Окрыленный надеждой, Орев замер, не сводя взгляда с трупа Ельца, брошенного Зубром под ноги.

– На кой нам его искать?! – развернувшись к Молоту, заорал Зубр. – На кой, объясни?! Объяснишь – пожалуйста, буду искать! Буду искать, пока ноги, лохмать их, держат! А откажут, ползком поползу!

– Подними. Живо. Патера, – не сводя глаз с Зубра, обратился Молот к Наковальне, – ничего, если я его кончу? Вот только стрелять, таща их обоих, не смогу.

Наковальня отрицательно покачал головой.

– Он в чем-то прав, сын мой, а посему его вопрос стоит обдумать. Действительно, так ли необходимо продолжать поиски нашего друга, Чистика?

– Решай сам, патера. Ты соображаешь лучше всех нас, и соображал бы лучше всего города, кабы сам в нем не жил. Я сделаю все, что ты ни скажешь, и пригляжу, чтоб эти био тоже не своевольничали.

Уставший сверх всякой меры, Наковальня с радостью опустился на каменный пол коридора.

– Благодарю, сын мой. Садитесь, садитесь все. Обсудим вопрос всесторонне.

– А зачем? – Уставшая ничуть не меньше, Синель опустила на пол ракетомет. – Он, Мол, и так любой твой приказ выполнит, а прикончить нас с Зубром ему – что муху прихлопнуть. Ты говоришь, мы делаем. Куда деваться-то?

– Сядь, дочь моя, сядь! Неужели ты сама не замечаешь серьезных изъянов в собственной логике? Утверждаешь, будто вынуждена повиноваться во всем, однако же не желаешь исполнить простейшей просьбы!

– Ну ладно, ладно.

Синель села на пол, а Молот, опустив на плечо Зубра тяжелую руку, заставил сесть и его.

– Где Чистик? – полюбопытствовал Орев, жизнерадостно прыгая по сырому серому крылокамню. – Чистик… Куда пр-ропал?

Описать это чувство словами Орев не мог, однако чувствовал, что с Чистиком он ближе к Шелку, чем в любой другой компании. Красноволосая девочка к Шелку тоже была довольно близка, но как-то раз швырнула в него увесистой стеклянной стопкой, а Орев этого отнюдь не забыл.

– И в самом деле, куда? – вздохнул Наковальня. – Ты, дочь моя, подталкиваешь меня к деспотизму, но кое в чем абсолютно права. При желании я вполне мог бы помыкать вами обоими, как захочу. Командовать нашим другом мне нужды нет: как видишь, он повинуется мне добровольно. Однако я ни по наклонностям, ни по воспитанию, ни по природе характера к деспотизму не склонен. Задача святого авгура – вести за собой, наставлять советом, то есть, поэтически выражаясь, указывать мирянам путь к тучным полям и неиссякаемым кладезям. Посему давайте вдумчиво оценим собственное положение и посоветуемся друг с другом. Засим мы, под моим руководством, помолимся – горячо, со всей искренностью помолимся всем Девятерым, испрашивая их наставлений…

– И тогда уж будем решать? – в нетерпении осведомился Зубр.

– И тогда я приму решение, сын мой, – не без труда сев прямо, поправил его Наковальня. – Но вначале позвольте мне развеять определенные заблуждения, уже успевшие тихой сапой проникнуть в нашу дискуссию. Вот ты, дочь моя, стремишься обвинить меня в деспотизме, – напомнил он, повернувшись к Синели. – Да, сие не слишком учтиво, но и сама учтивость порой должна уступать путь священному нашему долгу – вразумлению. Позволь напомнить: ведь ты сама на протяжении без малого двух дней тиранила всех нас на борту той убогой лодчонки! Тиранила меня – пусть в основном руками нашего злополучного друга, коего мы, на мой взгляд, ищем уже добрых полдня!

– Так я и не говорю, что поиски надо бросить, патера. Это вот он говорит, – кивнув в сторону Зубра, уточнила Синель. – Мне-то, наоборот, отыскать его хочется.

– Помолчи, дочь моя: я еще не закончил с тобой. До него дело тоже вскоре дойдет, будь уверена. Отчего, спрашивается, ты тиранила нас столь безжалостно? Я бы сказал…

– Это ж не я была! В меня Сцилла вселилась, сам знаешь.

– Нет-нет, дочь моя, так не пойдет. Сию позицию ты отстаивала, отражая любую критику собственного поведения одним и тем же хлипким щитом. Более он тебе не поможет. Ты вела себя высокомерно, деспотично, жестоко. Свойственны ли эти черты нашей Влагоносице Сцилле? Могу заверить, нет. Пока мы шагали вперед и вперед, я вспомнил заново все, что говорится о ней в Хресмологическом Писании и в наших преданиях. Властна? Невозможно не согласиться. Порой даже опрометчива… но ни в коем случае не высокомерна, не деспотична и не жестока.

Вновь вздохнув, Наковальня сбросил ботинки и осторожно погладил стертые до волдырей ступни.

– Сии порочные, дурные черты, дочь моя, Сцилле вовсе не свойственны. Их обладательница – ты, и коренятся они в тебе так глубоко, что Сцилла, вселившись в тебя, нашла, дерзну утверждать, невозможным избавить от них твое сердце. Действительно, некоторые – по крайней мере, мне доводилось слышать о таковых – несчастные люди, извращенные от природы противу естества, предпочитают деспотически властных женщин обычным. Очевидно, при всех его бесспорных достоинствах, а именно – силе и мужестве, к сим несчастливцам принадлежит и наш бедный друг, Чистик. Однако я, дочь моя, отнюдь не таков, за что и благодарю Сладчайшую Сциллу! А посему первым делом пойми: я лично и мой рослый друг, осмелюсь утверждать, также искали Чистика вовсе не ради тебя, но ради него самого.

– Тр-реп, тр-реп, р-разговор-ры, – пробормотал Орев.

– Что же до тебя, – продолжал Наковальня, повернувшись к Зубру, – ты, очевидно, уверен, будто повинуешься мне только из-за моего верного друга, Молота. Может, я ошибаюсь?

Зубр, угрюмо таращившийся в стену коридора левее лица Наковальни, не проронил ни слова.

– Молчишь, – констатировал Наковальня, не дождавшись ответа. – Треп, треп, треп без конца, как выразился наш маленький пернатый спутник, и снова треп, треп, треп… Возможно, ты с этим согласен? Нет, сын мой, ты заблуждаешься. Обманываешь себя самого, причем на протяжении всей – уверен, весьма безрадостной – жизни.

С этими словами Наковальня направил на Зубра иглострел Чистика.

– Что касается тебя, помощь моего друга, Молота, мне ни к чему, и если сей бесконечный треп, на который ты сетуешь, сейчас завершится, дальнейший ход событий вполне может оказаться тебе весьма, весьма не по нраву. Будь любезен, включись в разговор. Выскажи мнение.

Зубр упрямо мотнул головой, и Молот, которому явно не терпелось отдубасить его до потери чувств, стиснул громадные кулаки.

– Нет мнения? В таком случае, сын мой, воспользуюсь возможностью рассказать кое-что о себе, поскольку в пути я, среди многого прочего, размышлял и об этом – о том, что, как ты сам в скором времени убедишься, прямо связано с моими дальнейшими планами. Я родился в бедной, однако честной, правоверной семье, младшим из пятерых детей. В день свадьбы родители торжественно поклялись Эхидне одарить бессмертных богов авгуром либо сибиллой, лучшим из плодов их союза, великолепнейшим благодарственным даром за оный. О старших братьях и сестрах рассказывать я не стану… скажу лишь, что все они в отношении родительских планов оказались совершенно безнадежными. Набожности и благочестия в них четверых имелось не более, чем в четверке тех жутких зверей, коих ты, сын мой, замышлял натравить на нас. Рожден я был лет через семь после младшего из братьев, Бедра. Будь добр, представь, представь себе, с каким восторгом наблюдали наши родители, как с каждым минувшим днем, месяцем, годом во мне все явственней проявляется склонность к жизни в благочестивых раздумьях, к священным обрядам и ритуалам, безмерно далеким от докучных мирских забот, составляющих жизнь большинства! Схола, если можно так выразиться, приняла меня с распростертыми объятиями, с охотой ничуть не меньшей, чем та, с которой я ринулся ей навстречу. Набожность вкупе со светлой головой… подобное сочетание встречается не столь уж часто. Счастливый обладатель того и другого, я снискал дружеское расположение старших, людей со схожими вкусами, без колебаний взявших на себя заботу о дальнейшей моей карьере. Можешь ли ты представить, в какой восторг привело меня известие, что сам коадъютор согласился взять меня в протонотарии! Окрыленный столь высокой оценкой своих достоинств, я отдался новым обязанностям целиком, с головой погрузился в составление и краткое изложение донесений устных и письменных, в наложение печатей, в упорядочение архивов и поиск архивных бумаг, в назначение времени аудиенций, а также еще в сотню схожих задач…

Задумавшись, Наковальня надолго умолк. Затянувшееся молчание нарушила Синель.

– Ох, помилуй меня Фельксиопа… неделю бы проспала! – простонала она, прислонившись спиной к стене коридора, и прикрыла глаза.

– Где Чистик? – настойчиво, требовательно каркнул Орев, однако никто даже не взглянул в его сторону.

– Дочь моя, все мы изрядно выбились из сил. Я лично – не меньше, чем ты, и, возможно, по куда более веским причинам, поскольку ноги мои не так длинны, и молод я далеко не настолько – напротив, десятью с лишним годами старше, и вдобавок не столь хорошо откормлен!

– Это я-то откормлена, патера? Вот уж ничуточки, – не открывая глаз, возразила Синель. – А сейчас все мы вообще голодны, как собаки. Я уже целую вечность живу на одной воде.

– Когда мы болтались по озеру на той убогой рыбацкой лодчонке, ты, дочь моя, не стеснялась прибирать к рукам все съестное, какое пожелаешь, ни в чем себе не отказывая. А Чистику с Ельцом, и даже мне, помазанному авгуру, оставляла только объедки, от которых сама воротила нос. Однако об этом ты, если верить твоим словам, позабыла. Жаль, я не могу позабыть всего этого тоже.

– Р-рыбьи головы?

Синель, по-прежнему не открывая глаз, пожала плечами.

– Ладно, патера, прости. Здесь, внизу, мы, надо думать, ничего поесть не найдем, но если найдем, или когда вернемся домой, я тебе первому отдам что захочешь.

– А я откажусь, дочь моя. Вот в чем заключена мысль, которую я тщусь до тебя донести. Итак, как я уже говорил, я сделался протонотарием Его Высокопреосвященства. Вошел во Дворец Пролокутора, да не простым восторженным визитером, а на правах его обитателя! Каждое утро я спускался в Личную часовню, что под приемным залом, и, распевая молитвы перед пустыми креслами, приносил в жертву богам одного-единственного неоперившегося голубенка, а после наслаждался тем самым голубенком за поздним завтраком. Раз в месяц я исповедовал патеру Быка, протонотария Его Высокомудрия, а он – меня. Этим и ограничивалось мое авгурское служение. Однако время от времени Его Высокопреосвященство поручал мне дела, которые считал – либо делал вид, будто считает – чересчур сложными для служек-мальчишек. Одно из таковых, как тебе известно, привело меня в эту убогую деревушку, в Лимну. Где мне надлежало отыскать тебя, дочь моя, в чем я, к собственному несчастью, преуспел. Твоя жизнь, полагаю, была… не скажу «сплошным приключением», однако довольно бурной, не так ли?

– Да уж, в полосочку… то пусто, то густо, – подтвердила Синель.

– Ну а моя – нет, в результате чего я счел себя ни к чему не пригодным. Поведай мне кто-либо из богов…

Сделав паузу, Наковальня сунул иглострел Чистика за брючной пояс и изучающе оглядел собственные ладони, покрытые множеством струпьев.

– Поведай мне кто-либо из богов, что я поневоле буду вынужден заменить целую команду рыболовного судна, отчерпывать воду, ставить паруса, брать рифы и тому подобное, причем во время шторма, страшней которого еще не видывал Круговорот, я объявил бы сие совершенно невозможным, откровенно признавшись, что умру уже через час. Ответил бы сему абсолютно ложному божеству, что я – интеллектуал, ныне вынужденный вести жизнь лица духовного, поскольку прежняя моя набожность давным-давно сменилась скепсисом, усугубляющимся день ото дня. Ну а если бы бог этот предположил, что мне еще не поздно стать человеком действия, я сказал бы: подобное-де ниже моего достоинства… и счел вопрос полностью исчерпанным.

– Вот не было б при тебе иглострела да этого здоровенного хема, тогда мы бы и поглядели, – буркнул Зубр.

Наковальня согласно кивнул. Округлое, припухшее лицо его сделалось предельно серьезным, выдающиеся вперед зубы придавали ему сходство с мордочкой храброго бурундука.

– Действительно, поглядели бы. Посему я, Зубр, сын мой, и убью тебя, либо прикажу покончить с тобою Молоту, как только почувствую, что могу лишиться того либо другого.

– Сквер-рный… Др-рянь человек!

Кого имел в виду Орев, Зубра или Наковальню, сразу никто не понял.

– Брось, патера, это ты не всерьез, – усомнилась Синель.

– Еще как всерьез, дочь моя, еще как! Подтверди, капрал: это ведь не пустые угрозы?

– Конечно, нет, патера. Гляди, Синель: патера – такой же био, как ты, а био вроде вас с ним убить проще простого. Полагаться на судьбу ни тебе ни ему нельзя. Взяли пленного – он у вас постоянно должен по струнке ходить: спустите ему хоть что-нибудь, и все. Пиши пропало. Моя бы воля, я б кончил его прямо сейчас, пока с патерой ничего не случилось.

– А кто нам тогда покажет, как попасть в его яму и найти дверь, ведущую в подвал Хузгадо?

– Так ведь мы ни туда, ни туда пока не собираемся, верно? К тому же где Хузгадо, я знаю – только бы с собственным местоположением определиться. Отчего б мне не упокоить его немедля?

Дуло ружья Молота, будто случайно, развернулось в сторону Зубра, палец нащупал спуск.

– В яму мы, счастлив напомнить, и не собирались, – заметил Наковальня. – Это Чистику возжелалось туда попасть, причем без каких-либо разумных причин, доступных моему пониманию. К несчастью, в Хузгадо мы не собирались тоже, хотя Влагоносица Сцилла отправила нас именно туда. Вполне вероятно, я – единственный из присутствующих, кто помнит ее указания, но, уверяю вас, это именно так.

– Ладно, – устало вздохнула Синель, – верю, верю.

– И правильно делаешь, дочь моя, поскольку Сцилла изрекла их твоими устами. Именно этот факт и наводит меня на новую мысль. Сцилла объявила Чистика, Ельца и меня своими пророками, особо отметив, что мне надлежит заменить Его Высокомудрие на посту Пролокутора. Елец оставил сей невыносимо отягощенный злом круговорот ради лучшей, легкой, изобильной жизни в Майнфрейме. Возможно, Сцилла-Утешительница даже вспомнит его, если того пожелает. Я же за ним последовать не могу. Буде мы с вами откажемся от поисков Чистика, либо, по крайней мере, отложим их, в чем для меня, признаться, имеется немало привлекательного, из отмеченной Сциллой троицы остаюсь только я. Несколько ранее я, то и дело сбиваемый с толку всевозможными помехами, уже старался изложить вам свою позицию, но, поскольку ни одному из вас не хватило терпения меня выслушать, хотя объяснение заняло бы максимум пару минут, изложу ее незамедлительно. Слушайте внимательно, оба.

Набрав в грудь побольше воздуха, Наковальня повысил голос.

– Я пробудился. Осознал себя – и как человека, и как авгура. Слугу Человеческого, если угодно, а особенно – служителя божия. Вас трое. Один меня любит, двое же ненавидят, о чем мне прекрасно известно.

– Ничего я тебя не ненавижу, – запротестовала Синель. – Ты мне вот эту штуку дал поносить, чтоб не мерзла… и Чистик тебя вовсе не ненавидит. Тебе просто кажется.

– Благодарю, дочь моя. Я как раз хотел уточнить, что упомянутая пропорция, согласно познаниям касательно мантейонов, почерпнутым от братьев-авгуров, наблюдается чаще всех прочих, хотя наша с вами община далеко не столь многочисленна. Что ж, хорошо, добрая моя паства, возражения приняты. Как бы там ни было, я сделаю для вас все, что смогу, для всех и каждого… ну а по заслугам меня, уверен, вознаградит восток.

Молот легонько толкнул Синель локтем.

– Видала? Что я говорил? Перед тобой величайший человек во всем Круговороте!

Орев, склонив голову набок, смерил Наковальню пристальным взглядом.

– Где Чистик? Где?

– Боюсь, в блистательном граде, именуемой нами Разумом, его не найти, – полушутя отвечал ему Наковальня. – Я видел, как он окликнул кого-то, хотя вокруг, куда только хватало глаз, не было ни единого человека, отсалютовал сему незримому существу и со всех ног помчался прочь. Наш славный капрал – это вы видели сами – бросился за ним следом, но потерял его в непроглядном мраке.

– Понимаешь, Синель, эти зеленые светочи работают не так, как про них люди думают. Все думают, они просто постоянно ползают безо всякого соображения, только на самом деле светочи куда как хитрее. Если в одной стороне темно, а в другой светло, они к темноте ползут, понимаешь? Медленно, да, однако ползут. Такая вот постоянная самоорганизация. Охват территории. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнула Синель. – Зубр что-то такое насчет них говорил.

– Небольшие помещения они со временем делят между собой и после почти не движутся – разве что днем отползают подальше от окон, а вот в просторных, вроде этого, на месте не сидят ни минуты. Только вниз особо стараются не спускаться, не то их живо растопчут.

– Кроме того коридора, куда убежал Чистик, тут под уклон ведет целая куча, а светочи я в них видела, – возразила Синель.

– Смотря насколько темно внизу и насколько спуск крут. Если чересчур крут, они вообще вниз не поползут.

– Точно, крут он был здорово, – признала Синель, – и спускались мы им довольно долго, но после-то, сам вспомни, свернули в ведущий наверх. А наверх он вел не так круто, как тот, прежний, на спуск, и светочи там ползали, только подъем оказался жуть каким долгим.

– По-моему, дочь моя…

– Так я вот что думаю: может, Чистик, тоже пошел обратно наверх, как мы? Он же вроде как не в себе был.

– Помешался он, дочь моя, помешался! – уверенно объявил Наковальня. – Смею надеяться, временно, но временно или нет, а разумным его поведение не назовешь.

– Ага, патера. Поэтому мы и свернули в тот коридор, о котором я говорила. Который обратно вел, на подъем. Мы ж не свихнулись и понимали, что надо не только Чистика искать, но и наверх выбираться, а вот Чистик, если он в самом деле свихнулся… хотя, по-моему, вы, мужики, вот слово-лилия, все от рождения малость трёхнутые, так что я уж и внимания на ваши завихи особого не обращаю… Так вот, если он в самом деле свихнулся, то, может, наверх повернуть и не сообразил? Сам говоришь, он бегом умчался, а вниз, ясное дело, бежать легче, чем в горку.

– Возможно, в твоем предположении что-то есть, дочь моя. Если по завершении дискуссии мы примем решение продолжить поиски, сие непременно необходимо учесть. Ну, а теперь я, с вашего разрешения, подведу итог. Вопрос стоит так: продолжать поиски или прервать их, по крайней мере, временно, сосредоточившись на стараниях выбраться из-под земли? Будьте добры, позвольте мне высказаться в пользу обоих решений. Я наипаче всего стремлюсь к общему согласию. Если у кого-либо возникнут дополнительные соображения, их можно будет высказать, как только я закруглюсь. На мой взгляд, разумная причина для продолжения поисков всего одна, и в разговоре я ее уже затрагивал. Состоит она в том, что Чистик – один из троицы пророков, объявленных таковыми Сциллой. Будучи пророком, он, подобно покойному Ельцу, теодидакт исключительной ценности. В силу этой, и только этой причины я велел Молоту пуститься за ним в погоню немедленно после его стремительного бегства. В силу одного этого продолжал поиски до сих пор. Ибо я – также один из избранных Сциллой пророков. Единственный, повторюсь, оставшийся.

– Чистик – один из нас, – подала голос Синель. – Я была с ним в Лимне до того, как мной овладела Сцилла, и по лодке той его тоже маленько помню. Уйти, а его бросить тут… не годится так. Не годится.

– А я и не предлагаю сего, дочь моя. Молю, выслушай меня до конца. Все мы изрядно устали и изголодались. Вернувшись на поверхность с вестями от Сциллы во исполнение ее воли, мы сможем отдохнуть и отыскать себе пищу. И, более того, заручиться помощью в поисках. Вернувшись наверх, мы…

– Ты сказал, нам можно от себя слово вставить, так? – перебил его Зубр. – Ладно, как насчет меня? Мне рот раскрыть разрешишь или велишь этому здоровому хему пристрелить меня?

Наковальня кротко улыбнулся.

– Тебе надлежит понять, сын мой: я, твой духовный наставник, люблю тебя не менее и не более, чем остальных. Лишить тебя жизни я угрожал подобно закону, единственно для вразумления. Говори, сын мой.

– Ну Чистика я, правду сказать, не люблю, только если вам надо обратно его вернуть, по-моему, вы не с того конца за дело беретесь. Он же хотел, чтоб мы в нашу яму пошли, помнишь? Так, может, он сам по себе туда и навострился? Сходить бы, проверить… тем более там, в яме, куча шпанюков, знающих эти коридоры не хуже меня. Объяснить им, что да как, и пусть ищут тоже.

Наковальня, задумчиво сдвинув брови, кивнул головой.

– Что ж, сын мой, твой совет также заслуживает рассмотрения.

– Сожрут нас там, в этой яме, и вся недолга! – объявила Синель.

Обнадеженный, Орев вспорхнул к ней на плечо.

– Р-рыбьи головы?

– Ага, вот как ты, Орев, рыбью голову бы схарчил… только рыбьих голов у нас нет.

– Меня не сожрут, – успокоил ее Молот. – И никого не сожрут, если я скажу «нет», пока я поблизости.

– Ну а теперь давайте помолимся, – велел Наковальня, преклонив колени и сцепив руки за спиной. – Попросим бессмертных богов, а особенно Сциллу, спасти Чистика и нас самих и указать нам угодные им пути.

– Так ты ж вроде толковал, что тебя этим больше не проведешь, – хмыкнул Зубр.

– Я сам имел встречу со Сциллой, – степенно напомнил ему Наковальня. – Сам убедился в царственном могуществе сей великой богини. Как же тут не уверовать?

Сделав паузу, он воззрился на пустотелый крест, словно увидев его впервые.

– Вдобавок и посреди озера, в убогой лодчонке, и здесь, в этих ненавистных туннелях, я перенес немало страданий. Испытал ужас перед собственной жизнью. К богам, сын мой, нас направляют голод и страх. Осознав сие, я удивляюсь, что ты, очевидно, также немало страдавший, не обратился к ним давным-давно.

– Тебе-то откуда знать, обратился я или нет? Что ты, лохмать твою, вообще обо мне знаешь? Я, может, святее всех вас, вместе взятых!

Синель, несмотря на смертельную усталость, безудержно захихикала; Наковальня же лишь покачал головой.

– Нет, сын мой, зря стараешься. Вполне возможно, я глуп, ибо глупцом себя, спору нет, выставлял нередко… но отнюдь не настолько. На колени! Склонить головы! – повысив голос, добавил он.

– Птичка… молиться! Молиться… Шелк!

Однако Наковальня не обратил на резкое, хриплое вмешательство Орева никакого внимания: пустотелый крест, повинуясь взмахам его правой руки, уже вычерчивал в воздухе знак сложения.

– Узри нас, о прелестная Сцилла, диво глубин, узри любовь нашу и нужду в тебе. Очисти же нас, о Сцилла!

В сравнении с тишиной подземелий глубокий вдох авгура прозвучал необычайно, неожиданно громко.

– Пророк твой, о Сцилла, в смятении и тревоге. Очисти взор мой, в то время как я молю об очищении духа, укажи верный путь сквозь лабиринт мрачных коридоров и неясных задач. Очисти же нас, о Сцилла! – отчетливо проговорил он, подняв взгляд к потолку.

– Очисти же нас, о Сцилла! – послушно повторили за ним и Синель, и Молот, и даже Зубр.

Соскучившись, Орев взлетел вверх, вцепился ярко-красными когтями в каменный выступ под потолком. В желтовато-зеленом полумраке подземелья он видел гораздо дальше, чем Молот, а уж с такого высоченного насеста, из-под самого потолка – тем более, однако, сколько он ни глядел, Шелк с Чистиком вдали не показывались. Забросив поиски, он устремил алчный взгляд на мертвое тело Ельца. Полуоткрытые глаза старика искушали, манили к себе, несмотря на уверенность, что его наверняка прогонят.

Тем временем черный человек внизу бубнил и бубнил:

– Узри нас, о прекрасная Фэа, повелительница кладовых и погребов! Узри любовь нашу и нужду в тебе. Напитай же нас, о Фэа! Изголодавшиеся, блуждаем мы под землей, нуждаясь в твоих заботах!

– Напитай нас, о Фэа! – прокудахтали все люди разом.

– Тр-реп, тр-реп, р-разговор-ры, – пробормотал Орев себе под нос.

Разговаривать он умел нисколько не хуже их, но полагал, что от разговоров в подобных положениях толку мало.

– Узри нас, о свирепая Сфинга, воительница, дщерь войны! Узри любовь нашу и нужду в тебе. Возглавь нас, о Сфинга, поведи за собой! О Сфинга, мы заплутали, растеряны, окружены опасностями со всех сторон. Возглавь же нас, укажи надлежащий путь!

– Веди нас, о Сфинга! – подхватили остальные.

– Теперь, – велел черный, – пусть каждый, склонив голову, обратится к Девятерым от себя лично.

Стоило ему, и зеленому, и красной опустить взгляды, четвертый из их компании, грязный, поднялся, переступил через мертвого и мягкой, тихой рысцой потрусил прочь.

– Человек… ушел, – пробормотал Орев и, радуясь удачному, меткому выбору слов, а еще потому, что ему вообще нравилось объявлять о происходящем во всеуслышанье, повторил во весь голос: – Человек! Ушел!

Результат оказался для него весьма лестным. Зеленый тут же вскочил на ноги и бросился следом за грязным. Черный, заверещав, со всех ног побежал за зеленым, а красная, тряся телесами на ходу, помчалась за обоими – быстрее черного, но все же медленней, чем первые двое. Какое-то время, пожалуй, достаточное, чтоб его перышко, кружа в воздухе, опустилось на пол коридора, Орев, немало гордясь собой, взвешивал значимость всех этих событий. Чистику он симпатизировал и чувствовал: останься он с Чистиком, Чистик наверняка привел бы его к Шелку… однако Чистик куда-то пропал, а остальные, похоже, больше его не ищут.

Спорхнув вниз, Орев устроился поудобнее на лбу Ельца и наскоро, зорко поглядывая по сторонам, заморил червячка. Поди знай, где найдешь, где потеряешь! Добро проистекает из худа, а худо из добра, а люди – и то и другое, причем на редкость непостоянны: спят днем, зато ловят рыбу и щедро делятся лучшими, самыми вкусными ее частями… и так далее, и так далее.

Набив брюхо, Орев принялся чистить когтем яркий, как новенький, клюв, а между делом размышлять дальше. Мертвый – он замечателен, тут ни малейших сомнений быть не могло. Сдержанно дружелюбный, не слишком общительный, этого животворящего, изумительно вкусного мертвеца Орев готов был полюбить всей душой. Там, позади, остался еще один, однако есть Ореву уже не хотелось. Настало время всерьез взяться за поиски Шелка. То есть не просто взяться за поиски – в самом деле найти его. А для начала выбраться из этой зеленой дыры со всеми ее людьми, живыми и мертвыми.

Стоило подумать об этом, Ореву смутно вспомнилось ночное небо, мерцание перевернутых вверх тормашками земель над головой и, конечно, темные, перевернутые как надо земли внизу. И ветер среди деревьев. И как прекрасно, оседлав его, скользить над землей, высматривая что-нибудь интересное. Да, там-то Шелк наверняка и есть. Там-то он и отыщется. Там, где птичка, взлетев повыше, разглядит все, и Шелка тоже. Конечно, летать значительно труднее, чем ехать на ракетомете красной, но когда летишь по ветру вдоль коридора, можно отдыхать, только раскинь крылья шире да знай держи высоту. Если б не приступы боли, напоминающие о синей штуковине на крыле… Что это, зачем к нему прицепилось – Орев так и не понял.

По ветру, вдоль этой норы, и вдоль другой, и в эту, маленькую норку (тут Орев приземлился, опасливо заглянул внутрь, прежде чем сунуться туда самому), а из нее – в ту, большую, битком набитую грязными людьми, растянувшимися на земле либо по-кошачьи расхаживающими взад-вперед, а сверху, будто кастрюля крышкой, накрытую тем самым, памятным ночным небом.

Стоя с мечом в руке у окна, мастер Меченос бесцельно, с горечью в сердце взирал вниз, на темную, безлюдную улицу.

«Проваливай восвояси».

Да, так ему и сказали. Проваливай-де восвояси… пускай в других, не столь прямолинейных выражениях, и кто? Кто? Этот остолоп, этот неуч Бизон, дурень, не умеющий даже правильно держать меч! Этот неуч Бизон, похоже, заправляющий там всем и вся, и, как на грех, застигший его в разгаре спора с этим недоумком, Чешуей. Улыбнулся еще, точно друг, восхитился его мечом, и сделал вид – сделал вид! – будто нисколько не сомневается в его словах, когда он, Меченос (попросту, без околичностей, без похвальбы отвечая на беспричинный бестактный вопрос) сообщил, что уложил на Решетчатой пятерых латных штурмовиков…

Далее Бизон поневоле (при этой мысли старый фехтовальный мастер злорадно заулыбался) разинул рот, точно карп, увидев, как Меченос рассек веревку толщиной с большой палец, болтавшуюся в его, Бизоновой, руке. Поневоле принялся восторгаться его мечом, размахивать им, будто – впрочем, какие там «будто» – несмышленый мальчишка, а после имел наглость, пусть и во множестве до отвращения приторных выражений, заявить: Чешуя, дескать, прав, проваливай восвояси, старик. Нынче ты, старик, нам ни к чему. Ступай домой, старик. Поешь. Поспи. Отдохни, старина: денек у тебя выдался бурный.

Вот только ласковые речи Бизона поблекли, улетели прочь, куда более легковесные, куда более хрупкие, чем кружащие над улицей сухие листья, а суть их, горькая, будто желчь, осталась при Меченосе. Он бился – и снискал славу непревзойденного бойца – еще в те времена, когда Бизон гадил в пеленки. Задолго до того, как мамаша этого Чешуи, сбежав из конуры, задрала хвост перед каким-то вонючим помоечным кобелем…

Отвернувшись от окна, Меченос уселся на подоконник, уронил меч к ногам, подпер подбородок ладонями. Возможно, он уже не тот, что лет тридцать тому назад. Уже не так хорош, как до утраты ноги. Однако в городе до сих пор нет ни одного – ни одного человека, который осмелился бы скрестить с ним клинки…

Стук с узкой лестницы, ведущей на первый этаж. Кто-то стучится в парадную дверь. Кто?

Учеников сегодня вроде бы не ожидалось: ученики его наверняка дрались за ту или другую сторону, однако кому-то потребовалось с ним повидаться. Быть может, Бизон, осознав всю серьезность совершенной ошибки, явился к нему на поклон с просьбой взять на себя какое-нибудь без малого самоубийственное поручение? Что ж, он пойдет, пойдет, но, забери Высочайший Иеракс его кости, попросить им придется как следует!

Подобрав с пола меч, Меченос собрался было повесить его на место, но в последний момент передумал. В подобные времена…

Снова стук.

Кто ж это? Да, ведь на сегодняшний вечер он назначал встречу новому ученику, приведенному Чистиком. Рослый, левша, учился еще у кого-то, однако признаться в этом не пожелал… а впрочем, хорош, хорош. Способен! Откровенно сказать, талант. Может, это он? На урок пришел, а? Хотя в городе вон что творится?

И снова стук, довольно-таки торопливый…

Вернувшись к окну, Меченос выглянул наружу.

Шелк обреченно вздохнул. Дом оказался абсолютно темен, а когда он приходил сюда впервые, окна второго этажа полыхали огнями. Глупо, как глупо… выходит, напрасно он понадеялся застать старика дома.

Постучав в третий раз, он отвернулся от двери, но тут над его головой с грохотом отворилось окно.

– Так это ты? Прекрасно! Прекрасно!

Окно захлопнулось, а дверь едва ли не с комедийной быстротой распахнулась настежь.

– Входи! Входи! Только дверь запри на засов, ладно? А это что? Птица? Ручная? Наверх! Наверх!

Выкрикивая все это, Меченос размашисто жестикулировал саблей, обок от него, подхлестываемая ночным ветром, скакала, прыгала его тень, а его буйная седая шевелюра словно бы зажила отдельной, собственной жизнью.

– Мастер Меченос, мне нужна твоя помощь.

– Человек… Хор-роший? – прокаркал Орев.

– Очень, очень хороший, – заверил его Шелк, всем сердцем надеясь, что не ошибся, и ухватил «хорошего человека» за плечо, едва тот повернулся к лестнице. – Я помню, что должен был вечером сего дня прийти на новый урок, но пришел не за этим. Обучаться бою я, мастер Меченос, сейчас не могу, однако мне нужен твой совет.

– Вызван? Вынужден драться? А что я тебе говорил! Какое оружие?

– Я очень устал. Нельзя ли тут где-нибудь присесть?

– Наверх!

На второй этаж старик взлетел с тем же проворством, что и в сфингицу. Следом за ним, едва волоча ноги, наверх взобрался и Шелк.

– Вначале урок!

Светочи, вспыхнувшие от громкого выкрика старика, засияли еще ярче, стоило ему хлестнуть по стене рапирой.

В саквояже осталась лишь желтая рубашка, однако руку он оттягивал, словно набит битком, и Шелк бросил его в угол.

– Мастер Мече…

Меченос, сдернув с крюка вторую рапиру, хлестнул по стене и ею.

– Пришлось подраться?

– Скорее нет… хотя в определенном смысле, пожалуй, да.

– Мне тоже! – объявил Меченос, бросив вторую рапиру Шелку. – Уложил пятерых. Ох уж эти стычки! Руку портят! Технику губят!

– Бер-регись! – заверещал Орев, взмыв к потолку.

Шелк поспешил пригнуться.

– Не кланяться!

Новый размашистый удар, и на сей раз свистнувший в воздухе клинок сухо, трескуче щелкнул о бамбуковый клинок рапиры Шелка.

– Так что тебе нужно, отрок?

– Сесть. Отдохнуть.

Устал Шелк до смерти, в груди кололо, лодыжка отзывалась ноющей болью на каждый шаг, но он парировал и парировал, досадуя на то, что безумный старик не станет ничего слушать, пока не победишь его, или не проиграешь, а проигрыш (казалось, об этом нашептывает на ухо кто-то из богов) сегодня, сейчас означает смерть: с поражением глубоко внутри погибнет нечто, поддерживающее его жизнь и силы после ранения, а вскоре после этого умрет и он сам.

Финт, выпад, финт, выпад… Собрав волю в кулак, Шелк бился бамбуковой рапирой за собственную жизнь. Длина рукояти как раз позволяла обхватить ее обеими руками. Так Шелк и сделал, и принялся рубить, ломая защиту старика – справа, слева, вновь справа… Израненный, едва державшийся на ногах, он все-таки превосходил силой любого старика, как тот ни будь силен и подвижен, и теснил, теснил Меченоса, рубил, колол с бешеной быстротой.

– Где ты выучился этому двуручному уколу, отрок? Ты разве не левша?

Выскользнувший из-за пояса, иглострел Мускуса упал на парусиновый половик. Пинком ноги отшвырнув оружие в сторону, Шелк сдернул со стены еще рапиру, парировал атаку одной, другой, а свободной нанес удар сам – справа, слева, справа, сверху в голову… и вдруг ступня Меченоса прижала к полу рапиру в правой руке, а тупой кончик Меченосовой рапиры угодил прямо в рану, отозвавшуюся мучительной болью.

– Сколько возьмешь, отрок? Сколько с меня за урок?

Старательно скрывая мучения, причиненные легчайшим из ударов, Шелк в недоумении пожал плечами.

– Это ведь я должен платить тебе, сударь. Вдобавок ты победил.

– Шелк победить! – объявил Орев с рукояти ятагана на стене.

«Шелк умирать, – мысленно поправил его Шелк. – Что ж, ладно. Быть по сему».

– Но я кой-чему научился, отрок! Знаешь, как давно у меня не бывало учеников, способных хоть чему-то меня научить? Я заплачу! Перекусить? Голоден?

– Кажется, да.

Опершись на рапиру, Шелк (точно так же всплывают из глубин памяти запомнившиеся в детстве лица) вспомнил, что когда-то у него имелась трость с резной головой львицы на рукояти и он точно так же опирался на нее, когда был здесь в прошлый раз… вот только откуда у него могла взяться такая вещь и что с нею сталось после?

– Хлеба с сыром? Вина?

– Чудесно.

Подобрав саквояж, Шелк последовал за стариком вниз.

Удивительная чистота кухни странным образом сочеталась с ужасающим беспорядком: везде и всюду бокалы, тарелки, миски, кастрюли, половники, а в предложенном Меченосом кресле вольготно, словно всерьез вознамерившись присоединиться к их разговору, расположилась железная форма для хлеба, без церемоний отправленная хозяином в дровяной ящик. Разномастные бокалы звякнули о стол столь громко, что Шелку на миг показалось, будто оба они дали трещину.

– Выпьешь чуток? Красное, из вен героев! Не откажешься?

Впрочем, вино уже, булькая, лилось в бокал Шелка.

– Получил от ученика! Факт! Вином расплатился! Слыханное ли дело? Клялся, что ничего дурного тут нет! Да, как же! Отнюдь! Ты как думаешь?

Шелк пригубил вино, затем опорожнил бокал до половины. Казалось, он в самом деле пьет из той склянки, свисавшей со столбика для балдахина, вливает в горло новую жизнь.

– Птичка… пить?

Шелк кивнул головой и, не найдя под рукою салфетки, утер губы носовым платком.

– Нельзя ли обеспокоить тебя, мастер Меченос, просьбой о чашке воды для Орева?

Приведенная в действие, помпа у раковины засипела, забулькала.

– Ты на улицы выходил? Город бунтует! Засады! Удары из-за угла! Камни градом! Не швырялся камнями с тех пор, как мелюзгой числился! Была у меня праща… у тебя тоже? Оружному – оно лучше!

Хрустально-чистая вода, хлынув из носика помпы, точно слова с языка Меченоса, наполнила до краев мятую оловянную кружку.

– А этот-то новый малый, Шелк! Он им еще покажет… покажет, увидишь! Схватки, схватки! Камень швырнул, укрылся, ори во всю глотку! Пятерых вот этим мечом, я ж рассказывал? Или нет? Пращу смастерить сумеешь?

Уверенный, что его дурачат, однако нисколько этим не возмущенный, Шелк вновь кивнул головой.

– Я тоже! Было дело, неплохо с ней управлялся!

Следом за кружкой Меченос водрузил на стол щербатое зеленое блюдо с бесформенным комом покрытого белой коркой сыра величиной разве что чуточку меньше головы Шелка.

– Гляди!

Брошенный через всю кухню, длинный мясницкий нож вонзился в сыр на добрую треть.

– Ты спрашивал, много ли времени я нынче вечером провел на улицах…

– Думаешь, там сейчас хоть кто-то бьется всерьез? – Сам того не ожидавший, Меченос обнаружил, что согласен с Бизоном. – Нет! Никакого веселья! Разве что снайперы палят в темноту, чтоб не заснуть!

Внезапно умолкнув, старик задумчиво наморщил лоб.

– А ведь в темноте-то чужого клинка не видать, а? Интересно… интересно! Надо попробовать! Новое поле… непаханое! Что скажешь?

Вид, а главное, пряный, с гнильцой, аромат сыра пробуждал аппетит.

– Пожалуй, съем ломтик, – с неожиданной твердостью ответил Шелк.

Допустим, ему суждено умереть – что ж, ладно, однако никто из богов не приговаривал его к смерти на голодный желудок!

– Знаю: ты, Орев, сыр любишь тоже. О чем и сообщил мне в первый же день, помнишь?

– Тарелка нужна?

Рядом со звякнувшей перед Шелком тарелкой на стол легла старая, искромсанная разделочная доска с четвертью гаргантюанского, не менее, каравая хлеба и хлебным ножом, почти не уступавшим величиной полусабле Чистика.

– Все, что имеется! Ты же обычно в харчевнях ешь? Я – да! А нынче не разгуляешься! Позакрывались все!

Шелк сглотнул слюну.

– Восхитительный сыр. И вино чудесное. Благодарю тебя, мастер Меченос… и Вечнопиршествующую Фэа.

Подстегнутые давней привычкой, последние слова сорвались с языка прежде, чем он осознал, что благодарности к Фэа отнюдь не испытывает.

– За науку! – плюхнувшись в кресло, воскликнул старик. – Метать умеешь, отрок? Ножи и всякое прочее? Как я только что?

– Вряд ли. Ни разу не пробовал.

– Хочешь, научу? Ты ведь авгур?

Шелк вновь кивнул, нарезая ломтями хлеб.

– И этот Шелк тоже! Бизона знаешь? Он мне рассказал! Рассказал нам всем!

Подняв бокал, Меченос обнаружил, что позабыл наполнить его, и налил себе вина.

– Смешно, а? Авгур… надо же! Слыхал о нем? Он тоже из ваших!

– Да. Говорят, да, – с трудом (рот в предвкушении хлеба переполнился слюной) выдавил Шелк.

– Ну так он здесь! Там! Все его знают! Где он, не знает никто! Готовит расправу со стражей! Половина уже на его стороне! Слыхал ты когда-нибудь в жизни этакий вздор? Налоги – долой, однако ж каналы он выроет! – весьма неучтиво хмыкнув, продолжал мастер Меченос. – Да даже Пас со всей прочей шайкой! Могут они исполнить все, что народу угодно, прямо завтра к вечеру, а? Не могут, сам знаешь!

На плечо к Шелку вновь вскочил Орев.

– Пить… Хор-рошо!

Шелк проглотил прожеванный хлеб с сыром.

– Ты, Орев, сыр тоже попробуй. Чудесный сыр.

– Птичка сыт.

Меченос прыснул со смеху.

– И я, Орев, и я! Орев… это его так зовут? Наелся, как только пришел домой! Поросенка откормленного когда-нибудь видел? Вот вроде того! Все мясо, полкаравая хлеба и два яблока! Зачем тебя на улицы понесло?

Шелк утер губы.

– Вот об этом-то, мастер Меченос, я и пришел побеседовать. Шел с Восточной окраины…

– Шел?!

– Да. Где шел, где бежал.

– Тогда понятно, с чего хромаешь! Ты ж посидеть хотел, так? Так, так, я помню!

– Добраться до Палатина другим путем не стоило даже надеяться, – объяснил Шелк, – но одну сторону Сундучной улицы целиком заняли стражники, а на другой стороне скопилось втрое больше мятежников, людей генералиссимы Мяты – в основном юношей, но и женщин, и даже детей среди них хватало, хотя дети в большинстве своем спали. Пересечь Сундучную оказалось не так-то просто…

– Да уж, бьюсь об заклад!..

– Узнав, кто я таков, люди майтеры… генералиссимы Мяты вознамерились отвести меня к ней. Насилу ушел от них, но иначе было нельзя. Мне назначена встреча в гостинице «У Горностая».

– На Палатине? Так надо ж было остаться со стражей! Их там тысячи! Сцинка знаешь? Где-то в час ужина попробовал! Как ему задали! Две бригады! Да с талосами!

– Однако я должен пробраться туда, – твердо ответил Шелк, – и, если удастся, без боя. Должен попасть к «Горностаю». Возможно, она вправду там, – добавил он, не успев обуздать язык.

Неопрятная борода Меченоса встопорщилась, разъехалась в стороны под напором улыбки.

– Свидание с девицей, отрок? Ну-ну. А что, если я старику… как его там… расскажу? Ну этому вашему… старикану в пурпурной хламиде?

– Я надеялся…

– Не стану, не стану, не бойся! Уже обо всем и забыл! Память дырявая, понимаешь? Любого спроси! Завтра пойдем? Ночлег нужен?

– День – спать, – посоветовал Орев.

– Сейчас же, – с тоской возразил старику Шелк, – и пойду я один. Завтра будет поздно. Поверь, я отложил бы все это до утра, если б мог.

– Вино в голову?.. Так, все! Больше ни капли! – Закупорив бутылку, Меченос опустил ее на пол подле своего кресла. – Лучше на птицу свою гляди, отрок! Гляди и учись! Он куда больше твоего понимает!

– Птичка… мудр-р.

– Слыхал? Так-то!

Внезапно оживившийся, Меченос вскочил с кресла.

– Яблоко будешь? Совсем из головы вон! Осталась еще пара-другая.

Распахнув дверцу плиты, он заглянул внутрь и с лязгом ее захлопнул.

– Не здесь, не здесь! Переложил же! Мясо готовил! Где Чистик?

– Увы, понятия не имею, – вздохнул Шелк, отрезая себе второй ломтик сыра, потоньше. – Надеюсь, дома, в постели. Позволь спрятать яблоко, которое ты ищешь, в карман, про запас? Я крайне тебе благодарен и чувствую себя много лучше, однако мне пора идти. Еще я хотел спросить, не знаешь ли ты другого пути к Палатину, не столь опасного, как главная улица…

– Да, отрок, знаю! Знаю, и еще как!

Триумфально расправив плечи, Меченос поднял над головой ярко-алое яблоко, выуженное из корзины с картофелем.

– Человек… Хор-роший!

– И не сможешь ли научить меня какой-либо хитрости, которая поможет миновать воюющих с обеих сторон. Я знаю, способы наверняка существуют, и Чистику они, конечно, прекрасно известны, но до Орильи слишком уж далеко, да и как знать, удастся ли его разыскать? Тут-то мне и пришло в голову, что многим из подобных хитростей он, вероятнее всего, научился у кого-то еще. Скорее всего, у тебя.

– Нужен наставник? Нужен, нужен, и еще как! Рад, что ты это понял, отрок! Где твой иглострел?

Вопрос на миг привел Шелка в растерянность.

– Иглострел… здесь, в кармане, – ответил он и поднял оружие над головой примерно так же, как Меченос – яблоко. – Правда, в действительности он не мой. Принадлежит он той самой девушке, с которой я должен встретиться «У Горностая».

– Не этот! Большой! Я видел! Выпал у тебя из штанов, да так и остался там, наверху! Хочешь, сбегаю? Жуй сыр, жуй!

С этими словами Меченос ринулся к кухонной двери и дробно затопотал по лестнице, поднимаясь наверх.

– Нужно идти, Орев, – вздохнул Шелк, поднявшись на ноги и сунув яблоко в карман риз. – Он твердо намерен отправиться с нами, а я не могу этого допустить.

Стоило ему встать, в глазах на миг помутилось, стены кухни задрожали, словно студень, закружились наподобие карусели, но тут же вновь встали на место.

Темный коридорчик за кухонной дверью вел к лестнице и к дверям, которыми они вошли в дом. В глубине души надеясь услышать сверху голос старика, а то и увидеть его, спускающегося на первый этаж, Шелк оперся о столбик перил, но старый дом не мог бы сделаться тише, даже если б они с Оревом остались в нем совершенно одни. Тишине Шелк слегка удивился, но вовремя вспомнил о парусиновых половиках на полу просторного зала, отодвинул засов и вышел на безлюдную улицу, озаренную отсветами небесной тверди. Следовало полагать, пронизывавшие все вокруг подземелья, где он так долго блуждал, выбиваясь из сил, пролегали и под Палатином, однако их наверняка патрулировали солдаты вроде того, от которого Шелку посчастливилось сбежать. Как бы там ни было, других входов в них, кроме святилища Сциллы у озера, Шелк не знал и сейчас радовался сему всем сердцем. «Гр-ромадная нор-ра», как выразился Орев… Возможно ли, что и Ореву довелось побродить этими жуткими коридорами? Невольно содрогнувшись от пробудившихся воспоминаний, Шелк с новой решимостью захромал в сторону Палатина, на ходу убеждая себя, что в действительности лодыжка болит куда слабей – минимум вдвое слабей, чем ему кажется. Однако взгляда с неровной, сплошь в колеях да рытвинах, улицы он не сводил, сознавая: в чем себя ни уверяй, а стоит только подвернуть ногу, прогулке настанет конец. Увы, несмотря на всю внутреннюю дисциплину, его мысли вновь устремились к подземным коридорам и вновь, рука об руку с Мамелхвой, проникли в то самое курьезное сооружение (весьма похожее на башню, но башню, вогнанную в землю, а не поднимающуюся к небесам), которое Мамелхва назвала кораблем, и Шелк вновь узрел под ним бездну, пустоту темней самой темной ночи, усеянную россыпями крохотных огоньков, согласно словам Иносущего – вернее, ниспосланному им просветлению! – являвших собою круговороты, круговороты вне круговорота, куда ни за что не добраться ни усопшему Пасу с бессмертной Эхидной, ни Сцилле, ни ее братьям с сестрами.

«А ты ж меня наверх вывести собирался. Сказал, выведешь. Пообещал».

Разглядеть Геладу Чистик не мог, однако слышал его плач в посвисте ветра, дувшего вдоль непроглядно-темного коридора, а слезы Гелады капали, капали с каменных сводов над головой. Юфтевые башмаки ценою в две карточки (причем на ворвань для их смазки Чистик не скупился) уже промокли насквозь выше щиколоток.

– Шахин? – с надеждой окликнул он брата. – Шахин?

Шахин не отзывался.

«Говорил, слово даю. Что вытащишь отсюда».

– Ага, на этот раз я тебя засек. Вон там, в той стороне. Глаза у меня, как у кошки, – не в силах вспомнить, когда и где в последний раз поминал об этом, повторил Чистик.

Верно, не совсем это правда, потому как Гелада исчез из виду, стоило ему повернуть голову, однако Геладе откуда об этом знать? Пусть думает, что он под присмотром. Пусть опасается.

«Чистик? Так тебя, говоришь, величают?»

– Ну да, сколько раз повторять?

«Где Хузгадо, Чистик? Дверей здесь, внизу, уймища. Которая та, Чистик?»

– Откуда я знаю! Может, это самое слово отпирает их все.

Этот коридор оказался шире всех прочих, попадавшихся ему на глаза, вот только разглядеть его Чистик не мог. Стены с обеих сторон терялись во мраке, так что он, сам того не замечая, вполне мог идти наискось, а стало быть, в любой момент под углом налететь на стену. Время от времени он выставлял вперед руки, однако ни разу ничего не нащупал. Где-то впереди хлопал крыльями Орев, а может, нетопырь, а может, у Чистика просто шумело в ушах.

(«Чистик? Чистик?» – донесся женский голос откуда-то издали.)

Вскоре стена коридора засветилась, хотя тьму ее свет не рассеивал: тьма попросту обрела странное сходство со светом – светом невиданным, небывалым, черным как смоль. Еще шаг, и носок башмака врезался в нечто твердое, но вытянутая вперед рука вновь не нащупала ничего.

– Чистик, мой ноктолат! Ты сбился с пути?

Мужской, звучный, обремененный печалью, незнакомый голос прозвучал совсем рядом, однако будто бы где-то вдали.

– Нет вроде… а ты кто такой?

– Куда ты направляешься, Чистик? Только правдиво, искренне.

– Шахина ищу.

Нового вопроса Чистик не дождался. Штуковина, о которую он запнулся, оказалась чуть выше коленей, сверху плоской, большой, твердой на ощупь. Усевшись на нее лицом к светящейся тьме, Чистик подтянул ноги кверху и расшнуровал башмаки.

– Шахин – это брательник мой, старший. Покойный. Сцепился с парочкой лягв, те его и прикончили. Только он мертвый-то мертвый, а здесь, внизу, сколько раз ко мне приходил, советы давал, объяснял всякое. Наверное, штука в том, что тут подземелья, а где ему, мертвому, еще жить, если не под землей?

– Но он оставил тебя.

– Ага, подевался куда-то. Он всякий раз так, если еще с кем-то заговоришь.

Стащив правый башмак, Чистик обнаружил, что ступня его холодней тела убитого Геладой Ельца.

– А «ноктолат»… это кто же такой?

– Тот, кто поклоняется мне по ночам, подобно тебе.

Чистик, вздрогнув от неожиданности, поднял взгляд.

– Так ты… бог?

– Я – Тартар, Чистик, бог тьмы. И много раз слышал, как ты взываешь ко мне – неизменно ночью.

Чистик начертал в воздухе символ сложения.

– И пришел сюда, в эту темень, поговорить со мной?

– Там, куда я прихожу, всегда темно. Я слеп, Чистик.

– Вправду? Не знал…

Черные бараны и агнцы, и серый баран в тот раз, когда патера Шелк благополучно добрался до дому, и еще как-то раз черный козел, а в самый первый раз – пара нетопырей, изловленных собственными руками, захваченных врасплох днем, на сумрачном, пыльном чердаке палестры и отнесенных патере Щуке… сколько даров поднес он этому слепому богу!

– Но ты же бог… Неужто не можешь взять да сделаться зрячим?

– Нет.

Казалось, это твердое, не оставлявшее никаких надежд «нет» заполнило коридор снизу доверху, задержалось в непроглядно-черной тьме на долгое-долгое время, хотя голос бога давным-давно отзвучал.

– Я, Чистик, бог поневоле. Единственный бог, не желающий быть таковым. Стать богом меня принудил отец. Если б я, будучи богом, смог исцелиться, пожалуй, послушался бы его с куда большей охотой.

– Помню, я просил матушку… то есть майтеру привести сюда, нам в попутчики, бога. Наверное, она-то тебя и привела?

– Нет, – повторил Тартар. – Нет, Чистик, я здесь бываю нередко. Вот это – наш древнейший алтарь.

– А я на него уселся? Счас, счас слезу!

(«Чистик? Чистик?» – снова окликнул его женский голос откуда-то издали.)

– Не стоит, сиди, сиди. Я также – скромный бог. Вполне возможно, единственный в своем роде.

– Но если он священный…

– На него много раз громоздили кучи дров и туши домашней скотины. Ты, Чистик, оскверняешь его ничуть не более всего этого. Когда сюда пришли первые люди, им показали, как надлежит нас чтить, но вскоре заставили все позабыть. Они и позабыли, однако после некоторые вспомнили об увиденном и, обнаружив на внутренней поверхности наши алтари, начали приносить нам жертвы, как научились от нас. Здесь.

– Мне, понимаешь, пожертвовать нечего, – объяснил Чистик. – Была со мной птица, да улетела… хотя недавно я вроде бы нетопыря где-то тут слышал. Хочешь, попробую изловить одного?

– Ты полагаешь, я так же жаден до крови, как и моя сестра, Сцилла…

– Наверное. Я ж с ней проболтался…

Однако сколько бы Чистик ни напрягал память, всякие случаи – как он видел ее голышом, сидящую на белом валуне, как жарил ей рыбу – в голову лезли один за другим, а вот дни, часы и минуты ускользали, противились счету.

– Чего ты хотел бы?

– Н-ничего, о Грозный Тартар, – внезапно охваченный ужасом, пролепетал Чистик. – Правду сказать, ничего.

– Те, кто приносит нам жертвы, Чистик, всегда чего-то хотят. Зачастую многого. К примеру, дождей – и в вашем городе, и во многих других.

– Дожди там, у нас, о Грозный Тартар, уже начались.

– Знаю, Чистик, знаю.

– Но если ты слеп…

– Ты капель видишь?

Чистик мотнул головой.

– Не вижу. Темно ведь, лохмать его…

– Однако же слышишь. Слышишь неторопливый плеск падающих капель, сливающихся в поцелуе с упавшими прежде.

– И слышу, и чувствую тоже, – сообщил Чистик богу. – Вон, на затылок то и дело каплет, за ворот течет.

– Чего тебе хочется, Чистик?

Дрожа всем телом, Чистик обхватил себя за плечи, прижал локти к груди.

– Ничего, о Грозный Тартар.

– Все люди чего-нибудь да хотят, Чистик. Особенно те, кто утверждает, будто им ничего не нужно.

– А я – нет, о Грозный Тартар. Но если тебе так угодно, давай пожелаю чего-нибудь. Поесть, например, не мешало бы, это точно.

Ответом ему была мертвая тишина.

– Тартар! Послушай-ка, если сижу я на алтаре, а ты говоришь со мной, стало быть, где-то здесь и Священное Окно есть?

– Есть, Чистик. Прямо перед тобой. Я здесь.

Чистик сдернул с ноги левый башмак.

– Помозговать обо всем этом надо…

О богах много всякого рассказывала майтера Мята, однако теперь Чистику казалось, что на самом деле боги бывают не одного – двух видов: те, из тетрадки, из ее рассказов, и настоящие, вроде вселившейся в Синель Сциллы с этим вот Тартаром. Настоящие куда как больше, значительней, но другие, «тетрадочные», лучше и в чем-то сильнее, пусть даже они невзаправдашние.

– Слышь, Грозный Тартар…

– Да, Чистик, да, мой ноктолат? Чего тебе хочется?

– Я бы тебе, если можно, пару вопросов задал. Вы, боги, вон сколько раз отвечали на вопросы авгуров… Конечно, я не авгур, но, если позволишь, спрошу уж сам: ведь авгура здесь, с нами, нет.

Тишина… ни звука, кроме непрекращающихся всплесков да печального, хриплого женского голоса где-то далеко-далеко.

– Почему мне не видно твоего Окна, о Грозный Тартар? Это, если не возражаешь, мой первый вопрос. То есть обычно они, Окна, вроде как серые, однако светятся в темноте. Может, я тоже ослеп?

Вновь тишина.

Чистик принялся растирать замерзшие ступни ладонями. Еще недавно его ладони сияли, будто расплавленное золото, а теперь их даже теплыми не назовешь…

– Ты, надо думать, ждешь второго вопроса? Так я вот что хотел бы понять. Почему я слова и все прочее слышу? В той палестре, куда я мальцом ходил, майтера говорила: со временем вы, дескать, подрастете и больше не сможете разобрать речи богов, если кто-то из них появится в нашем Священном Окне. Только вроде как суть уловите, да, может, расслышите пару слов, но навряд ли. И потом, когда нам явилась Киприда, все вышло в точности так, как сказала майтера. Мне лично, о Грозный Тартар, порой казалось, будто я ее почти что вижу, и пару слов удалось расслышать яснее ясного. Сказала она «любовь» и «разбои», и я все понял. Оба слова понял. А еще понял, что она говорит: все-де в порядке, я вас люблю и в обиду не дам – главное, чтоб вы в меня верили. А вот ты сейчас со мной говоришь, будто обычный человек, вроде Шахина или меня самого, стоящий тут, рядышком.

Отклика не последовало. Шумно переведя дух, Чистик на минутку сунул закоченевшие пальцы под мышки, а после принялся выжимать чулки.

– Однако сам ты, Чистик, мой ноктолат, бога в Окне никогда не видел?

Чистик помотал головой.

– Нет, о Грозный Тартар, чтоб ясно – не видел. Только Милостивую Киприду вроде как чуточку разглядел, и на том спасибо.

– Скромность тебе к лицу, Чистик.

– Благодарствую.

Забыв о мокром чулке в руках, Чистик надолго задумался о собственном характере и о прожитой жизни вообще.

– Правда, особого проку я с нее, о Грозный Тартар, не видал никогда. Наверное, не так уж ее во мне много, – нарушив молчание, признался он.

– Почему авгур видит лицо и слышит речения бога, Чистик? Потому, что никогда не знал Женщины. Сибилла также способна видеть и слышать бога лишь при условии, что никогда не знала Мужчины. Кроме того, нас могут видеть и слышать дети, не познавшие ни тех ни других. Таков закон, установленный моей матерью, такова назначенная ею цена дара, предложенного отцом. Да, ее закон не в каждом случае действует как задумано, но чаще всего действует. Действует.

– Ладно, – не зная, что тут еще сказать, откликнулся Чистик.

– Изначальные, бренные наши лица давно истлели и превратились в прах, а голоса, коими мы обладали, безмолвствуют вот уже тысячу лет. Ни один авгур, ни одна сибилла во всем Круговороте не видели и не слышали их никогда. Если ваши авгуры с сибиллами хоть что-либо видят, видят они лишь образ божества, пожелавшего им показаться, созданный его собственным воображением. Вот ты сказал, что едва не сумел разглядеть лик конкубины моего отца. Так вот, лицо, которое тебе едва не удалось разглядеть, есть всего-навсего ее образ, сотворенный ею самой, ее мысленные представления о собственной внешности. Уверен, лик этот был прекрасен: женщины более самовлюбленной я не встречал. То же самое с нашими голосами: для авгуров с сибиллами они звучат так, как представляем себе их звучание мы. Все ли ты понял в моих объяснениях, Чистик?

– Нет, о Грозный Тартар: я ведь тебя не вижу.

– Видишь ты, Чистик, ту часть меня, которую можно увидеть. Иными словами, ничто. Утробу матери я покинул слепым и посему не способен создать для тебя образ, доступный зрению. И показать тебе Священную Радугу – так выглядят мысли моих братьев до завершения образов – не смогу тоже, не говоря уж о хоть каком-либо лице, прекрасном или устрашающем. Сейчас ты видишь лицо, которое я представляю себе, размышляя над собственным видом. Иными словами, ничто. Когда же я удалюсь, ты снова увидишь упомянутую тобою серую рябь.

– Уж лучше бы ты, о Грозный Тартар, остался на время рядом. Если Шахин не собирается возвращаться, в твоей компании куда лучше, веселее, чем одному, – признался Чистик, невольно облизнув губы. – А я… хотя такое мне, наверное, говорить не по чину… но я не в обиду, нет!

– Говори, Чистик. Говори, мой ноктолат.

– Ну я, если сумею дотумкать, как тебе помочь, помогу обязательно.

На этот раз молчание тянулось так долго, что Чистик всерьез испугался: вдруг бог взял да ушел от него, вернулся к себе, в Майнфрейм? Женский голос вдали – и тот стих…

– Ты спрашивал, благодаря каким силам слышишь мои слова как слова, Чистик, мой ноктолат?

– Ага – облегченно вздохнув, подтвердил Чистик. – Кажется, спрашивал.

– Случай не столь уж редкий. С твоим разумом что-то неладно, и оттого закон матери утратил над тобой власть.

– Ага, понимаю, – закивал Чистик. – Я же свалился с нашего талоса, когда его подбили ракетой, и, надо думать, башкой прямо в пол. И что Шахин мертв, однако ж рядом, разговаривает со мной, меня не смущает: в прежние времена так бы оно и было. И за Дойки я не волнуюсь, хотя вроде должен бы. Я же люблю ее, а этот шпанюк, Зубр, может, прямо сейчас оседлать ее пробует… да только она все равно шлюха, – пожав плечами, рассудил он. – Главное, чтоб не зашиб он ее, не повредил ей чего.

– В этих туннелях тебе, Чистик, мой ноктолат, не прожить. Для тебя здесь нет пищи.

– Мы с Шахином постараемся выбраться, как только я отыщу его, – заверил бога Чистик.

– Овладев тобой, я мог бы исцелить тебя.

– Да? Так давай!

– Но тогда мы ослепнем, Чистик. Оба ослепнем, как я. Никогда не имевший собственных глаз, я не сумею смотреть вокруг и твоими. Но я пойду с тобой, буду направлять тебя куда следует, а если сумею, исцелю тебя, воспользовавшись твоим телом. Взгляни на меня, Чистик.

– Да ведь глядеть-то не на что, – возразил Чистик, но тут же понял: есть, и еще как.

Неизвестно откуда взявшийся, колеблющийся, неверный свет нес в себе столько надежды и радости, столько чудес, что Чистик охотно согласился бы не видеть ничего другого, если только ему позволят смотреть на этот свет по гроб жизни.

– Если ты вправду патера Шелк, – предупредила юная девушка у баррикады, – тебя убьют в ту же минуту, как ты выйдешь туда, к ним.

– Выходить – нет, – настойчиво пробормотал Орев. – Выходить – нет.

– Вполне вероятно, – согласился Шелк. – Вполне вероятно, и даже почти наверняка… если только ты не пожелаешь помочь мне.

Девушка беспокойно окинула пристальным взглядом исхудавшее, аскетическое лицо, озаренное яркими отсветами небесной тверди.

– Но если ты – Шелк, тебе незачем просить о чем-либо меня или моих людей. Если ты – Шелк, ты наш командир, и даже генералиссима Мята должна тебе подчиняться. Только скомандуй, и мы исполним любой твой приказ.

Шелк покачал головой.

– Да, я и есть Шелк, но не сходя с места доказать этого не смогу. Придется искать кого-либо заслуживающего доверия, знакомого со мной и способного подтвердить, кто я. Времени на все это у меня нет, посему я и не приказываю, а прошу. Молю. Допустим – хотя, клянусь, в действительности все наоборот – что я не Шелк. Что я – а это, конечно же, чистая правда – несчастный юный авгур, настоятельно нуждающийся в твоей помощи. Не хочешь помочь мне ради меня либо богов, которым я служу, умоляю, помоги ради себя самой!

– Но я не могу начать атаку без приказа от бригадира Бизона.

– И даже по его приказу не стоит, – заверил девушку Шелк. – За теми мешками с песком – бронированный пневмоглиссер: вон, башенка над ними торчит. Пойдя в атаку, твои люди наткнутся на его огонь, а сколько бед может натворить скорострелка, я видел.

Выпрямившаяся в полный рост девушка оказалась ниже его на целых полторы пяди.

– Но все-таки, кальд, получив приказ, в атаку мы пойдем.

Орев с одобрением закивал головой.

– Хор-рошая девочка!

Окинув взглядом спавших за баррикадой детишек четырнадцати-пятнадцати и даже двенадцати-тринадцати лет от роду, Шелк сокрушенно покачал головой.

– Как они юны…

(Самой командовавшей ими девушке никак не могло быть более двадцати.)

– Но в бой пойдут – было бы кому их возглавить, а поведу их я.

Шелк не ответил ни слова.

– Это еще не все, – добавила девушка. – У меня есть под началом несколько взрослых мужчин, есть пулевые ружья. А большинство женщин – других, надо заметить, женщин – трудятся в пожарных командах. Вот ты удивился, увидев, что я здесь за старшую, однако сама генералиссима Мята – женщина.

– И удивляет меня не меньше, – заметил Шелк.

– Понимаешь, мужчины предпочитают драться под командованием офицеров-мужчин, однако же тривигантские женщины – бойцы славные, а мы, виронки, ничем не хуже их!

– Хотелось бы верить, что наши мужчины также не уступают мужеством тривигантским, – негромко проговорил Шелк, вспомнив доктора Журавля.

Девушка в изумлении округлила глаза.

– Но ведь их мужчины – рабы!

– А ты бывала там?

Девушка отрицательно покачала головой.

– Вот и я не бывал, а в таком случае все споры насчет их обычаев бессмысленны. Минуту назад ты назвала меня кальдом. Означает ли это, что ты…

– Лейтенант. Лейтенант Лиана. Кальдом я назвала тебя из учтивости, не более. Если хочешь знать мое мнение, по-моему, ты – тот, за кого себя выдаешь. Авгур о таких вещах врать не станет, да и птица твоя… Говорят, ты держишь ручную птицу.

– Шелк тут! – сообщил ей Орев.

– Тогда, будь добра, выполни мою просьбу. Найдется у тебя белый флаг?

– Чтоб сдаться?! – в негодовании ахнула Лиана. – Ясное дело, нет!

– В знак просьбы о временном перемирии. Сделать такой можно, привязав к любой палке белую тряпку. От тебя требуется помахать им и окликнуть тех, с той стороны. Скажешь им, что здесь авгур, принесший Прощение Паса раненым. Сие, как тебе известно, абсолютная правда. Скажи: он хочет перейти улицу, чтоб позаботиться об их пострадавших.

– Они же убьют тебя, как только узнают, кто ты!

– Будем надеяться, не узнают. Обещаю: представляться им я не стану.

Лиана запустила пальцы в растрепанные волосы: точно к такому же жесту, охваченный нерешительностью, прибегал и сам Шелк.

– Но отчего именно я?.. Нет, кальд, я не могу позволить тебе так рисковать собой.

– Можешь, и еще как, – возразил Шелк. – Если уж говорить о невозможном, не по силам тебе совсем другое, а именно – отстаивать данную позицию, придерживаясь хотя бы видимости логики. Я либо кальд, либо нет. Если да, твой долг – подчиниться любому моему приказу. Если нет, жизни кальда ничто не угрожает.

Спустя еще пару минут, взбираясь на баррикаду при помощи Лианы и юноши по имени Линзанг, Шелк вдруг задумался, разумно ли поступил, воззвав к логике. Логика резко осуждала все сделанное им с тех пор, как Оозик отдал ему письмо Гиацинт. Когда Гиацинт писала ему, город жил мирной – пусть относительно мирной – жизнью. Несомненно, она рассчитывала пройтись по лавкам Палатина, переночевать «У Горностая» и вернуться на…

– Упасть – нет, – предостерег его Орев.

К этому Шелк прилагал все старания и без него. Баррикаду нагромоздили из всякой всячины, из всего, что подвернулось под руку – из обломков разрушенных зданий, из столов и прилавков, из кроватей, бочонков и тюков сена, сваленных кучей без какого-либо видимого порядка.

Наверху он остановился, ожидая выстрела. К этому времени штурмовики за редутом из мешков с песком, извещенные, что он – авгур, вполне могли услышать о циркуляре Пролокутора, а увидев Орева, также сообразить, кто из авгуров к ним пожаловал…

И выстрелить. Если так, наверное, лучше всего упасть назад, на сторону Лианы с Линзангом, и, уж конечно, именно туда лучше всего будет спрыгнуть, если стрелок промахнется.

Выстрела не последовало. Тогда Шелк, несколько обремененный саквояжем, начал осторожно спускаться вниз. Оозик не стал убивать его, поскольку проявил изрядную дальновидность, оказался не только штурмовиком, но и политиком, без чего ни одному офицеру в высоких чинах, разумеется, не обойтись. Офицер, командующий редутом, несомненно, много моложе и исполнит приказ Аюнтамьенто без колебаний…

Однако пути назад не было.

Пробужденная к жизни, логика вела себя словно бог. Упросить божество явить себя в Окне можно, но если уж бог явится, назад его не отослать, а благовестий, которых он удостоит человечество, не проигнорировать, не утаить и не ослушаться. Призванная на помощь, логика утверждала, что в эту минуту ему полагается лежать в постели, в доме, временно занятом Оозиком под штаб-квартиру, отдыхать и лечиться, поскольку в отдыхе и лечении он нуждается, как никогда.

– Он знал, знал, что я уйду, Орев, – пробормотал Шелк, кашлянув и сплюнув наземь мягкий комок – вполне возможно, лишь сгусток слизи. – Прочел до прихода ее письмо, и саму ее видел…

Тут он осекся, даже сейчас не в силах упомянуть о том, что Оозик делил с Гиацинт постель.

– Словом, знал, что я пойду к Горностаю и унесу с собой все его проблемы.

– Человек… смотр-рит, – сообщил ему Орев.

Снова приостановившись, Шелк обвел взглядом верхушку стены из мешков с песком, но отличить округлые бока мешков от голов в шлемах на таком расстоянии не сумел.

– Пусть смотрят, – пробормотал он. – Главное, чтоб не стреляли.

– Стр-релять – нет.

По обе стороны Золотой улицы тянулись лавки ювелиров, крупнейшие, роскошнейшие в окрестностях Палатина, а самые богатые лепились вплотную к подножью холма, дабы их клиенты с полным правом могли похвастать, что побрякушки их куплены «там, наверху». Ныне большая часть лавок опустела: решетки и двери с фасадов сорваны тысячей рук, распотрошенные помещения охраняют лишь те, кто погиб, явившись пограбить либо защищая свое добро. Позади редута, нетронутые, ждали своего часа другие роскошные лавки, однако представить себе детишек, через распростертые на земле тела которых то и дело приходилось переступать, в роли грабителей не удавалось при всем желании. Нет, грабить лавки им даже в голову не приходило. Они шли в бой, бились и очень быстро гибли по приказанию Лианы, ведущей их в атаку. Грабители появились бы позже, останься победа за ними. Вот и это тело (над ним Шелк присел, дабы осмотреть его) с наполовину размозженным, раздробленным пулей лицом принадлежит мальчишке лет около тринадцати, не больше…

Бывать на Золотой ему доводилось всего пару раз, однако с тех пор она, вне всяких сомнений, сделалась много длиннее и минимум вдвое шире прежнего.

Чуть дальше, бок о бок, всадив ножи друг другу в ребра, лежали штурмовик из городской стражи и крепкий, плечистый малый – вполне возможно, тот самый, осыпавший Шелка градом вопросов насчет теофании Киприды.

– Патера!

Этот же хриплый голос отозвался из-за мешков с песком на оклик Лианы.

– В чем дело, сын мой?

– Изволь поскорей, а?

Шелк, несмотря на протесты лодыжки, потрусил к редуту рысцой. Пока он опасался выстрела в любой момент, подножье Палатина казалось изрядно крутым, но сейчас он практически не замечал крутизны склона.

– Держись! Хватайся за руку!

Вдвое ниже баррикады мятежников, редут стражи (в чем Шелк убедился, вскарабкавшись наверх) оказался гораздо толще. Внешняя его сторона тянулась кверху почти отвесно, зато внутреннюю сложили ступенями – для удобства штурмовиков, которым предстояло отстреливаться от атакующих.

– Идем, – велел Шелку тот, что помог ему подняться. – Кто знает, сколько он еще протянет.

Запыхавшийся после подъема, всерьез опасавшийся, как бы не порвать швов на легком, Шелк согласно кивнул.

– Показывай, где он.

Штурмовик спрыгнул с уступа из набитых песком мешков. Шелк последовал за ним куда осмотрительнее. Здесь тоже хватало спящих: посреди улицы, завернувшись в одеяла, вероятно, зеленые, но в отсветах небесных земель казавшиеся черными, лежало около двух дюжин латных стражников.

– Они там опять нахрапом нас брать собираются? – спросил провожатый.

– Нет. Не сейчас. По-моему… возможно, завтра, с утра.

Штурмовик крякнул.

– Пули почти весь этот хлам, за которым они укрылись, прошивают насквозь. Я поглядел: мебели там уйма, а доски на такую идут – не толще большого пальца. Сержант Аксолотль, – представился он, протянув Шелку руку.

– Карабкаясь через их баррикаду, я, сержант, подумал о том же самом, – обменявшись со стражником рукопожатием, ответил Шелк. – Однако есть там и кое-что посолиднее, а мебель, что ни говори, заслоняет вам обзор.

– А на что у них там любоваться? – презрительно хмыкнув, возразил Аксолотль.

Бросив взгляд за пневмоглиссер, Шелк убедился, что о страже того же не скажешь. На перекрестке, в сотне шагов к вершине холма, нес караул талос. Громадная голова его вращалась вокруг оси, поочередно оглядывая каждую улицу, клыкастая морда походила на морду талоса, убитого Шелком под святилищем Сциллы у озера, в такой степени, будто оба – родные братья.

«Вот о чем было бы интересно узнать Лиане, – подумал Шелк, – хотя, возможно, об этом талосе она уже знает».

– Сюда, – распорядился Аксолотль, распахнув дверь в одну из темных лавок.

Пробужденные к жизни звуками его голоса и грохотом двери, светочи озарили частично освобожденных от лат, кое-как перевязанных штурмовиков, лежавших поверх одеял, разостланных на мозаичном полу из разноцветной каменной крошки. Один, разбуженный шумом, а может, светом, жалобно застонал, еще двое, похоже, уже не дышали. Припав на колено возле ближайшего, Шелк ухватил его за запястье, попробовал нащупать пульс.

– Не этот. Вон тем займись.

– Займусь я всеми до единого, – возразил Шелк. – Принесу Прощение Паса всем, причем каждому в отдельности. Оснований для массового обряда нет.

– Большинству Прощение уже обеспечили. Вот этому тоже.

Шелк поднял взгляд, однако оценить правдивость сержанта по его жесткому, неприятному от природы лицу не сумел и выпрямился во весь рост.

– По-моему, этот человек мертв.

– Ладно, отсюда мы его уберем. Иди сюда. Этот еще живой, – шагнув к стонавшему, пояснил Аксолотль.

Шелк вновь припал на колено. На ощупь тело раненого оказалось изрядно холодным.

– Сержант, он же совсем озяб.

– Ты вдобавок и доктор?

– Нет, но в уходе за хворыми более-менее разбираюсь. Чин авгура обязывает.

– Р-раны – нет, – объявил Орев, спрыгнув с плеча Шелка на грудь раненого. – Кр-ровь – нет.

– Отстань от него, безмозглая птица.

– Р-раны – нет, – присвистнув, повторил Орев. – Кр-ровь – нет.

Из-за пустой витрины выступил человек – плешивый, не выше Лианы ростом. В руках он держал пулевое ружье, однако ни лат, ни даже мундира на нем не имелось.

– Он… он и не тово, патера. Не ранен. Я поглядел… не нашел ни царапины. Должно быть, у него с сердцем что-то.

– Принеси одеяло, – велел Шелк Аксолотлю. – Нет, лучше два. Живее!

– Еще чего! Еще мясники, лохмать их, мной не распоряжались!

– Тогда его смерть ляжет на твою совесть, сержант, – отрезал Шелк, вынимая из кармана четки. – Принеси два одеяла. Третье тоже лишним не будет. Те, кто следит за бунтовщиками, безусловно, могут одолжить свои. Три одеяла и чистой воды.

Склонившись над раненым стражником, он, согласно канону, взмахнул четками.

– Властью, мне данной, ныне прощаю и разрешаю тебя, сын мой, от всех грехов. Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Всевеликого Паса, во имя Божественной Эхидны, во имя Сциллы-Испепелительницы, во имя Предивной Мольпы…

Сопровождаемые звучными гонорификами, имена богов текли, текли с языка одно за другим, и каждое, кроме вовсе уж пустопорожних, отягощал ужас. Пас, Замысел коего всемерно одобрял Иносущий, мертв, Эхидна оказалась настоящим чудовищем… На сей раз разум Шелка, читающего литургию под взмахи четок, тревожил вовсе не дух доктора Журавля, а призрак обаятельного бессердечного хема, мнившего себя советником Лемуром.

– Монарху хотелось, чтоб его наследником непременно стал сын, – рассказывал фальшивый Лемур. – Увы, Сцилла, не уступавшая твердостью воли самому монарху, родилась девочкой, однако отец позволил ей основать наш город и немало других. Кроме того, она же основала твой Капитул, пародию на государственную религию родного круговорота. Затем царица подарила монарху вторую дочь, но с той дела обстояли много печальнее: прекрасная танцовщица, искусница в музыке, однако тоже девочка, причем подверженная припадкам безумия. Мы зовем ее Мольпой. Третий ребенок их оказался мальчиком, но и он, подобно двум первым, в наследники не годился, так как родился слепым. Он стал тем самым Тартаром, к коему ты, патера, обращался с молитвой, красноречиво расписывая собственные заслуги. Ты свято веришь в его способность видеть без света, однако на самом деле он… слеп, незряч даже при свете дня. Вскоре Эхидна вновь понесла и выносила еще одного сына, вполне здорового мальчишку, в полной мере унаследовавшего от отца абсолютное, активное на грани мании, безразличие к физическим ощущениям других. Ныне мы зовем его Иераксом…

А мальчишка, юнец, которого он, склонив голову, осеняет символами сложения, так близок к смерти! Возможно – возможно! – литургия приносит ему утешение и даже придает сил. Быть может, боги, коим он поклонялся с детства, и недостойны его либо вообще хоть чьего-нибудь поклонения, однако само поклонение наверняка чего-то да стоит, сколько-то весит на чаше неких далеких, запредельных весов… или Круговорот безнадежно сошел с ума.

– И Иносущий также прощает тебя, сын мой, ибо я говорю и от его имени.

Последний символ сложения, и ритуал завершен. Вздохнув с облегчением, Шелк содрогнулся и спрятал четки в карман.

– А тот, другой, такого не говорил. Вот этого вот, последнего, – заметил штатский с пулевым ружьем.

Долгое время со страхом ждавший подобного замечания, в этот момент Шелк воспринял его как нечто обыденное до оскомины.

– Многие авгуры причисляют Иносущего к меньшим богам, но я не из таковых, – объяснил он. – Стало быть, сердце? Что с его сердцем? Для перебоев с сердцем он чересчур молод.

– Это корнет Маттак, сын одного из моих постоянных клиентов, – зашептал низкорослый ювелир, придвинувшись ближе к Шелку. – Того-то, другого, их сержант пристрелил…

– Другого… кого?

– Патеру Мурену. Он мне назвался. Мы поболтали немного, после того как он покончил с молитвами насчет Прощения, и я… я… и я…

Из глаз ювелира внезапно, словно струя воды из треснувшего кувшина, хлынули слезы. Отыскав в кармане синий носовой платок, ювелир звучно высморкался, а Шелк вновь склонился над корнетом и осмотрел его в поисках ран.

– Я предложил подыскать ему чашу… чтоб кровь собирать, понимаешь?

– Да, – рассеянно подтвердил Шелк, – для чего служат чаши, я знаю.

– Он сказал, что у них она желтая, глиняная, а я ответил… ответил…

Поднявшись на ноги, Шелк подхватил с пола свой саквояж.

– Где его тело? Ты твердо уверен, что он мертв?

Орев вспорхнул к нему на плечо. Ювелир утер платком нос и глаза.

– Уверен ли я?.. Святейший Иеракс! Кабы ты его видел, не сомневался бы ни секунды! Он там, в проулке. Этот сержант вошел, пока мы разговаривали, и застрелил его. В моей собственной лавке! А после наружу выволок.

– Будь добр, покажи его мне. Но Прощение Паса всем им, остальным, он принес? Это правда?

Ювелир, закивав, повел Шелка за пустые витрины, в заднюю часть лавки.

– И в то время корнет Маттак не был ранен?

– Вот именно.

Отодвинув в сторону занавесь черного бархата, ювелир указал Шелку на узенький коридор. Миновав железную дверь с висячим замком, оба остановились перед еще одной, очень похожей, запертой сразу на несколько прочных засовов.

– Я говорю: когда все это уляжется да жизнь войдет в колею, золотую тебе подарю! Понимаешь, пока он приносил им всем Прощение, я витрины опустошал, а он заметил, что в жизни еще не видывал столько золота разом, а они как раз копят на настоящую, золотую. Дескать, раньше, до его появления, у них в мантейоне такая была, только продать пришлось.

– Вполне сие понимаю.

Сняв со скоб второй засов, ювелир прислонил его к стене.

– Вот я и сказал: кончится это все, подарю тебе чашу, в память о нынешней ночи. У меня как раз уже около года стоит одна, превосходная, простого золота, без прикрас, но с виду совсем не простая, понимаешь? Он услышал, заулыбался…

Скрип несмазанных петель железной двери разительно напомнил Шелку о садовой калитке в обители.

– А я ему: идем со мной в кладовую для ценностей, патера, я тебе ее покажу. А он руку мне на плечо положил и говорит: не считай себя связанным словом, сын мой, ты ведь не клялся богами, и тут… и тут…

– Позволь мне взглянуть на него, – перебил его Шелк, шагнув за порог, в проулок.

– И тут тот сержант вошел да пристрелил его, – закончил ювелир, – так что ты, патера, назад, в дом, лучше не возвращайся.

Неподалеку, в промозглом зловонном мраке, кто-то бормотал ту же молитву, которую только что завершил сам Шелк: имена Фэа со Сфингой, а также канонические заключительные слова он расслышал явственно. Надтреснутый, хрипловатый голос принадлежал старику, отчего Шелку, решившему, что старик этот – патера Щука, на миг сделалось не по себе.

Однако к тому времени, как коленопреклоненный авгур поднялся на ноги, его глаза успели привыкнуть к темноте проулка.

– Здесь ты в ужасной опасности, – заговорил Шелк и, вовремя спохватившись, умолк, не то титул согбенного старца сорвался бы с языка сам собой.

– Как и ты, патера, – напомнил ему Кетцаль.

Шелк повернулся к хозяину лавки.

– Будь добр, ступай внутрь и запри дверь на все засовы. Мне нужно переговорить с… с собратом-авгуром. Предостеречь его.

Ювелир, закивав, с лязгом захлопнул железную дверь.

В проулке сделалось темнее прежнего. Секунду-другую Шелк пребывал в уверенности, будто попросту не видит Кетцаля во мраке, однако Пролокутор действительно исчез без следа. Что до патеры Мурены (оценить его возраст, или рост, или сложение без света возможным не представлялось) – он так и остался лежать навзничь в вязкой, зловонной грязи проулка, с четками в аккуратно сложенных на пробитой пулей груди руках, совершенно один, навек разлученный смертью со всеми живыми.