исчезал на глазах. Вновь вздохнув, Шелк поднялся на ноги.

– Будь добр, спрячь саблю. Нам она ни к чему.

– Одержимость, отрок? Так оно среди вас зовется?

– Да. Еще немного, и он снова станет самим собой.

Нежданный гость пошатнулся и поспешил ухватиться за цепь.

– Ты что-то сказал, па… э-э… ты что-то сказал? Боюсь, меня вновь одолел приступ… э-э… головокружения. Прошу, прими мои… мм… безоговорочные извинения. А этот… э-э… благородный человек… э-э?..

– Мастер Меченос. Мастер Меченос учит мечевому бою, Твое Высокопреосвященство. Мастер Меченос, познакомься с Его Высокопреосвященством Реморой, Коадъютором Капитула.

– Однако ж, патера, ты мог бы выражаться… э-э… осмотрительнее. Благоразумнее, а?

Шелк покачал головой.

– Боюсь, необходимость в сем миновала. Твоему Высокопреосвященству ничто не грозит, да и вряд ли грозило прежде. Ну, а для меня опасность уже столь велика, что не станет существенно больше, если вы с мастером Меченосом подбежите к первому попавшемуся стражнику и объявите: дескать, кальд Шелк ожидает ареста в гостинице «У Горностая».

– В самом деле! Я… э-э…

– Сколько мне помнится, ты разговаривал с советником Лори при помощи стекла, от бригадира Беркута.

– Ну… э-э… да. Да.

– Пока у Твоего Высокопреосвященства кружилась голова, мне поначалу подумалось, что сообщить тебе, где меня можно найти, мог тот же Лори. Узнавший о сем от некой особы, живущей в доме, где он сейчас гостит, или от того, кому она поведала, что сегодня я могу появиться здесь. Произойти это могло самым невинным образом… однако правдой оказаться не может, поскольку Лори, дабы выяснить, где я нахожусь, пришлось послать кое-кого к тебе. Таким образом, странствовали сии сведения в обратную сторону, а следовательно, ты откуда-то знал, что нынче вечером я могу явиться сюда. Конечно, ты вряд ли действительно сообщил Лори, что знаешь, где меня можно найти, так как не мог быть твердо уверен в моем появлении. Скорее, к мысли о твоей осведомленности его привела случайная обмолвка. Я бы на его месте велел бригадиру Беркуту отправить за тобой соглядатаев… однако, благодаря нескольким моим замечаниям, неосмотрительно оброненным в прошлую тартлицу, ему этого не потребовалось. Будь добр, объясни – только, прошу, поживей – каким образом эти сведения дошли до тебя?

– Клянусь… ручаюсь, патера…

– Придется побеседовать об этом позже.

Далеко не столь уверенно, как Ремора, поднявшись на ноги, Шелк оперся на окованную серебром трость.

– Минуту-другую тому назад, – продолжал он, – я не позволил мастеру Меченосу тебя заколоть. Не знаю… быть может, мне стоило бы распорядиться иначе, но на расспросы нет времени: нам нужно уходить, пока сюда не добралась стража. Ты, мастер Меченос, должен вернуться домой. Клинком ты владеешь великолепно, но защитить меня от взвода штурмовиков с пулевыми ружьями тебе не по силам. Ты же, Твое Высокопреосвященство, ступай к майтере Мяте и не трать даром времени, набивая брюхо. Если…

– Девочка… идти!

Шумно захлопав крыльями, Орев вспорхнул на плечо Шелка.

– Идти… скор-ро!

По меньшей мере секунду Шелк потратил впустую: сколько он ни приглядывался, знакомых черт Мукор в лице Реморы так и не появилось, а затем…

Гиацинт показалась из-за деревьев еще до того, как с усыпанной фальшивыми самоцветами тропки донеслось частое шлепанье босых ног – бежит, рот широко разинут, в темных глазах над смятыми кружевами полупрозрачного розового дезабилье блестят слезы, волосы клубятся за спиною полночной тучей…

При виде Шелка она остановилась, замерла без движения, словно увязнув намертво в глыбе незримого янтаря.

– Ты здесь! Вправду здесь!

Еще миг, и она, подхваченная чарами Фельксиопы, уже в его объятиях, душит его поцелуями.

– Я даже не… да, понимала, что прийти ты не сможешь, но должна была… должна, иначе как узнать? Всегда думала, что…

Шелк тоже поцеловал ее, неумело, но без стеснения, попытавшись выразить поцелуем, что им тоже движет некая внутренняя сила сильнее его самого.

Окутанный полумраком пруд и окружавшая его миниатюрная долинка сделались сумрачнее прежнего. Покончив с бессчетными поцелуями и подняв взгляд, Шелк увидел лишь рыбину в разноцветных, золотистых с серебром, черных, белых и красных пятнах, праздно парящую в воздухе над приподнятой кверху ладонью богини, да еще впервые заметил свет, источаемый лампой филигранного серебра среди ветвей карликового деревца.

– Где же они? – удивился он.

– А здесь… был… еще кто-то?

Не успевшая отдышаться, Гиацинт улыбнулась, да так, что сердце его защемило, исполнилось боли – сладчайшей, нежнейшей, не сравнимой ни с чем иным.

– Его Высокопреосвященство с учителем фехтования.

Что-то подталкивало оглядеться по сторонам, но Шелку так не хотелось отводить от нее взгляд…

– Наверное, ушли потихоньку, из вежливости, – снова поцеловав его, ответила Гиацинт.

Не в силах вымолвить хоть слово, Шелк молча кивнул.

– Нам тоже лучше уйти отсюда. У меня тут комната… я говорила?

Шелк покачал головой.

– На самом деле это покои: обычных комнат здесь нет, но называют их комнатами. Вроде игры, чтобы попросту, будто в деревне, на постоялом дворе.

Не снимая руки с его плеча, Гиацинт изящно, словно танцовщица, опустилась на колени.

– Встань так же над прудом, рядом со мной, а? Хочу поглядеть на себя и на тебя тоже, чтоб сразу. На нас… – Из глаз ее хлынули слезы. – На нас хочу поглядеть.

Шелк преклонил колени возле нее.

– Я знала, что ты не сможешь прийти…

Слезинка упала с ее щеки в воду. По глади пруда разбежались крохотные круги.

– Знала… потому мне и нужно увидеть нас обоих. Вместе. Увидеть тебя рядом со мной.

На миг Шелку, в точности так же, как во дворике для игры в мяч (хотя, возможно, лишь потому, что пережил он подобное именно там), показалось, будто он пребывает вне времени. Когда же они вновь перевели дух и потянулись друг к другу губами, ему почудилось, что их отражения в безмятежной воде пруда остались такими же, какими были, незримыми, но вечными, неизменными.

– Нам… то есть мне нужно уходить, – сказал Шелк. Каких же трудов стоили ему эти слова! – Они знают, что я здесь, а если еще не знают, то скоро выяснят. И пошлют штурмовиков убить меня, а если ты останешься со мной, тебя убьют тоже.

Гиацинт рассмеялась. Ее негромкий смех казался нежней любой музыки.

– Ты хоть понимаешь, чего мне стоило добраться сюда? И что со мной сделает Кровь, если прознает, что я взяла пневмоглиссер? А к тому времени, как я доехала до холма, мимо блокпостов и караулов… Тебе плохо, да? Выглядишь совсем хворым.

– Просто устал, – успокоил ее Шелк, усевшись на пятки. – И стоит подумать о том, что сейчас снова придется бежать, чувствую себя, как… Ничего, пройдет.

Сказав так, он, благодаря стараниям не вызвать сомнений у Гиацинт, поверил собственным словам сам.

Гиацинт поднялась, подала ему руку и, вновь просияв, улыбнулась.

– Я к тому времени, как добралась до «Горностая», уже уверена была, что трёхнулась: куда помчалась, зачем? В стакане воды утопла… и даже не заглянула сюда. Побоялась увидеть, что меня тут никто не ждет. Не захотела, чтоб мне лишний раз напомнили, что я за путта такая. Поднялась к себе в комнату, ко сну начала готовиться, и вдруг подумала… подумала…

Шелк обнял ее.

– Бедный Шелк! – каркнул Орев с ветки над филигранной лампой.

– Подумала: а что, если он здесь? Что, если он вправду тут, внизу, а я наверху торчу? Вроде и волосы уже распустила, и помаду с румянами стерла, однако ж слетела по лестнице, через селларию промчалась, гляжу, а ты – вот он. Конечно, это все только сон, но зато лучший сон в моей жизни!

Шелк кашлянул. На этот раз кровь оказалась свежей, ярко-алой. Отвернувшись, он сплюнул кровью в кусты с бледно-лиловыми цветами и изумрудной листвой, почувствовал, что падает, и не сумел устоять на ногах.

Открыв глаза, он обнаружил, что лежит на мягком мху у края пруда. Гиацинт куда-то исчезла, но их отражения остались в воде навсегда.

Когда Шелк открыл глаза вновь, Гиацинт вновь оказалась рядом, вернулась в сопровождении старика, чье имя он позабыл, официанта, предлагавшего ему вино в селларии, официанта, сообщившего ему о Реморе, лакея, отворившего входную дверь, и еще кучи народу. Его с осторожностью перевернули, уложили поверх чего-то и подняли так, что он словно бы повис в воздухе примерно на высоте пояса, устремив взгляд вверх, на брюхо громадной темной штуковины, появившейся неизвестно откуда между стеклянной крышей и яркой, сияющей небесной твердью. Рука сама собой отыскала ладонь Гиацинт. Гиацинт улыбнулась, глядя на него сверху вниз, и Шелк улыбнулся ей тоже, и оба они отправились в путь, совсем как на арманекроне в том памятном сне, в свойском молчании двоих, преодолевших немало преград, чтобы быть вместе, нуждающихся отнюдь не в трескучих словах, но лишь в отдыхе – в отдыхе да друг в друге.