Склонив поднятую голову вправо, майтера Мрамор улыбнулась себе самой. Наконец-то ее простыни чисты, как и все остальное – и вещи майтеры Мяты, и рабочая юбка, жутко испачкавшаяся на коленях, и вонючая марля, брошенная ею в корзину для грязного белья перед смертью.

Как следует поработав рукоятью помпы, она прополоскала все это в раковине, а после выжала. Далее ковш помог перелить большую часть воды из раковины в выварку, а затем она, выдернув старую деревянную пробку, опорожнила раковину, а водой из выварки, подождав, пока она остынет, можно будет полить исстрадавшийся огородик.

С этими мыслями она запустила новые, ловкие пальцы в соусницу с застывшим салом белого жертвенного быка. Ветхая тряпка сойдет за сито, а полужидкое сало прекрасно поместится вон в той выщербленной чашке. Утирая руки еще одной тряпкой, майтера Мрамор задумалась о предстоящих делах. С чего начать? Со смазки складной лесенки, или прежде развесить стирку? Да, разумеется, стирку: пусть выстиранное сохнет, пока она смазывает лестницу. Весьма возможно, когда с лесенкой будет покончено, все уже высохнет, либо почти высохнет.

Сад за распахнутой дверью потемнел. Надвигалась гроза. Ну нет, так не пойдет! Дождь (хотя Всевеликому Пасу прекрасно известно, сколь настоятельно необходим он людям) измочит, запятнает чистые простыни. Кипя от досады, майтера Мрамор отодвинула в сторону корзину-плетушку с выстиранным бельем, шагнула наружу, в ночь, подставила ладонь под первые дождевые капли.

По счастью, дождь еще не начался, а ветер (да, если вдуматься, еще недавно на дворе было довольно ветрено) заметно ослаб. Устремив взгляд вверх, в сторону грозовой тучи, майтера Мрамор с удивлением поняла, что это вовсе не туча – что за тучу она приняла ту самую летучую штуку, которую заметила над стеной, а после наблюдала за нею с крыши.

Эта-то, третья, встреча и пробудила к жизни, заставила встрепенуться воспоминания столь давние, что им бы остаться в забвении, под округлым металлическим теменем, на веки вечные. Разумеется, без пыли дело не обошлось: стоит сдвинуть с места нечто, долгое время лежавшее без движения, пыль тут как тут…

«А ты метелкой ее, метелкой!» (Хохот.)

Если б конструкция позволяла подобное, майтера Мрамор непременно моргнула бы. Опустив глаза, она оглядела темный сад и вновь (но расчетливо, осмотрительно, не выше бледных штрихов бельевых веревок на фоне сумрака) подняла взгляд. Веревки оказались на месте, хотя порой ребятишки растаскивали их на кнуты да скакалки, однако расчетливо, осмотрительно направленный кверху взгляд продолжил подъем сам собой, помимо ее воли.

«А ты метелкой ее, метелкой!»

Смех переполнил ее, точно солнечный свет давно миновавшего лета, нисходящий с небес, дабы, журча, наполнить винный бокал, и затих.

Покачав головой, майтера Мрамор вернулась в кухню. Развешивать стирку… нет, для этого все еще чересчур ветрено, да и темно. Просушенное под солнцем белье пахнет гораздо лучше, а значит, стоит дождаться ростени, развесить выстиранное перед утренними молитвами, а к их завершению стирка как раз и просохнет.

Когда же все это было? Поле, залитое жарким солнцем, шутки и смех, нависшая над головами гнетущая тень, повергшая всех в молчание…

Что ж, самое время смазать лесенку. Смазать, а заодно и отмыть. Пока управишься, глядишь, уже и рассветет, а как только первая тоненькая нить длинного солнца рассечет небесную твердь надвое, можно развешивать стирку.

Рассудив так, майтера Мрамор вновь поднялась на второй этаж. Опять… опять та же картина – старуха с голубями, благословляемая Мольпой… Какая-то толстенькая, пухлощекая послушница (имени не припомнить) восхищалась ею, а она, тоненькая, безликая, старая майтера Мрамор, изрядно польщенная, сказала, что Мольпу художник писал с нее. Едва ли не единственная ложь в ее жизни… а недоверие пополам с изумлением во взгляде девчонки помнится до сих пор! От греха лжи она очистилась раз, и другой, и третий, однако рассказывала о ней майтере Бетель, ныне покойной майтере Бетель, снова и снова, на каждой исповеди… Да, надо бы отыскать что-нибудь подходящее, вроде старой малярной кисточки, иначе чем же смазывать? Покопавшись в памяти, майтера Мрамор вспомнила о зубной щетке, уже который десяток лет лежавшей без дела после того, как у нее, окончательно расшатавшись, выпал последний зуб. Что-что, а зубная щетка ей наверняка более не потребуется! Отворив дверь к себе в спальню… кстати, дверь, если удастся, надо бы починить. Хотя бы попробовать: возможно, нанять плотника окажется не по карману.

Однако же нынче ночью ей казалось, что она помнит художника, и небольшой сад во внутреннем дворике его дома, и каменную скамью, на которой прежде сидела старуха (в действительности – его мать), и как сама она стояла, позировала – в пышном наряде, в драгоценном убранстве, на голове, как и подобает богине, стефания, прическу венчает засушенная бабочка, пришпиленная к волосам…

Что говорить, стеснялась она изрядно, а вот кисти у живописца имелись прекрасные, ничуть не похожие на эту изношенную зубную щетку с растрескавшейся до последней степени деревянной ручкой, из настоящей кабаньей щетины, некогда благородно черной, а ныне поблекшей, выцветшей, тускло-серой.

Обмакнув старую зубную щетку в нежно-белый перетопленный бычий жир, майтера Мрамор энергично провела ею вдоль желобка направляющей.

Сибиллой она в то время быть не могла – разве что служанкой сибилл, однако художник состоял в родстве со Старшей Сибиллой, и та, уступив его просьбе, позволила ей позировать для полотна. Хемы способны сохранять позу в неизменности куда дольше, чем био. Художник рассказывал, что именно поэтому все живописцы стараются залучить их в натурщики, когда только могут, однако старуху ему пришлось писать с собственной матери – ведь хемы с виду не старятся…

Запрокинув голову далеко назад и чуть склонив ее вправо, майтера Мрамор улыбнулась собственным мыслям. Так, теперь петли, а после – второй желобок.

Законченную картину художник подарил мантейону…

Откуда на черном рукаве могло взяться серое пятно? Скорее всего, пыль со ступенек. Ну и грязны же! Как следует отряхнув рукав, чтобы от пыли не осталось даже следа, майтера Мрамор двинулась вниз, за ведром и шваброй. Кстати, а помог ли бычий жир, подействовал ли как надо? Быть может, следовало потратиться на настоящее масло? Для пробы она толкнула складную лесенку кверху. Определенно, помог, да еще как! Раз – и лесенка сложена, на удивление гладко, без скрипа, а стало быть, ей удалось сэкономить по меньшей мере три дольки. Кстати, а как она опускала лесенку? Да, верно, при помощи вязального крючка, но если не подтягивать кольцо к потолку, крючок и не потребуется. К тому же лесенку все равно придется опускать, чтоб отмыть дочиста, а ей не терпится убедиться, что механизм работает как положено.

Стоило слегка потянуть кольцо, лесенка соскользнула вниз, в воздухе заклубилось едва заметное облачко пыли…

«А ты метелкой ее, метелкой!»

Все до единого расхохотались, и сама она тоже, хотя смутилась до невозможности. А он, рослый, превосходил ее силой… на сколько же? В пять целых и двадцать пять сотых раза. Жаль, симпатичные, приятные взору черты его стального лица поблекли, едва она попробовала взглянуть на него снова…

А впрочем, вздор это все. Вздор.

Такой же, как и уверенность, будто она позировала живописцу, хотя множество раз признавалась майтере, что солгала. И этих новых деталей она ни за что не взяла бы, если б… хотя они, безусловно, принадлежали ей.

Еще раз наверх по складной лесенке. В последний раз… и вот он, ее старый сундук. Отворив слуховое оконце, она выбралась на крышу. Если соседи подглядывают, потрясены будут до беспамятства!

«Сундук»… это слово пробуждало в памяти только воспоминания о недавних поисках его владелицы. Нет, не «сундук» – «рундук»! Вот оно! Вот и перечень платьев, которые она носила до того, как сестры общим голосованием приняли ее к себе. И ее духи. И общая тетрадь, которую она хранила исключительно ради занятий письмом, ради того, чтоб отрабатывать почерк. Вполне вероятно, вернувшись на чердак и открыв свой рундук, она найдет там все это, и ей не придется снова смотреть на громадину, гудящую в небе над головой…

И все же майтера Мрамор подняла взгляд.

Огромна, но не настолько, чтоб заслонить небосвод целиком: вон как сияет небесная твердь по обе стороны от нее. Держится заметно выше, сдвинулась дальше к западу, нависла над самым рынком и медленно, но верно ползет в сторону Палатина, пересекает продольной осью Решетчатую, где более не выставляют схваченных преступников за решетками всем напоказ, и гудит, рокочет, и ее рокот – негромкий, едва ли не за гранью слышимости – очень похож на мурлыканье горного льва величиною с гору…

Все, хватит. Надо спускаться вниз. Занять себя делом. Стиркой или стряпней… хотя она мертва, майтера Бетель и прочие также мертвы, майтеру Мяту носит один Пас знает где, а стало быть, стряпать не для кого – ну разве что ребятишки с утра прибегут на уроки.

Титанический сгусток тьмы высоко в небесах укрыл тенью озаренное солнцем поле, и беспорядочную вереницу слуг, в которой стояла и она, и ровную, точно струна, колонну солдат.

– Как же грязна на вид! – пробормотала она себе под нос при виде громады, спустившейся с неба (а поначалу – черного пятнышка не больше чешуйки сажи далеко в вышине).

– А ты метелкой ее, метелкой! – услышав ее, посоветовал один из солдат.

Все вокруг засмеялись, и она засмеялась тоже, хотя, наверное, расплакалась бы от обиды, если б могла плакать, но, гневно, вызывающе взглянув в его глаза, увидела в них желание… желание, немедля овладевшее и ей самой.

Как же высок он был! Как плечист, как могуч! Сколько стали!

Под брюхом необъятной темной массы парили, сновали туда-сюда крылатые создания величиной с комаров, но вот на ее глазах что-то взвилось к ним, вспыхнуло желтым пламенем, словно капнувший в плиту жир жарящегося бекона… и некоторые, кувыркаясь, полетели к земле.

– Ну вот, пришли, – сообщил Чистик Синели, указав на пролом в стене коридора.

– Это и есть ход в яму?

– Если он не соврал. Я пойду первым, а ты подожди тут, послушай. Почуешь какую тухлятину, делай ноги.

Синель согласно кивнула, хотя про себя подумала, что при ракетомете в руках любой тухлый расклад повернуть в свою пользу проще простого, поглядела, как он ужом (лаз для такого широкоплечего парня оказался узковат) протискивается в пролом, подождала, прислушиваясь, минут этак десять. Наконец из пролома донесся знакомый хохот Чистика, порядочно ослабленный расстоянием.

Лаз оказался узковат даже для нее: казалось, бедра в пролом не пройдут ни за что. Извиваясь, ругаясь на чем свет стоит, Синель вспомнила о зловещих предупреждениях Орхидеи… и что задница у Орхидеи вдвое – по меньшей мере, вдвое! – толще, чем у нее.

Столь трудный путь привел ее к яме в яме, глубокой, точно цистерна. Как выбраться из нее наверх, с ходу сообразить не удалось… однако Чистик наверняка нашел способ, иначе прямо здесь и торчал бы.

Уф! Вот и бедра прошли… Шумно отдуваясь, Синель уперлась коленями в неровную землю и извлекла из лаза ракетомет.

– Это ты, Дойки? – склонившись над краем ямы, окликнул ее Чистик, почти неразличимый в кромешной тьме.

– А кто ж еще? К тебе как подняться?

– Там тропка такая, узенькая, вокруг стенок.

С этим Чистик исчез.

Действительно, вокруг стенок ямы вилась узкая (от силы кубит в ширину), крутая, как лестница, тропка. Нащупав ее, Синель с осторожностью, стараясь не глядеть под ноги, побрякивая фонарем Гелады, подвешенным к стволу ракетомета, двинулась наверх.

– Ладно, – раздался над головой голос Чистика, – может, и соглашусь, но не раньше, чем она к нам поднимется. Пусть на него поглядит.

Вскоре Синель, вскарабкавшись наверх, смогла оглядеть яму. Около стадии в поперечнике, очертания теряются в темноте, отвесные боковины облицованы чем-то наподобие крылокамня… а невдалеке, с ее стороны, над ямой высится внушительная стена! Оглядев стену, но так и не поняв, что это, Синель повернулась к Чистику в окружении темных силуэтов, а после вновь оглянулась, подняла взгляд, и лишь после этого узнала хмурую стену Аламбреры, которую много раз видела снаружи, но изнутри – никогда.

– Давай сюда, Дойки, – позвал ее Чистик. – Темнячок при тебе?

– Слышь, Чистик, я б его лучше не зажигал, – возразил кто-то.

Голос показался Синели смутно знакомым.

– Пасть закрой.

Сняв со ствола ракетомета фонарь Гелады, Синель неуверенно шагнула к Чистику и едва не упала, споткнувшись об узел тряпья в темноте.

– Давай, Зубр, – велел Чистик. – Только прикрой до отказа.

Один из остальных принял у Синели фонарь. К невыносимой вони испражнений и немытых тел прибавился едкий запах дыма: какой-то бородач с глазами вроде пустых глазниц черепа снял крышку с небольшого железного ящичка. Под его дуновением угли в ящичке замерцали кроваво-алым, осветили лицо бородача, и Синель, от души пожалев, что успела его разглядеть, поспешила отвести взгляд. Над углями задрожал язычок пламени, и Зубр поднес фонарь к огню, а после немедля сдвинул шторки, сузив луч желтого света до толщины указательного пальца.

– Держи, Чистик.

– Нечем, – ответил Чистик. – Давай сам.

Придвинувшись ближе, Синель разглядела в его руке полусаблю, а в другой руке пулевое ружье. Клинок полусабли потемнел от крови.

– Вначале патеру ей покажи, – велел Чистик.

Темные фигуры на ножках не толще лучинки расступились в стороны, и тонкий, как карандаш, луч света озарил черный тряпичный сверток, воззрившийся на Синель исполненными муки глазами Наковальни. Рот авгура оказался перетянут какой-то тряпкой.

– Красавчик, а? – хмыкнув, заметил Чистик.

– Но он же вправду авгур, – отважилась напомнить Синель, – а их…

– Дойки, он пару вот этих уложил из моего иглострела. Натурально, они на него рассерчали и навалились толпой. Еще минутка, и мы его освободим… может быть. Зубр, теперь солдата ей покажи.

Молота тоже связали, однако затыкать и заматывать ему рот тряпьем не стали. Интересно, много ли толку затыкать рот хему?

«Наверное, нет», – рассудила Синель.

– Прости, Мол, – сказала она. – Я тебя выручу. И тебя, и патеру тоже.

– Его собирались зарезать. Ткнуть в горло, – сообщил ей Молот. – Схватили со спины. Из-за моей беспечности.

Говорил он без спешки, без затаенной злобы, однако вложил в эти слова целый круговорот презрения к себе самому.

– Эти веревки скручены из мускулов вот отсюда, с задней части ноги, – непринужденно пояснил Чистик. – Вот ими-то его и связали. По-моему, здорово прочные.

Синель с Молотом не проронили ни слова.

– Только, по-моему, не удержат они его. Не удержат, если он всерьез постарается. Я бы сказал, тут цепи нужны, да потолще.

– Знаешь, Ухорез, может, не стоит мне этого говорить…

– Валяй, говори.

– Что, если они и на нас с тобой толпой бросятся, как на патеру?

– Да, я ж как раз собирался тебе объяснить, отчего Молот не дергается. Наверное, с этого надо было и начать.

– Потому что его ружье у тебя?

– Угу. Только я-то у этих его забрал, понимаешь? Они Наковальню схватили и заставили Молота ружье им отдать. Солдата прикончить, конечно, непросто, но из ружья можно. И из твоего ракетомета тоже.

Однако Синель его почти не слушала. Пока она протискивалась сквозь узкий пролом в стене коридора, басовитое гудение наверху смешалось с шумом крови в ушах настолько, что одно не отличишь от другого, но теперь ей сделалось ясно: на самом деле гудит вон та темная громадина в небе. Поначалу (как и майтера Мрамор) принявшая ее за тучу, Синель в изумлении задрала голову.

– Сейчас. Сейчас и до этой штуковины дело дойдет, – успокоил ее Чистик, тоже подняв взгляд к небу. – Грозный Тартар говорит, это воздушный корабль. Судно, вроде как лодка старика Ельца, понимаешь? Только плавает не по воде, а по воздуху. На Вирон напала рани Тривиганта, и это еще один резон сделать, как он показывал там, внизу…

Молот грузно поднялся, выпрямился, расшвырял четверых тонконогих, попытавшихся его удержать; сухожилия, стягивавшие его запястья и щиколотки, полопались с таким треском, будто поблизости кто-то поджег связку шутих.

Чистик небрежно, как ни в чем не бывало воткнув полусаблю в землю у ног, направил на Молота дуло ружья.

– Не балуй.

– Нам же в бой надо, – возразил Молот. – И патере, и мне. Мы город должны защищать.

Обученная самим же Молотом заряжать ракетомет и стрелять, Синель нехотя прицелилась в его широкую стальную грудь, но Молот, припав на колени, выдернул изо рта Наковальни кляп и разорвал двумя пальцами веревки, стягивавшие руки и ноги авгура.

– Глядите! Глядите! – заорал Зубр, ткнув пальцем вверх, а после вотще направив к небу луч фонаря Гелады.

Его товарищи тоже заорали наперебой, тыча пальцами в небо.

Однако их вопли заглушил новый голос, далекий, однако загремевший с небес громче голоса любого из смертных и отразившийся гулким эхом от стен ямы:

– Заключенные, вы свободны! В эту минуту Вирону необходим каждый из вас! Во имя всех бе… во имя Иносущего, забудьте вражду с городской стражей, вставшей на сторону Хартии! Забудьте все ссоры и распри с согражданами, а самое главное, забудьте все разногласия между собой!

Синель ухватила Чистика за локоть.

– Это патера Шелк! Я узнаю его голос!

Чистик только и смог, что недоверчиво покачать головой. Нечто – кувыркающееся на лету, да еще (невероятное дело) с башенкой и скорострелкой – взвившись над парапетом стены, неуклонно опускалось по широкой дуге прямиком в яму. Пневмоглиссер стражи, поднятый ветром, хотя ветра-то никакого нет, над Аламбрерой, на высоту в добрую сотню кубитов!..

Выхваченный из рук Синели, ракетомет выстрелил в тот же миг. Целя по громадной штуковине высоко над пневмоглиссером (а может, по рою крылатых фигурок, валивших из нее, словно дым), Молот выпустил ракету и замер с поднятой головой в ожидании результата, чтоб, если потребуется, поправить прицел.

– Чистик… тут! – загремел медленно вращавшийся в воздухе пневмоглиссер хриплым, надтреснутым голосом. – Девочка… тут!

Едва вторая ракета устремилась к цели, Чистик тоже начал палить из ружья, принадлежавшего Молоту, по крылатым штурмовикам, кружившим над ямой, пикировавшим вниз, стреляя из пулевых ружей в ответ.

Затем от огромной летучей штуковины (воздушного корабля, как назвал ее Чистик) отделилась крохотная черная точка. На глазах Синели пятнышко миновало клубящийся рой крылатых штурмовиков, и мгновением позже темная стена Аламбреры разлетелась на части. Казалось, от небывало мощного взрыва содрогнулся от края до края весь Круговорот.

Остановившись посреди собственной детской спальни, Шелк устремил взгляд на ее хозяина, мальчишку, а вернее, себя самого. Лицом мальчуган уткнулся в подушку, и Шелк усилием воли повернул его голову к себе – раз, другой – но, сколько он ни старался, черты мальчишечьего лица неизменно расплывались, терялись в тумане.

Усевшись на подоконник распахнутого окна, Шелк вспомнил о росшем под ним бурачнике, и о сирени, и о фиалках, высаженных позади, ближе к улице. На столике спящего мальчишки лежала, ждала своего часа открытая тетрадь, а рядом покоились перья с изрядно пожеванными кончиками. Шелк понимал, что должен бы написать, сообщить этому мальчишке (то есть себе самому) об одолженной синей рубашке, а еще оставить ему совет, который поможет справиться с грядущими невзгодами…

Вот только нужных слов в голову не приходило, а между тем мальчишке (это Шелк знал точно) вскоре пора будет просыпаться. На дворе ростень; еще немного, и он опоздает в палестру, и мать уже подходит, подходит к его кровати. Что ж написать, как выразиться, чтоб мальчишка уловил суть, да еще вспомнил обо всем этом более десяти лет спустя?

Мать легонько встряхнула его за плечо, и Шелк ощутил прикосновение к собственному плечу. Странно: отчего мать его не видит?

«Не страшись любви, – написал он, – следуй Замыслу Паса…»

Однако мать трясла его с такой силой, что последние слова обернулись неразборчивыми каракулями, а слово «Паса» на глазах выцвело, исчезло с гладкой бумаги в голубую линейку без следа. Что ж, в конце концов, Пас отошел в прошлое, как и этот мальчишка…

У изножья мальчишечьей кровати, превратившейся в кровать Шелка, откуда ни возьмись, появились Меченос с Пролокутором.

Шелк озадаченно заморгал.

Словно собравшийся возглавить жертвоприношение в Великом Мантейоне, Пролокутор облачился в шелковичные, расшитые множеством алмазов с сапфирами ризы, в руках держал золотой посох, символ духовной власти, а на локте Меченоса висело нечто, весьма напоминавшее черные ризы авгура. Ну и сон… сумасброднее не бывает!

Тут с Шелка сдернули одеяла; все тот же хирург, остановившийся возле кровати рядом с Гиацинт, перевернул его на бок и принялся разматывать наложенные ранее бинты. Взглянув в глаза Гиацинт, Шелк кое-как улыбнулся, а она застенчиво, испуганно улыбнулась ему в ответ. Ее улыбка казалась чем-то сродни поцелую.

– Можешь ли ты говорить, кальд? – осведомился стоявший по другую сторону кровати полковник Оозик.

Нет, говорить Шелк не мог, хотя мешали сему всего-навсего чувства.

– Ночью, перед тем, как мы легли спать, он со мной разговаривал, – сказала Оозику Гиацинт.

– Шелк говор-рить! – подтвердил Орев с верхушки столбика для балдахина.

– Будь добр, не поднимайся.

Ладонь хирурга, куда более широкая, сильная, чем та, что разбудила Шелка, легла на плечо, не позволив сесть.

– Да, говорить я могу, – сообщил Шелк собравшимся у кровати. – И весьма сожалею, что подверг тебя, Твое Высокомудрие, стольким опасностям.

– Пожалуй, тебе бы лучше его одеть, – покачав головой, велел Кетцаль Гиацинт.

– Не время баклуши бить, отрок! – воскликнул Меченос. – До ростени всего час! Хочешь, чтоб они снова стрельбу затеяли?

Хирург, удерживавший Шелка в постели, засуетился, помогая ему приподняться, а Гиацинт, пахнущая приятнее целого сада цветов, помогла продеть голову в ворот рубашки.

– Точно так же, как той ночью, в прошлую фэалицу, помнишь?

– Твой азот еще у меня? – спохватился Шелк. – Да, и что тут вообще, скажите на милость, творится?

– Оози послали покончить с тобой. Он только что прибыл, но не желает тебя убивать.

Шелк, близоруко сощурившись, оглядел углы спальни. Он был уверен: там ждут, наблюдают за ним, обратив в его сторону сияющие лики, боги и вовсе не только боги. Из глубин памяти всплыл и подъем на крышу виллы Крови, и отчаянная борьба с белоглавым, и Гиацинт, выхватившая топорик из-за пояса его брюк, но стоило потянуться за ним, топорик вместе с брючным поясом исчезли, как не бывало.

– Кому-то придется объяснить ему, что говорить людям. Как достичь примирения, – проворчал Кетцаль.

– Наверное, ты, Твое Высокомудрие, мне не поверишь, – начала Гиацинт, – но…

– Поверю, или же нет – сие, дитя мое, зависит от того, что ты скажешь.

– Мы не… не тово… клянусь Фельксиопой и Сциллой-Испепелительницей…

– Вот, например, если б ты пожелала сообщить, что патера кальд, Шелк, нарушил клятву и обесчестил собственное призвание, я бы тебе не поверил.

Взгромоздившись на подлокотник материнского кресла для чтения, Шелк принялся изучать голову кальда, вырезанную рукой искусного мастера из твердой темно-коричневой древесины.

– Кто это? Мой отец?

Казалось, улыбка матери, спускающей его на пол, предостерегает: не трогай.

– Нет, что ты! Это мой давний друг, наш кальд.

А после кальд умер, был погребен, и голова его нашла последний приют в глубочайших, темнейших глубинах шкафа, хотя порой мать заговаривала о том, что ее надо бы сжечь в громадной черной кухонной плите, и со временем, похоже, пришла к уверенности, будто так и сделала. Числиться в друзьях покойного кальда стало опасно.

– Для этого я слишком хорошо знаю нашего патеру кальда, Шелка, – продолжал Кетцаль, не сводя взгляда с Гиацинт. – С другой стороны, если ты хочешь сказать, что ничего подобного не произошло, я поверю тебе безоговорочно, дитя мое.

Меченос помог Шелку встать на ноги, а Гиацинт, подтянув к его талии пару исподников из небеленого полотна, новеньких, чистых, вернее верного не принадлежавших ему, но появившихся на щиколотках Шелка словно по волшебству, сама завязала шнурок.

– Кальд…

В сложившихся обстоятельствах сей титул звучал, точно смертный приговор.

– Я всего-навсего патера… всего-навсего Шелк. Кальда у нас сейчас нет, – возразил Шелк.

Оозик расправил вислые, поседевшие на кончиках усы.

– Ты опасаешься, как бы мои люди и я, верные Аюнтамьенто, не лишили тебя жизни? Да, я тебя понимаю. Все, что сообщила эта девушка, несомненно, правда…

В присутствии Пролокутора Оозик делал вид, будто не знаком с Гиацинт – точно так же, как сам Шелк пытался сделать вид, будто никакой он не кальд… ну не смешно ли?

– …И вдобавок ты уже едва не погиб в этой глупейшей сваре, – продолжал Оозик. – Однако прямо сейчас, во время нашего разговора, гибнет кто-то еще. С нашей стороны, с вашей – неважно. Если погибший – один из нас, вскоре мы убьем одного из ваших. Если один из вас, вы убьете одного из наших. Возможно, меня. Возможно, моего сына, хотя он уже…

– Представляешь, отрок: не смог добраться до дому! – перебил полковника Меченос. – Как ни старался! Масштабная ночная атака! Бой идет до сих пор! Не думал, что они на такое решатся. Вот и вернулся, за тобой приглядеть. Ты ж на меня не в претензии, а?

Гиацинт, опустившаяся на колени с брюками Шелка в руках, закивала, подтверждая его правоту.

– Прислушайся, сам услышишь стрельбу за окном.

Шелк, вновь усевшись на смятые простыни, сунул ноги в штанины.

– Я в замешательстве… Где мы? Все еще «У Горностая»?

– В моей комнате, – вновь кивнув, ответила Гиацинт.

Оставленный без внимания, Оозик обогнул кровать и встал перед Шелком.

– Подумай, кальд: что, если мы – ты, я и Его Высокомудрие – сумеем положить конец этому бою еще до ростени? Великое дело сделаем!

Изо всех сил стараясь сделать вид, будто держится на ногах вполне твердо, Шелк поднялся с кровати и поправил пояс брюк.

– Именно этого я и надеялся достичь, – ответил он и, по возможности не теряя достоинства, поспешил сесть. – Мы…

– Должны ударить немедля, – вмешался в разговор Кетцаль. – Дожидаться, пока ты, патера кальд, соберешься с силами, времени, как ни жаль, нет. Увидев мое облачение, ты изрядно удивился… и, боюсь, уже не впервые.

– Так и есть, Твое Высокомудрие.

– Формально я тоже под арестом, однако стараюсь восстановить мир, как и ты.

– В таком случае мы оба потерпели неудачу, Твое Высокомудрие.

Оозик накрыл руку Шелка ладонью. Бугрящаяся мускулами, ладонь полковника оказалась теплой и чуточку влажной.

– Не кори себя, кальд. Не за что. Победа еще возможна. Кого ты думаешь назначить командующим городской стражей?

Боги исчезли, но кто-то из них – вероятно, хитроумная Фельксиопа, чей день только-только начался – оставила Шелку в дар толику изворотливости.

– Тот, кто сумеет положить конец кровопролитию, безусловно, заслуживает куда большей награды.

– Но если другая награда ему не нужна?

– Я сделаю все, что в моих силах, дабы он получил желаемое.

– Шелк… мудр-р! – провозгласил Орев, поощряюще косясь на него блестящим черным глазом с верхушки столбика для балдахина.

Оозик заулыбался.

– По-моему, тебе уже лучше. Увидев тебя, я не на шутку встревожился, – заметил он и перевел взгляд на хирурга. – Что скажешь ты, доктор? Не требуется ли нашему кальду еще порция крови?

Кетцаль замер, точно в оцепенении, а хирург отрицательно покачал головой.

– Возможно, кальд, восстановить мир куда проще, чем тебе представляется. Нашим и твоим людям надлежит объяснить, что верность Аюнтамьенто не означает измену по отношению к тебе. Равно как и верность тебе не есть измена Аюнтамьенто. Известно ли тебе, что во времена моей молодости у нас имелся и кальд, и советники?

– Так и есть, отрок! Чистая правда! – поддержал Оозика Меченос.

– В Аюнтамьенто появилось вакантное кресло. Ясное дело, вакансию необходимо заполнить. С другой стороны, советники в Аюнтамьенто присутствуют. Их кресла при них, так отчего бы не сохранить их за ними?

«Компромисс…»

При этой мысли Шелку вспомнилась майтера Мята – крохотная, до боли трогательно храбрая майтера Мята на белом жеребце, мчащаяся вдоль Солнечной.

– А Аламбрера?..

– Ее падение недопустимо. Столь сокрушительного унижения боевой дух твоей городской стражи не выдержит.

– Понятно.

На сей раз Шелк встал с куда большей уверенностью. Ослаб он изрядно, но – вот парадокс! – чувствовал в себе достаточно сил, чтоб справиться с предстоящим.

– Однако же бедняки, особенно беднейшие из жителей нашего квартала, начавшие восстание, горят желанием выпустить заключенных на волю. Там, в Аламбрере, томятся их друзья и родные.

– Так повелела Эхидна, – добавил Кетцаль.

Оозик с улыбкой кивнул.

– Наслышан, наслышан. Об этом рассказывали многие из пленных, а несколькие даже утверждали, будто видели ее лично. Но повторюсь: успешный штурм Аламбреры обернется катастрофой. Катастрофой недопустимого масштаба. Однако разве наш кальд не вправе по вступлении в должность объявить всеобщую амнистию? Жест крайне великодушный и в то же время гуманный.

– Понятно, – повторил Шелк. – Да, разумеется, если это прекратит бойню… вернее, если хоть с какой-нибудь вероятностью поможет ее прекратить. От меня требуется отправиться с тобой, генералиссимо?

– От тебя требуется много большее. Ты должен обратиться разом к восставшим и к нашим людям. Во весь голос. Начать можно прямо отсюда, с кровати. У меня есть средства для передачи твоего голоса моим бойцам, обороняющим Палатин. Затем придется посадить тебя в пневмоглиссер и отвезти к Аламбрере, дабы все – и наши люди, и люди майтеры Мяты – увидели тебя собственными глазами и убедились, что тут нет плутовства. Его Высокомудрие согласился сопровождать тебя и благословить примирение. Что он на твоей стороне, многим уже известно. Увидев, что твою сторону приняла вся моя бригада совокупно, остальные также присоединятся к нам.

– Шелк победить! – каркнул Орев со столбика для балдахина.

– Я тоже с вами, – объявила Гиацинт.

– Только ты, кальд, непременно должен уяснить себе: капитуляции не будет. Вирон просто решит по собственной воле вернуться к Хартии. К власти кальда – то есть твоей – и Аюнтамьенто.

С этими словами Оозик тяжеловесно повернулся к Кетцалю.

– Твое Высокомудрие, ведь это и есть система правления, предписанная Сциллой?

– Именно так, сын мой, и я всем сердцем желаю возвращения к ней.

– Если мы с помпой поедем через весь город в твоем пневмоглиссере, – задумчиво заговорил Шелк, – многие горожане, увидев нас, наверняка догадаются, что я ранен… генералиссимо, – в последний миг спохватившись, добавил он.

– Мы и не станем скрывать этого, кальд. Ты сам героически принял участие в битве! Сейчас же распоряжусь, чтоб Геккон учел этот момент в твоей невеликой речи, – рассудил Оозик и отступил на пару шагов. – Боюсь, теперь кому-то следует заняться организацией всего этого, а кроме меня, с данной задачей не справится никто, – с поклоном объяснил он. – Прошу извинить, сударыня… прошу извинить, Твое Высокомудрие…

– Человек… сквер-рный? – в раздумьях пробормотал Орев.

Шелк покачал головой.

– Тот, кто намерен покончить с кровопролитием и враждой, пусть стремясь к собственной выгоде, человеком злым быть не может. Подобные люди нужны нам настолько, что осуждать их непозволительно даже самим богам. Меченос, накануне я отослал тебя домой в то же время, что и Его Высокопреосвященство. Скажи, ты ушел сразу же?

Старый фехтовальный мастер смущенно потупился.

– Сразу же… разве ты говорил «сразу же», отрок?

– Мм… вряд ли. Если и говорил, то не помню.

– Я принес тебе вот эту штуку, отрок. О ней ты не забыл?

Одним прыжком отскочив в дальний угол спальни, Меченос поднял над головой окованную серебром трость.

– Дорогая вещь! – продолжал он, парируя выпад воображаемого противника. – Дорогая и крайне полезная! Думаешь, я позволил бы этим растяпам оставить ее там, в саду?

– Ты шел следом, когда мы несли его сюда, верно? – вмешалась в разговор Гиацинт. – Я видела, как ты глядел на нас снизу, из-под лестницы, только за крысу тебя приняла.

– Понимаю, – едва заметно кивнув, промычал Шелк. – Ну а Его Высокопреосвященство, надо думать, ушел немедля. Ему я велел, если удастся, отыскать тебя, Твое Высокомудрие. Удалось ему, или?..

Нетвердым шагом доковыляв до ближайшего кресла, Кетцаль опустился на алый бархат сиденья, а посох уложил поперек колен.

– Нет, – отвечал он, – но велика ль в этом важность, патера кальд?

– Скорее всего, нет. Я просто навожу порядок в собственной голове, раскладываю происшедшее по полочкам, – пояснил Шелк, задумчиво чертя указательным пальцем круги на заросшей щетиной щеке. – Должно быть, к этому времени Его Высокопреосвященство сумел добраться до майтеры Мяты… вернее сказать, до генералиссимы Мяты. Возможно, они уже работают над условиями перемирия. Надеюсь, что так: это может пойти нам на пользу. Мукор же добралась до нее вне всяких сомнений, и, выслушав Мукор, генералиссима Мята начала штурм Палатина в надежде спасти меня… что мне следовало предвидеть заранее. Увы, накануне вечером я мыслил не слишком ясно, иначе ни за что не сообщил бы ей, где нахожусь.

– Мукор? – переспросила Гиацинт. – То есть трёхнутая девчонка Крови? Она тоже была здесь?

– В некотором смысле…

Вот это да! Оказывается, не сводя глаз с желтых фиалов и шоколадно-коричневых виолончелей, пляшущих по ковру, он, Шелк, вполне способен разговаривать с Гиацинт без запинки и даже, пусть худо-бедно, пусть не всегда, думать, что говорит!

– Я, – продолжал он, – познакомился с ней поздней ночью фэалицы и разговаривал в Оранжерее, незадолго до того, как меня отыскала ты. Однако давай объяснимся на ее счет позже: очень уж все это неприглядно и вдобавок непросто. Главное, она согласилась передать от меня кое-что на словах генералиссиме Мяте и передала. Во время моего разговора с полковником Оозиком его бригаду держали в резерве, а после, когда начался штурм, очевидно, перебросили сюда, на укрепление обороны Палатина.

– Да, – кивнув, подтвердила Гиацинт, – перед тем, как мы тебя разбудили, он мне так и сказал. Сказал, что тебе с этим здорово повезло, потому что советник Лори приказал ему послать кого-нибудь покончить с тобой, но вместо этого он примчался сюда сам и привез тебе доктора.

– Это я тебя вчера оперировал, кальд, – сообщил Шелку хирург, – но не рассчитываю, что ты меня вспомнишь. Ты ведь, можно сказать, был при смерти.

Лысеющий, с лошадиным лицом, он явно провел ночь без отдыха: глаза покраснели, воспалились, мятая зеленая рубашка обильно забрызгана кровью…

– Очевидно, поспать тебе, доктор, не довелось?

– Отчего ж, довелось, целых четыре часа. Многовато, но ничего не попишешь: руки трястись начали. У нас ведь раненых – больше тысячи.

Гиацинт присела на кровать рядом с Шелком.

– Вот и нам тоже… то есть поспать удалось часа так четыре, не больше. Вид у меня, наверное – жуть. Будто у старой ведьмы.

Тут Шелк совершил ошибку, попробовав в этом удостовериться, и обнаружил, что не способен вновь отвести от нее взгляд: глаза не слушались, отказывались повиноваться наотрез.

– Таких красавиц, как ты, не сыщется во всем Круговороте, – сказал он.

Рука сама отыскала ее ладонь, но Гиацинт указала легким кивком на Кетцаля.

Казалось бы задремавший в покойном кресле алого бархата, Кетцаль поднял взгляд, точно она окликнула его по имени.

– Нет ли у тебя зеркала, дитя мое? Уверен, в таких покоях непременно найдется хотя бы одно.

– В гардеробной стекло есть, Твое Высокомудрие. Попроси, и оно покажет твое отражение, – ответила Гиацинт, пощипывая пухлую, нежную нижнюю губу. – Вот только мне там как раз одеваться нужно. Думаю, Оози принесет речь для патеры и одну из тех штуковин, ушей, уже через минуту-другую.

Кетцаль с трудом, опираясь на посох, поднялся с кресла, и у Шелка защемило сердце. Как же он слаб!

– Мне удалось поспать четыре часа, Твое Высокомудрие. Боюсь, Гиацинт с доктором посчастливилось куда меньше… но Твоему Высокомудрию, полагаю, не удалось поспать вовсе.

– В мои годы, патера кальд, человеку много не нужно, а вот зеркало пригодилось бы очень. У меня, видишь ли, не все благополучно с кожей. Ты слишком хорошо воспитан, чтоб упомянуть об этом вслух, но так оно и есть. Теперь мне приходится, точно женщине, всюду таскать с собой румяна и пудру и при всякой возможности приводить в порядок лицо.

– Тогда тебе, Твое Высокомудрие, в бальнеум нужно, – сообразила Гиацинт, тоже поднявшись на ноги. – В бальнеуме зеркало есть, а я, пока ты там, оденусь.

Кетцаль заковылял к двери и скрылся за нею. Гиацинт на миг приостановилась, касаясь ладонью дверной ручки, явно позируя, но при такой красоте Шелк готов был простить ей грехи куда более страшные.

– Вы, мужчины, думаете, будто девушке на одевание нужна уйма времени, но нынче утром я надолго не задержусь. Не уезжайте без меня.

– Не уедем, – заверил ее Шелк и перевел дух лишь после того, как дверь в будуар затворилась за ее спиной.

– Др-рянь штука. Сквер-рная, – пробормотал Орев с верхушки столбика для балдахина.

Меченос вновь продемонстрировал Шелку окованную серебром трость.

– А вот теперь я тебе, отрок, покажу, чего она стоит! Скромна? Благопристойна? Авгурам ведь нельзя носить меч либо саблю, верно? А с этой вещицей – пожалуйста, гуляй где угодно! Ты ведь тогда, в первый раз, тоже с тростью ко мне приходил?

– Др-рянь штука! – каркнул Орев, спорхнув на плечо Шелка.

– Действительно, в тот день при мне была трость, но у меня ее больше нет. Увы, я сломал ее.

– Ну, эту-то не сломаешь! Гляди!

Легкое движение рук, и набалдашник трости обернулся рукоятью прямого, узкого обоюдоострого клинка, выскользнувшего из темно-коричневого древка, точно из ножен.

– Вот так! Повернуть, а потом потянуть! Попробуй-ка!

– Я предпочел бы вновь соединить то и другое, – возразил Шелк, принимая у Меченоса трость. Для трости она оказалась тяжеловата, но для меча, пожалуй, слишком легка. – Орев совершенно прав: скверная это штука.

– Сталь с никелем! И с хромом! Всем клинкам клинок! Веришь, нет: удар азота парировать можно!

Шелк содрогнулся.

– Охотно верю. Однажды я пробовал разрубить азотом стальную дверь, но не смог.

Разговор об азоте напомнил ему о золоченом иглостреле Гиацинт, и Шелк торопливо сунул руку в карман.

– Уф… здесь. Его нужно вернуть ей… а я было испугался, что он куда-то пропал, хотя представить себе не могу, кто мог бы взять его, кроме самой Гиацинт, – пояснил он, положив иглострел на простыни оттенка спелого персика.

– Я же вернул тебе тот, большой, отрок. Он при тебе?

Шелк отрицательно покачал головой. Меченос принялся деловито шнырять по комнате, распахивая дверцы шкафов и осматривая полки.

– Согласен, твоя трость вполне может пригодиться, – сказал ему Шелк, – но иглострел мне, право слово, ни к чему.

Меченос волчком развернулся к нему и протянул ему иглострел.

– Ты ведь мир восстанавливать собираешься, отрок?

– Надеюсь, мастер Меченос, и это как раз…

– А вдруг кому не понравится, как ты его восстанавливаешь? Держи!

– Вот, кальд! – объявил Оозик, ворвавшийся в спальню с листом бумаги и черным предметом, похожим скорее на отлитый из полимера цветок, чем на настоящее ухо. – Я его включу, прежде чем передать тебе, а ты попросту говори прямо в него, понимаешь? Наши громкоговорители повторят каждое твое слово, и все до единого тебя услышат. Вот твоя речь.

С этими словами он вручил Шелку бумажный лист.

– Только вначале лучше прочитай все до конца. Если угодно, вставь собственные мысли… однако я бы от текста слишком далеко не отклонялся.

Слова ползли от края к краю страницы, точно муравьи. Некоторые тащили в черных блестящих жвалах какой-то смысл, но большая часть шла порожняком.

Силы восставших… Городская стража… Восстание… Комиссары и Аюнтамьенто… Армия… Защитники Аламбреры… Восставшие и городская стража… Мир.

Вот оно, наконец-то: «мир»!

– Хорошо, – согласился Шелк, уронив листок на колени.

Оозик, подав знак кому-то за дверью, дождался тут же последовавшего ответа, откашлялся и поднес ухо к губам.

– Говорит генералиссимо Оозик, командующий стражей кальда! Обращаюсь ко всем воюющим сторонам, а особенно к силам мятежников! Вы атакуете нас, поскольку желаете сделать патеру Шелка кальдом, однако кальд Шелк с нами! С нами, то есть со стражей, так как знает: мы за него! Теперь о вас, солдаты! Ваш долг – повиноваться кальду, а кальд сидит здесь, со мной рядом! Слушайте его указания!

Как Шелку не хватало в эту минуту старого выщербленного амбиона! Машинально, вслепую нащупывая его, он хрустнул бумагой и заговорил:

– Дорогие мои сограждане! Все, что сообщил вам генералиссимо Оозик, абсолютная правда. Разве мы…

Казалось, слова старательно прячутся за его дрожащими пальцами.

– Разве мы, все мы, не виронцы? В сей исторический день, дорогие сограждане…

К концу строки буквы расплылись, подернулись рябью, а следующая начиналась с бессмысленной, уполовиненной фразы.

– Наш город в великой опасности, – продолжил Шелк. – По-моему, великая опасность угрожает всему Круговороту, хотя полной уверенности в этом у меня нет.

Закашлявшись, он сплюнул спекшейся кровью под ноги, на ковер.

– Прошу прощения. Я ранен… но это не страшно, так как смерть мне отнюдь не грозит. Не грозит гибель и вам, только выслушайте меня.

Из-за окон, из ночной темноты за стенами гостиницы донеслось негромкое эхо его слов:

– …Выслушайте меня… выслушайте меня…

Выходит, громкоговорители, упомянутые Оозиком, луженые, зычные глотки, каким-то образом слышат его и каким-то образом повторяют все его мысли?

Дверь в бальнеум распахнулась настежь. Остановившийся в дверном проеме Кетцаль ободряюще кивнул Шелку, а Орев, вспорхнув с его плеча, вновь занял пост на верхушке столбика для балдахина.

– Восстать против самих себя невозможно, – продолжал Шелк, – а значит, никакого восстания в городе нет. Нет никаких мятежей… и мятежников среди вас также нет ни единого. Разумеется, мы можем затеять свару между собой, и затеяли. Без этого было не обойтись, но теперь-то нужды в таких крайностях уже нет. У нас снова есть кальд. Ваш кальд. Я. Нам нужен был дождь, и город обильно оросило дождем.

Сделав паузу, он оглядел роскошные дымчато-серые шторы на окнах в стене напротив.

– Мастер Меченос, будь добр, отвори окно. Благодарю тебя, – пробормотал он, глубоко, с ощутимой болью вдохнув студеный, изрядно влажный воздух. – Над городом пролился дождь, и, если я хоть что-нибудь смыслю в погоде, отнюдь не последний. Пусть же теперь в городе воцарится мир – ведь этот дар, дар куда более ценный, чем дождь, мы можем обеспечить себе собственными руками. Да будет мир!

(Что там говорил тот капитан целую вечность назад, в той гостинице?)

– Многие из вас голодают. Первым делом мы собираемся закупить провизию на средства из городской казны и продавать ее вам задешево. Да, продавать: о бесплатных раздачах речь не идет, так как людей, не ценящих, расточающих доставшееся даром впустую, хватало во все времена. Но продавать по весьма низким ценам, так, чтобы на пропитание хватило даже у нищих. Кроме того, моя стража освободит заключенных из ям. Нынче же утром генералиссимо Оозик, Его Высокомудрие Пролокутор и я отправимся к Аламбрере, и я отдам соответствующий приказ. С сего момента все заключенные прощены. Помилованы лично мной. В заточении они изрядно оголодали, ослабли, а посему будьте добры, поделитесь с ними пищей.

В этот миг Шелку вспомнилось, как голодал он сам – как голодал он в обители, а особенно под землей, где к тому времени, как Мамелхва отыскала в подземной башне странную, исходящую паром провизию, голод, гложущий изнутри, превратился в нечто сродни тяжелой болезни.

– Урожаи в этом году выдались крайне скудными, – продолжил он. – Давайте же все как один помолимся о лучших урожаях на следующий год. Я молился о сем нередко и буду молиться снова, но, чтоб обеспечить себя пропитанием на всю оставшуюся жизнь, к полям, на случай, если с дождями вновь не заладится, нужно подвести воду. Под городом тянутся во все стороны древние туннели. Некоторые из вас могут это подтвердить, поскольку не раз натыкались на них, копая ямы под фундаменты новых построек. Эти подземные коридоры достигают озера Лимна – сие мне известно точно, поскольку я побывал в них сам. Если нам удастся – а я уверен, удастся – соединить их с озером, пустить по ним воду к фермам – дело несложное. При постоянном поливе пищи у всех у нас будет в достатке – недорогой, на долгое-долгое время.

Как ни хотелось добавить «пока не придет час оставить сей круговорот позади», Шелк, прикусив язык, сделал паузу, окинул взглядом дымчато-серые шторы, покачивавшиеся на ветру, прислушался к отзвукам собственного голоса за распахнутым окном.

– Всех бьющихся за меня прошу более не пускать в ход оружия иначе как для самозащиты. Всем стражникам напоминаю: вы дали клятву повиноваться своим офицерам. – (Так ли это, Шелк наверняка не знал, однако счел нечто подобное весьма вероятным и воспользовался сим доводом без колебаний.) – То есть в конечном счете генералиссимо Оозику, командующему и стражей, и армией. Его вы уже слышали. Он за мир. Я – также.

Оозик указал на себя, а затем на ухо.

– В самом скором времени он обратится к вам снова, – добавил Шелк.

По всем ощущениям, время ростени уже пришло и даже миновало, сменившись часом первой зари и утренних молитв Фельксиопе, однако над городом, за дымчато-серыми шторами, до сих пор царил полумрак.

– Тем же, кто верен Аюнтамьенто, я хотел бы сказать вот что. Первое: вы бьетесь – бьетесь и во множестве гибнете – за институт власти, не нуждающийся в защите. Ни я, ни генералиссимо Оозик, ни генералиссима Мята не стремимся его уничтожить. Коль так, отчего бы не заключить мир? Помогите нам в восстановлении мира! Второе: Аюнтамьенто создан согласно нашей Хартии. Если б не Хартия, Аюнтамьенто не имел бы никаких прав на существование и не возник вовсе. Наша Хартия дарует вам – вам, виронцам, а не кому-либо из чиновников – право выбрать нового кальда, когда бы сей пост ни сделался вакантным. Далее Аюнтамьенто, согласно все той же Хартии, надлежит подчиниться избранному вами кальду. Думаю, нет нужды напоминать, что Хартия ниспослана нам от бессмертных богов. Это известно всем. Мы – я и генералиссимо Оозик – проконсультировались по вопросу кальда и Аюнтамьенто с Его Высокомудрием Пролокутором. Он тоже здесь, с нами, и, если я невольно ввел вас в заблуждение, несомненно, поправит меня.

Кетцаль, приняв левой рукой поданное им ухо, начертал правой в воздухе знак сложения. Пальцы Пролокутора тряслись мелкой старческой дрожью.

– Благословляю вас Наисвященнейшим Именем Паса, Отца Богов, и столь же священным именем Супруги Его, Достославной Эхидны, а равно и именами Сыновей их и Дщерей, отныне и вовеки, а особо же – именем старшей из чад их, Сциллы, Заступницы и Покровительницы Священного Нашего…

Кетцаль говорил, говорил, однако Шелк ничего больше не слышал: внимание его, оставив Пролокутора, полностью переключилось на распахнувшуюся дверь гардеробной – вернее, на выступившую из гардеробной Гиацинт в роскошном, струящемся от плеч к полу платье алого шелка.

– Стекло на туалетном столике, – вполголоса заговорила она, – только что сообщило, что Аюнтамьенто предлагает десять тысяч любому, кто прикончит тебя, и по две тысячи за Оози и Его Высокомудрие. По-моему, тебе не лишне об этом знать.

Шелк, кивнув, поблагодарил ее.

– Вполне ожидаемо, – проворчал Оозик.

– Задумайтесь, дети мои, – продолжал Кетцаль, – сколь больно, должно быть, Утешительнице нашей, Сцилле, видеть, как сыновья и дочери основанного ею города вцепились друг дружке в глаза! Она ниспослала нам все, в чем мы нуждаемся, и прежде всего – Хартию, фундамент мира и справедливости. Дабы вновь заслужить ее благоволение, нам нужно вернуться к Хартии. Дабы восстановить утраченный мир – опять же, нужно всего лишь вернуться к дарованной ею Хартии. Знаю, всем нам нужна справедливость. Я стремлюсь к справедливости сам, ибо стремление к ней вложено в сердце каждого Всевеликим Пасом, а даже худшим из нас тоже хочется жить в святости. Возможно, неблагодарные, не желающие сего, в городе и найдутся, но, уверяю вас, таковых считаные единицы. Чтоб всеми желаемое сделалось нашим, от всех нас требуется один-единственный простейший поступок. Вернемся же к Хартии, дети мои! Так угодно богам. Примем же власть помазанного авгура, патеры кальда Шелка! Богам угодно и это. Дабы соответствовать установлениям Хартии, дарованной Сциллой-Заступницей, нам следует возвести к власти кальда, а на кого пал выбор, известно даже самым несмышленым из городской ребятни. Если у кого-то из вас, дети мои, возникнут сомнения на сей счет, молю: посоветуйтесь с помазанным авгуром, чьему попечению вы вверены. Как вам известно, помазанный авгур найдется в каждом квартале. Можете также испросить совета у первого встречного авгура либо святой сибиллы. Они объяснят вам, что путь следования долгу отнюдь не труден, но легок, ровен и прям.

Сделав паузу, Кетцаль с негромким, сродни шипению, присвистом перевел дух.

– Ну, а теперь, дети мои, о вопросе самом болезненном. До меня дошли вести, что демоны в человеческом облике желают нам гибели, вероломно, злодейски сулят за нашу кровь деньги, каковых не имеют и не заплатят. Не верьте их лживым словам! Их ложь оскорбляет богов. Тот, кто проливает кровь доброго человека за деньги, хуже демона, а тот, кто убивает за деньги, которых никогда не увидит, просто глупец. Нет, даже хуже глупца – доверчивый недотепа.

Оозик потянулся за ухом, однако Кетцаль отрицательно покачал головой.

– Дети мои! Вскоре настанет ростень. Ростень нового дня. Пусть же сей день станет днем примирения. Днем нашего воссоединения. Примем же сторону богов, сторону их Хартии, сторону кальда, избранного ими для нас. На сем я с вами прощаюсь, но вскоре вновь обращусь к вам – обращусь лично и благословлю вас, даровавших нашему городу мир. Ну а теперь, полагаю, с вами вновь хочет поговорить генералиссимо Оозик…

Оозик звучно откашлялся.

– Говорит генералиссимо Оозик! Все боевые действия против восставших с сего момента приказываю прекратить. На каждого из офицеров возлагается ответственность за подчинение моему приказу и за действия подчиненных ему штурмовиков либо солдат, в зависимости от занимаемой должности. Вскоре кальд Шелк и Его Высокомудрие проедут через город в одном из наших пневмоглиссеров. Рассчитываю, что каждый из офицеров, каждый из штурмовиков и каждый из солдат встретит их должным образом, в полном соответствии с верностью законной власти и требованиями воинской дисциплины. Мой кальд, не желаешь ли ты сказать еще что-либо?

– Да, – подтвердил Шелк, и, придвинувшись к нему ближе, заговорил в ухо. – Прошу вас, прекратите проливать кровь. Да, это, как я уже говорил, было необходимым, но стало бессмысленным. Майтера Мята, останови бойню, если сумеешь. Останови людей, генералиссима Мята. Мир – вот он, рукой подать. Как только мы согласимся на мир, победят все. Все.

Выпрямившись, он в который уж раз подивился чудесам уха.

«Действительно, с виду – словно черный цветок, – подумалось ему, – цветок, которому надлежит расцветать по ночам, а распускаясь, он приближает ростень, пусть даже ночь кажется почти столь же темной, как прежде».

– Мы, – добавил он, снова склонившись к уху, – присоединимся к вам через пару минут, прибыв в пневмоглиссере, о котором сообщил генералиссимо Оозик. Будьте добры, не стреляйте по нам. Уж мы-то, конечно же, стрелять в вас не станем. Никто из нас не сделает ни выстрела.

С этим он вопросительно взглянул на Оозика, и Оозик энергично закивал головой.

– Даже если кто-нибудь выстрелит в меня. Я встану, если смогу, чтобы все меня видели.

Шелк ненадолго умолк. Что тут еще сказать?

– …Все меня видели… видели, – донеслись из-за окна его собственные слова, утихающие, точно далекий гром, точно отголоски идущей на убыль грозы.

– Бившиеся за Вирон получат награду, на какой бы стороне ни бились. Майтера Мрамор, если ты слышишь меня, будь добра, подойди к нашему пневмоглиссеру при первой же возможности. Подойди, пожалуйста: ты мне очень нужна… и ты, Чистик, тоже. И ты, Синель.

Быть может, Киприда вселилась и в Гиацинт, сделав ее неотразимой? По силам ли ей вселиться в двух девушек разом? На секунду-другую задумавшись над этим вопросом, Шелк словно бы оказался в окружении знакомых лиц, наставников из схолы.

«С этим нужно покончить, – подумал он, – покончить, воззвав к богам», – однако поношенные, изветшавшие гонорифики сухим комом застряли в горле.

– Ну а пока мы с вами не встретились, – наконец сказал он, – прошу вас, молитесь за меня… за меня, за наш город, за всех нас. Помолитесь Милостивой Киприде, ибо она есть любовь, а особенно горячо помолитесь Иносущему, ибо час сего божества уже близок, а я – та самая, ниспосланная от него нам помощь.

Умолкнув, он обмяк, бессильно опустил руку с ухом.

– За что мы все ему благодарны, – заверил Шелка Оозик, принимая у него чудесное приспособление.

– Бер-регись. Смотр-ри в оба, – пробормотал Орев.

На этом все разговоры и кончились. Несмотря на присутствие Оозика с хирургом, Меченоса и Кетцаля, спальня словно бы опустела. Притих и Палатин за окном: ни воплей уличных лоточников, расхваливающих свой товар, ни грохота выстрелов…

Мир.

Мир… мир – по крайней мере, меж теми, кто закрепился на Палатине, и теми, кто взял холм в кольцо. Сколь бы невероятным это ни казалось, сотни – нет, даже тысячи – человек прекратили бой всего-навсего потому, что так им велел он, Шелк! При этой мысли Шелку сразу же сделалось лучше. Неужто мир, как и кровь, поправляет здоровье, придает сил? Сил ведь определенно прибавилось, хотя сильным и крепким его пока не назовешь. Во время сна хирург влил в него крови – еще крови, и сон этот, должно быть, оказался чем-то сродни глубокому обмороку, раз уж Шелка не разбудил даже укол иглы. Чужая кровь, чужая жизнь сберегла жизнь ему, хотя накануне вечером он был уверен, что не переживет этой ночи. Ну что ж, очевидно, дурные предчувствия можно, еще как можно обмануть – вот это нужно запомнить накрепко. Если рядом друзья, готовые прийти на помощь, человеку вполне по силам ковать собственную судьбу самому.