– Патера? – негромко позвал Бивень. – Кальд?

Шелк, приподняв голову, сел.

– Что случилось?

– Крапива уснула. Остальные тоже почти все спят, но ты-то – нет, по глазам видно.

Шелк кивнул, хотя во мраке промерзшего насквозь шатра кивок его оказался практически незаметен.

– Действительно, я не спал, а ты, как все мы, напуган и нуждаешься в ободрении. Что ж, постараюсь тебя поддержать, хотя сам в изрядном унынии.

– У меня еще кой-какие вопросы есть.

Шелк улыбнулся, блеснув в темноте зубами.

– У меня тоже, но ответить на мои ты не сумеешь, а я, вполне возможно, смогу дать ответы хотя бы на часть твоих. По крайней мере, попробую. Постараюсь.

– А я вовсе не сплю, – прошептала Крапива. – Это Бивень думал, будто я сплю, а я просто притворялась, чтоб он уснул. У меня тоже вопрос есть.

Бивень взял ее за руку.

– Вначале – слова ободрения, – возразил Шелк. – Возможно, они вам куда нужнее, чем кажется. Во-первых, генералиссима Сийюф навряд ли прикажет лишить вас жизни или хотя бы свободы. Госсану – так в действительности зовут Улита, он тривигантец – прекрасно известно, что вы с Бивнем были во дворце, помогали Моли. Вдобавок вы едва вышли из детского возраста. Сийюф – дама суровая, но, по моим впечатлениям, отнюдь не жестока, иначе не заслужила бы верности подчиненных. Могу лишь догадываться, но полагаю, что вас с Бивнем допросят и отпустят на все четыре стороны.

– Про что им нельзя рассказывать? – уточнил Бивень.

– Рассказывайте все, о чем ни спросят. Ни Гиацинт, ни Моли, ни мне ваши откровения нисколько не повредят. Патере Реморе, патере Наковальне и даже Пауку – тоже, не говоря уж о вас самих. Чем лучше они поймут вашу роль во всем этом, тем вернее освободят вас немедля после допроса… по крайней мере, мне ситуация представляется именно так.

– Выходит, все пропало, патера? – вполголоса спросила Крапива. – Выходит, для нас все потеряно?

– Конечно же, нет. Правда, я не вполне понимаю, что ты имеешь в виду…

– Что мы не сумели исполнить волю богов.

– Нет, – с непоколебимой твердостью в голосе ответил Шелк. – Сколько тебе лет?

– Пятнадцать.

– А я на восемь лет старше. Мне разница кажется колоссальной. Тебе, вне всяких сомнений, тоже. Но как бы ее, по-твоему, оценил Его Высокомудрие?

– Да ни во что бы не оценил, – вмешался в разговор Бивень. – Его Высокомудрие уже к нашему рождению глубоким стариком был.

– И к моему также. Теперь подумайте, сколь юными мы кажемся Пасу, строителю круговорота… или Иносущему, вылепившему наших предков из глины Круговорота Короткого Солнца.

Умолкнув, Шелк прислушался к неторопливым шагам караульных снаружи и негромкому похрапыванию Реморы.

– Поскольку Иносущий положил нам начало, давайте начнем с него. Я видел его только в грезах и даже в грезах не смог отчетливо разглядеть его лик, но он видел меня с самого начала жизни… вернее сказать, задолго до ее начала. Разбирающийся во мне много лучше меня, он счел уместным поручить мне невеликое дело. Спасение нашего мантейона от Крови. Крови уже нет в живых, и Мускуса, владельца мантейона согласно купчей, которого я некогда считал человеком гораздо хуже, чем Кровь, нет в живых тоже. Новым авгуром мантейона на Солнечной улице стал патера Ремора… возможно, таким образом Иносущий дает мне понять, что его наказ выполнен. Вы оба мне в сем помогали. Уверен, он благодарен вам не меньше, чем я.

– Да мы ж ничего этакого не сделали, патера, – пробормотал Бивень.

– Еще как сделали… но слушайте дальше. Возможно, я ошибаюсь. Ошибаюсь и насчет нашего мантейона, и насчет знака от Иносущего. Как знать, вдруг у меня ничего не вышло? Но в одном я уверен твердо: если я оплошал, он простит меня, а уж вас-то – тем более. Неплохо зная его, я лично нисколько в этом не сомневаюсь.

– Я больше думала про Эхидну, – призналась Крапива. – Когда она говорила с майтерой Мятой, я ее видела. Я там тоже была.

– Как и я сам. Эхидна велела ей разрушить Аламбреру. Что ж, Аламбрера разрушена, а заключенные на свободе. На свободу их выпустил я.

– Да, но…

– Кроме того, Эхидна велела нам уничтожить Аюнтамьенто. Да, строго говоря, он еще существует, но поглядите: Лемур, возглавлявший его столь долгое время, мертв, как и его преемник, Лори.

– Майтера говорит, на самом деле это не он был, – возразила Крапива. – Майтера Мята ей сказала, что всеми советниками, сколько их есть, управляет Потто. Как марионетками.

Шелк негромко хихикнул, отчего тьма шатра словно бы утратила толику мрачности.

– Куклами наподобие деревянного человечка, детской игрушки Бивня…

– Верно, патера.

– Уверен, так оно и есть, и в той же мере уверен, что некогда именно так обстояли дела со всеми пятью советниками. Однако перед тем, как Лемур погиб, убитый доктором Журавлем, мы убедились, что настоящий Лемур ушел из жизни задолго – возможно, за несколько лет – до этого. Тогда Лемуром, единственным Лемуром на весь Круговорот, стало управляемое тело, полагавшее, будто им по-прежнему управляет труп в постели Лемура. Бивень, ты еще не запутался? А ты, Крапива?

– По-моему, нет, патера, – откликнулась Крапива.

– Когда у меня появилось время обдумать все это, то есть после того, как нас с доктором Журавлем вытащили из воды, я поневоле усомнился и в прочих советниках. Если б советник Лори, согласившись на мое предложение, остался с нами и не сумел подключить сознание к новому хему, я бы все выяснил точно… а у нас в плену остался бы глава Аюнтамьенто. Теперь же мне остается только догадываться, что Лори, отправляясь на переговоры, все это сознавал, иначе не схватил бы иглострел, предложенный Потто генералиссимо Оозиком, и не открыл пальбу. В Сийюф он разобрался неплохо и понимал, что она под тем или иным предлогом предаст его казни, а значит, с жизнью он расстанется подобно любому другому. Случилось так, что он расстался с ней еще раньше, но хотя бы погиб в бою, а сие вполне могло для него многое значить.

– Его застрелила одна из тех женщин?

– Да. Я глаз с него не сводила и видела, как он пал.

Донесшийся из темноты отклик майтеры Мрамор до жути разительно напоминал речь покойной майтеры Розы.

– Я так и думал, ждал, что ты присоединишься к нам, Моли, – ответил Шелк. – Сам пригласил бы, но не знал точно, где ты, а бродить впотьмах по шатру, спотыкаясь о спящих, не годится.

– Это уж точно, патера.

– Хорошо, что ты с нами, майтера, – объявила Крапива. – Я как раз хотела кое о чем спросить. Все говорят, в Тривиганте главные мы: как-никак сама рани – женщина, и генералиссима Сийюф тоже. Тогда кто же такие те женщины, которых привел к нам Улит? Которые застрелили советника Лори? Отчего они подчинялись его приказам?

Майтера Мрамор хмыкнула.

– Тебе, Крапива, еще очень многое нужно узнать. Разве Бивень порой не делает, как ты скажешь, пусть даже против желания?

– Пожалуй, лучшего объяснения я предложить не смогу, – признал Шелк, – однако позволю себе самую малость дополнить твое. Разумеется, все они – шпионки, агенты рани, как и сам Госсан. Еще я имею довольно веские основания полагать, что это виронки. Госсан говорил, что тривигантцев, кроме него и доктора Журавля, в созданной ими сети нет, и, по-моему, не солгал.

Бивень открыл было рот, собираясь задать новый вопрос, но Шелк остановил его:

– Подожди. Кроме этого, я должен вам сообщить, что перед тем, как спустился в подземелья у озера, заметил кого-то, шедшего впереди. Несколько позже, уже под землей, я наткнулся на отпечатки подошв, а затем и на труп – по словам Молота, труп женщины.

– Лучше бы ты не рассказывал об этих местах, – пробормотала Крапива. – Послушаешь – одни страхи там, под землей.

– Так и есть. Но если ты не возражаешь против рассказа о погибшей, лично мне представляется, что она прибыла к нам из Тривиганта – вероятно, под видом торговки. Синель не раз носила записки какой-то торговке с рынка, и найденная мной погибшая вполне могла оказаться ею, тривиганткой, не причисленной Госсаном к сети доктора Журавля, поскольку Журавлю она не подчинялась. Полагаю, приезжая в Вирон, она всякий раз проводила здесь не более пары недель… самое большее месяц.

– А о нем… то есть о Молоте кто-нибудь что-нибудь знает? – осведомилась Крапива. – Как он, что с ним… понимаешь?

– Другими словами, не овдовела ли я, не успев выйти замуж? – пробормотала майтера Мрамор. – Точно сказать не могу, но вряд ли. Вряд ли. Когда Улит привел своих женщин, он был в отлучке, искал материалы, а оказавшись рядом, мог бы спасти всех нас. Уж меня-то, патеру Наковальню и дочь нашу – сборку мы уже начали – выручил бы непременно.

– На нас, майтера, две сотни тривигантцев шли, – заметил Бивень. – Патера меня на улицу выслал, их караулить. Убили бы Молота, если б не сдался.

– Как знать, как знать…

Майтера Мрамор уселась рядом с Крапивой.

– Возможно, он тебя еще выручит, – подбодрил ее Шелк. – Вполне возможно, он выручит всех нас. Насколько я его знаю, наверняка постарается, что меня и тревожит… однако давайте вернемся к вопросу Крапивы. Понимаешь, Крапива, поскольку у тривигантских женщин власти больше, чем у мужчин, многие ожидают, что либо все, либо большинство агентов рани также окажутся женщинами, и лучшего довода в пользу агентов-мужчин мне на ум не приходит. Однако для тривигантских шпионов-мужчин вполне естественно вербовать в помощницы местных женщин. Женщины – помнится, Гиацинт при первой встрече говорила что-то подобное – скорее отнесутся с сочувствием к их точке зрения, ну а тривигантские мужчины, разумеется, будут подыскивать в помощницы женщин отважных, решительных, наподобие тех, что окружали их на родине, но… Боюсь, все мы склонны к чрезмерному обобщению. Если большинство авгуров набожны и наивны, мы полагаем таковыми всех авгуров до единого, хотя, дав себе труд поразмыслить, сразу поймем, что это не может быть истиной. Посему в Тривиганте непременно найдутся храбрые мужчины, а у нас – мужественные, волевые женщины… причем прекрасная представительница последних сидит сейчас здесь, рядом с нами. Что же до женщин, подчинявшихся приказам Госсана, кто они, виронки или тривигантки, на самом деле не так уж важно. Не желающие повиноваться, они не представляли бы для доктора Журавля с Госсаном никакой ценности и были бы давным-давно забракованы.

– Кальд, я хочу спросить еще кое-что, но, боюсь, майтера на меня рассердится.

– Суди сама, дорогая, стоит ли дело риска.

– Объясни мне, а я спрошу, – предложил Бивень.

– Нет. Если тем женщинам хватило храбрости пойти в шпионки и даже застрелить советника, уж с этим-то я справлюсь сама. Я, кальд, подслушивала вас у дверей. Майтера меня застукала и прогнала, но потом снова отправилась работать над дочерью, и я вернулась.

– Я не сержусь, – сообщила ей майтера Мрамор, – это тебе самой следует на себя сердиться. Ты поступила дурно, и прекрасно об этом знаешь.

– Теперь-то все это вряд ли имеет значение, – сказал Шелк.

– Имеет, и еще как. Потому, что я слышала кое-что в самом конце, оттого и поднялась, услышав твой разговор с Бивнем. Ты… ты просто… сдался. Этот советник, которого застрелили… Лори? Он заговорил о раздаче пулевых ружей…

– А я сказал, что условия можно обсудить после. Что мы сдаемся.

– Ага.

– Но мы ж побеждали, – возразил Бивень. – Весь город так говорил.

– А он, Бивень, сказал, что победят они, потому что крестьяне начнут воевать с тривигантцами и тривигантцам придется уйти. Тогда кальд ответил: ладно, мол, мы сдаемся, а об остальном договоримся, когда времени больше будет. Только майтера сказала, что для этого ему надо быть кальдом. Иначе, сказала, его слова – пустой звук.

– Патера Шелк никогда не отличался мстительностью, дорогая.

– Знаю, майтера, и слово это знаю, только не понимаю, что оно у тебя сейчас значит. Разве ты, кальд, не собирался казнить советников?

– Разумеется, нет. Что касается нашего восстания, мне с самого начала хотелось лишь закончить его поскорее. Восстановить мир и воссоединить Вирон. Эхидна велела майтере Мяте уничтожить Аюнтамьенто и вернуть город Сцилле. Задумывалась ли ты, Крапива, хоть на минутку, что означает сей последний наказ?

– Наверное, нет.

– Тогда поразмысли сейчас, – посоветовал Шелк, машинально нащупывая перед собою плиту амбиона. – Возвращение к Сцилле означает возврат к Хартии: ведь Хартия писана самой Сциллой, и никакие молитвы, никакие жертвы не станут убедительной демонстрацией преданности, пока мы ее нарушаем. В свою очередь, Хартия требует существования Аюнтамьенто. Об этом тебе известно?

– Мне – да, патера, – откликнулся Бивень.

– Отсюда недвусмысленно следует, что Эхидна вовсе не требует от нас покончить с Аюнтамьенто как институцией. Разумеется, в коллегиальном органе власти из советников, переизбираемых с интервалами в три года, каковым и надлежало быть Аюнтамьенто, в собрании разумных, умудренных опытом людей, к которым кальд может обратиться в трудную минуту, нет и не может быть ничего дурного. Посему Эхидна велела нам распустить нынешний, очевидно противозаконный Аюнтамьенто, и это требование вполне гармонирует с первым, неявным требованием о возвращении к Хартии. С учетом всего этого путь к примирению представлялся мне простым и ясным с самого начала. Мне следовало оставаться кальдом, пока сие угодно народу, объявить действующий Аюнтамьенто распущенным, назначить выборы и призвать всех к поддержке уцелевших членов распущенного Аюнтамьенто. Кроме того, за них, безусловно, проголосуют и те, кто по-прежнему держит их сторону, а значит, переизбрание им обеспечено… да, обеспечено вне всяких сомнений.

Крапива, дрожа, прижалась к Бивню всем телом.

– Не грусти, кальд! Может, оно еще так и получится.

– Возможно, возможно… мне просто вспомнилось, как в тот день, на вилле Крови, советник Лори предъявил нам с Моли ряд требований.

– Совершенно абсурдных, – объявила майтера Мрамор.

– Несусветных, это уж точно. Заложники от рани, суд над генералиссимо Оозиком и прочими старшими офицерами… Разумеется, я их отверг.

– А еще предложил отказаться от власти кальда, – напомнила майтера Мрамор, – и вообще держался крайне мужественно.

– Я был крайне глуп, крайне утомлен и очень, очень испуган. Иначе сразу бы понял, что нужно согласиться, положить конец кровопролитию, а после спокойно заняться деталями. Крапива, тебе приходилось когда-нибудь разговаривать с писарями из Хузгадо?

– Нет, кальд.

– А мне вот пришлось. Нарочно сам к ним пошел, так как знал, что отец Гиацинт служит там старшим писарем. Конечно, Гиацинт его ненавидит, но его дочерью останется навсегда. Я разыскал его, и в разговоре о реформах Фиска он сказал: демоны кроются в мелочах. В деталях.

Ободренный воспоминаниями, Шелк, не сдержавшись, хмыкнул.

– Потом то же самое замечание высказал один из чиновников Фиска, и мне вспомнилось, чему нас учили в схоле… что коварство демонов пагубно даже для людей злых. Правда, наставники, в отличие от патеры Щуки, не верили в демонов, но, по-моему, нисколько не ошибались. Как и отец Гиацинт, и тот чиновник из Фиска. Ладно, пусть демонов ублажает Аюнтамьенто. Мир означал бы, что девять десятых орды Сийюф могут идти домой. Тысячи ни в чем не повинных девушек избежали бы ужасной гибели под землей, остающихся мы без труда сумели бы обеспечить провизией, а главное, выхватили бы из рук Аюнтамьенто их основной козырь: пусть раздают крестьянам пулевые ружья, от этого мы только станем сильнее.

– И ты собирался победить, сдавшись?

Шелк покачал головой.

– Нет, Крапива, сдавшись, побед не одерживают, просто многие битвы не стоят выигрыша. Я собирался добиться желаемого, мира, убедив врага, что он, пойдя мне навстречу, останется в выигрыше, причем – так уж сложилось – нисколько не погрешил бы против истины. Ну что ж, надежда на успех еще есть, хотя перспективы в данный момент не слишком-то радужны.

– Генералиссиме Мяте с полковником Бизоном удалось уйти, – подал голос Бивень. – И генералиссимо Оозику тоже.

– И еще, кажется, тому пузатому советнику, – добавила Крапива. – Может, теперь-то мир и наступит, вот как ты говоришь?

– Не знаю. По-моему, вряд ли, – со вздохом ответил Шелк. – В основном это зависит от тривигантцев, а пока они держат нас в плену, генералиссимо Оозик с генералиссимой Мятой будут склонны считать их противником не лучше, а может, и хуже Аюнтамьенто.

– Не понимаю, зачем мы им, – хмыкнула майтера Мрамор.

– Его Высокомудрие обожает отвечать на вопросы кратко либо пространно, – сообщил ей Шелк. – В данном случае он, отвечая коротко, вероятно, сказал бы, что у Сийюф нечиста совесть. Она ведь пришла в Вирон якобы как союзник, но втайне надеясь сделать его зависимым от Тривиганта, городом-слугой.

– Она действительно так и сказала, патера?

– Разумеется, нет, однако весьма охотно поверила, что мы злоумышляем против нее, а тот, кто всюду подозревает обман, как правило, старается обмануть всех вокруг сам. Когда с Аюнтамьенто попробовали договориться генералиссима Мята и патера Ремора, Сийюф начала опасаться, как бы мы не пришли к соглашению, невыгодному для Тривиганта, а захватив Хузгадо, со всей очевидностью продемонстрировала, что намерена управлять Вироном сама. Сегодня – точнее, наверное, уже вчера – я совершил ошибку, ответив советнику Лори согласием на личные переговоры с ним и Потто, раз уж они сами просят о встрече. Рассудил, что согласие нам ничем не грозит, поскольку Госсан доложит обо всем нами сказанном полковнику Абанче, а я постараюсь не сказать ничего, способного внушить Сийюф подозрения.

– По-моему, ты, кальд, ничего такого и не сказал… ну разве что в самом конце.

– Благодарю тебя. Под конец это уже утратило всякую важность. Как только Бивень с Мукор сообщили об идущих к нам тривигантцах, я понял, что переусердствовал уже в тот момент, когда впустил советников во Дворец Кальда. К несчастью, Госсан переусердствовал тоже. Если б он со своими шпионками попросту задержал нас там до прибытия штурмовиков, мы еще могли бы чего-то добиться… вряд ли, конечно, но шансы имелись. Теперь многое потеряно – прежде всего, мир. Мир – неизменно самое важное, а сейчас, перед лицом угрозы Паса, он нужен, как никогда.

Сделав паузу, Шелк утер глаза.

– Спасая наш мантейон, Крапива, я старался спасти и Вирон, и весь круговорот, а теперь мне остается только сидеть здесь да плакать.

– Спасать весь круговорот… это ж какая уйма трудов для одного человека! Кальд, а ты вправду думаешь, что Пас собирается нас погубить?

– В разговоре о тех, кому удалось ускользнуть, – словно не слыша ее, продолжил Шелк, – никто не вспомнил об Ореве. Ему-то оттуда выбраться удалось? Его кто-нибудь видел?

– Птичка… тут! – донесся откуда-то сверху резкий, скрипучий голос.

– Орев! Как я не догадался! Спускайся. Поди сюда.

Во мраке захлопали крылья, и Орев грузно приземлился рядом.

– Однажды Его Высокомудрие напомнил мне вот о чем. Некоторые до того любят птиц, что сажают их в клетки, а некоторые – до того, что выпускают их на волю… а далее причислил Эхидну и Семерых к первым, а Паса ко вторым. Орева я купил в клетке и, выпустив его на волю, разломал ее… ни на миг не задумавшись, что клетка может казаться ему убежищем. Островком безопасности.

– А мне круговорот клеткой никогда не казался, – заметил Бивень.

– Мне тоже, пока Иносущий не показал, что лежит за его пределами.

– Ничего, кальд, может, Чистик с Синелью еще сумеют угнать воздушный корабль генерала Сабы и вернуть Шкиехаана в Майнфрейм, как он хочет.

– Человек… хор-роший, – сообщил им Орев. – Человек… летать.

– Так и есть, Орев. Полагаю, ты прав и в том и в другом. И Чистик – человек замечательный, и даже Синель – особа по-своему порядочная, надежная, но… Говоря откровенно, тут я в них нисколько не верю – скорее поверил бы в успех Потто с Пауком, если уж на то пошло. По-моему, иначе как заручившись помощью генерала Сабы и экипажа воздушного корабля, доставить Чистика со сподвижниками в Майнфрейм невозможно. Других способов я себе, честное слово, не представляю. В этом и заключалась еще одна, фактически самая насущная причина стремления к миру: пока у нас война, Сийюф не расстанется с воздушным кораблем ни за что. Конечно, в подземельях он ни к чему, однако со временем Аюнтамьенто, если у них есть желание победить, придется вывести войска наверх, и тогда воздушный корабль станет для них грозным противником. По завершении войны Сийюф вполне могла бы – заметьте, могла бы! – уступить нашим просьбам. Боюсь, теперь нам придется ждать ее окончания… или пока Пас не даст ход тому, что у него там приготовлено, дабы подтолкнуть род людской к исходу. Вариантов мне лично приходит в голову целая дюжина, причем приятным не назовешь ни один.

На сем Шелк умолк, однако новых вопросов не дождался: даже Орев – и тот безмолвствовал. В конце концов затянувшееся молчание нарушил он сам:

– Ну а теперь давайте поспим, если сумеем уснуть. Боюсь, завтра нам предстоит крайне нелегкий день.

– Э-э… кальд? – донесся из темноты гнусавый носовой голос Реморы.

– Да, патера? Прошу прощения: мы тебя разбудили, как ни старались говорить потише.

– А я слушал с величайшим… мм… вниманием. И сожалел, что не проснулся раньше, э? Весьма, весьма назидательно… но есть тут еще… мм… кое-какой момент. Сохатый, а? Я знал его… а ты сказал… э-э…

– Что располагаю довольно туманным описанием его убийцы. Туманным… во всяком случае, на наш взгляд. И полагаю, что им был Госсан, возможно, известный тебе как Улит, мой личный пилот, а откуда описание получено, пока не скажу. Давай спать, патера.

– Хор-рошая девочка! – по секрету сообщил им Орев.

– Грянь код… и псиц – грянь, – сонно прокомментировал Клещ, свернувшийся клубком под боком у Гиацинт.

Во все глаза глядя на воздушный корабль далеко в вышине, Шелк решительно стиснул зубы, чтоб не стучали на ледяном ветру, безжалостно треплющем ризы, и в той же мере затем, чтоб невзначай не разинуть в изумлении рот, хотя колоссальное летающее сооружение казалось скорее силой природы, чем творением человеческих рук. Необычайно медленно, величаво пересекавшая серое полуденное небо, необъятная песчано-бурая громада корабля то и дело терялась среди низких, набрякших снегами туч, чтоб вновь показаться на глаза, еще немного приблизившись к по-зимнему сырому лугу, на середину которого караульные вывели Шелка со спутниками.

Майтера Мята, крепче стиснув его плечо, издала звук наподобие плеска дождевой капли, упавшей в ведро для мытья полов – раз, другой, третий, и Шелк, отвлекшись от созерцания воздушного корабля, повернулся к ней.

– Что с тобою, майтера? Что за странные звуки?

– Плачет она, – шепнула Гиацинт. – Оставь ее, пусть.

– Мудр-рая девочка! – одобрил ее совет Орев.

– Птицу ты, кальд, с собой взять не сможешь, – объявила генерал Саба, спешившись, бросив поводья и направившись к ним. На ее суровом свиноподобном лице отразилось нечто вроде сочувствия. – Прости, не положено. У тебя, девчуля, – продолжила она, указав стеком на Гиацинт, – помнится, тоже имелся какой-то зверек. Где он?

– Да, к-катахрест, – стуча зубами, подсказала ей Гиацинт. – Я с ним завтраком поделилась и отпустила. Отослала еще с утра.

– Придется и нам с тобой, Орев, расстаться, – сказал Шелк. – Лети туда, где тебя изловили, если получится.

– Шелк… Хор-роший!

– И птичка хороший, но ничего не попишешь. Лети обратно в Палюстрийские Топи: тот человек с рынка говорил, будто ты родом оттуда.

– Птичка… тут! – заявил Орев, но тут же с возмущенным карканьем взвился ввысь, спасаясь от плетки Сабы.

– Извиняюсь, кальд. Я его только пугнула. Завтрак понравился?

– Из овса лошадиного пекли, не иначе, – буркнула Гиацинт.

– Ты о хлебе орды? Он-то и делает из девчонок вроде тебя настоящих штурмовиков.

– Я полагал, что нас будет допрашивать генералиссима Сийюф, – вмешался Шелк.

– Мы – святые авгуры, – заговорил за его спиной Наковальня, скованный рука об руку с Реморой, в свою очередь прикованным к Пауку. – Вы не имеете никакого…

– Молчать! Не то всех выпороть прикажу… а тебя, клянусь Сфингой, сама высеку! – рявкнула Саба и, поджав губы, пересчитала пленников. – Все верно, восемь.

Кашлянув, она во весь голос продолжила:

– Сейчас вы подниметесь на борт моего воздушного корабля. Кальд, помнится, хотел осмотреть его, вот и осмотрит. И остальные тоже, как только нам спустят ъушш. Повезем вас на родину, показать рани и ее министрам, но кто начнет доставлять нам хлопоты, может туда и не долететь. Выпадет невзначай по дороге. Понятно? Если вы… если…

Увидев, как Саба опустила помутневший взгляд под ноги, Шелк снял руку с плеч Гиацинт.

– Генерал, не могли бы мы прогуляться? Отойти на пару шагов? Мне хотелось бы переговорить с тобою наедине.

Голова Сабы качнулась книзу, словно голова куклы-марионетки.

– Я здесь все утро, Шелк. Она думает, ты не вернешься назад.

– Понятно, – пробормотал Шелк, отводя Сабу в сторону. – Однако убивать нас она не намерена, иначе не угрожала бы смертью. Нет, Мукор, за себя я не беспокоюсь: обо мне, так или иначе, позаботится Иносущий. Беспокоюсь я о Гиацинт и о тебе.

– Бабушка о ней позаботится, Шелк.

– В данный момент, наоборот, Гиацинт заботится о ней, но ты, несомненно, права. Однако без бабушки позаботиться о тебе будет некому.

Зловеще безрадостный смех Сабы заставил бы Шелка вздрогнуть даже сам по себе, а сейчас его вдобавок могли услышать стерегшие пленных штурмовики.

– Я отправляюсь с тобой Шелк, ввысь, в воздух! Тот человек, что растоптал свои крылья, уже там.

– Нельзя, как ты не понимаешь? Нельзя, ни под каким видом нельзя! – запричитал помощник дневного управляющего, Щен, рысцой нагнав Песка и ухватив его за локоть.

– Вон там, сержант, – пояснил Молот, махнув рукой в сторону часовых у дверей Сийюф. – Видишь, бабцы в форме? Стало быть, верно все.

Упомянутые им «бабцы в форме» сдвинули предохранители пулевых ружей в положение «ОГОНЬ». Однако Песок, не обратив на них никакого внимания, ухватил Щена за отвороты рубашки и без труда оторвал подошвы его до блеска начищенных туфель от ковровой дорожки в три пальца толщиной, покрывавшей парадную лестницу гостиницы «У Горностая».

– Хочешь сказать, просто так врываться туда не положено, верно?

Полузадушенный, Щен захрипел, по-рыбьи разевая рот.

– Ладно, мы поняли. Значит, ты иди первым. Уболтаешь вон тех девчонок тебя пропустить и войдешь.

Остановившись на верхней площадке, Песок предъявил часовым Щена и направил в их сторону пулевое ружье, вскинутое одной рукой, наподобие иглострела.

– А как войдешь, скажешь генералиссиме: у нас важные новости есть на продажу. Дорого не запросим, а если…

Покрытая затейливой резьбой сандаловая дверь в Органистровые Покои распахнулась, и на лестницу выглянула рослая брюнетка поразительной красоты в полупрозрачном платье.

– Привет. Вы к генералиссиме Сийюф?

– Точно так, Плутоний.

Песок шагнул к двери, но вновь приостановился и, будто спохватившись в последний момент, небрежно швырнул Щена вниз, за вычурные резные перила.

– Скажи ей: здесь первое отделение первого взвода роты «Ша» виронских вооруженных сил. Все запомнила?

– Почти, солдатик, почти, – кивнув, подтвердила юная красавица. – Я – Фиалка.

– Сержант Песок. Рад знакомству. Передай: много времени мы у нее не отнимем, цену заламывать не собираемся, и она, лохмать ее, еще жуть как обрадуется, что нас выслушала.

– Погодь минутку, она одевается.

Дверь затворилась.

– Как думаешь, примет она нас? – спросил Грифель Молота.

– То ли да, то ли нет, – ответил Молот.

В тот же миг его руки, молниеносно, почти незаметно для глаз выброшенные в стороны, ухватили и смяли стволы пулевых ружей, нацеленных на них часовыми.

Долгое время спустя, убедившись, что на стук никто не откликается, подруга майтеры Мрамор, Склеродерма, заколотила в самую неприметную из задних дверей Дворца Кальда рукоятью новенького иглострела.

– Кто там? – раздался надтреснутый, хрипловатый мужской голос из окна, с грохотом распахнувшегося на втором этаже. – Посетитель? Кальда желаешь увидеть? Так я тоже!

– Я к Моли пришла, – непреклонно объявила Склеродерма, – и пока не увижу ее, не уйду. Что с ней стряслось?

– Молли? Моллинезия? Чудесное имя! Рыбье! Не родственница ли мне? Вроде не знаю такой! Погоди…

Окно с грохотом захлопнулось, а Склеродерма, сунув иглострел в карман зимнего плаща, запахнула полы так туго, что пуговицы вправду едва-едва не дотянулись до петель.

Не прошло и минуты, как дверь распахнулась настежь.

– Входи! Входи! Ну и холодина там! И здесь тоже! Стену снесли начисто! Жуть! И никаких Молли. Может, ты про Мукор? Девчонка, тощая такая! Эта тут! Знаешь ее?

– Еще бы не знать: это же внучка Моли! Может…

– Разговаривать не желает, – объявил худой, жилистый старик, отворивший дверь. – Только про Молли спросила. С тобой говорит? Со мной – нет! Наверх! Хочешь увидеться с ней? Может, и разболтается!

Изрядно отягощенная лишним весом, а посему питавшая глубочайшее отвращение к всякого рода лестницам, Склеродерма выразительно покачала головой и захлопнула за собой дверь.

– Ты же ее, бедняжку изголодавшуюся, до смерти там заморишь! Веди сюда, живо!

Вперевалку ковыляя за быстро удалявшимся стариком через судомойню на кухню, она крикнула ему вслед:

– А я сейчас плиту растоплю, ужин начну ей готовить!

Паривший высоко над воздушным кораблем тривигантцев, Орев не сводил глаз с огромной корзины наподобие клетки, болтавшейся под его брюхом. В том, что ему следует вернуться к Шелку, он не сомневался ни секунды – вопрос только, когда. Наверное, лучше всего подождать, пока Шелк не останется один. А перед этим, пожалуй, неплохо бы перекусить. Конечно, в громадном доме на холме корм имелся всегда, однако Ореву требовалось свести кое с кем кое-какие счеты.

Глянцевито блестящие черные глазки Орева видели куда зорче многих подзорных труб. Пристально оглядев хорошую девочку, жавшуюся к Шелку, и не найдя искомого, он обвел взглядом ровные ряды островерхих домов. Отыскав цель, Орев заложил вираж, немедля перешедший в пике, и…

– Слушай и соображай, – втолковывала птероштурмовик Низам своей новой зверушке. – В вещмешке чтоб у меня сидел тише мыши, ясно?

– Лещ пони мать, крыса вица.

– Тише двух мышей. Как только поднимемся на борт…

И тут между ними со свистом, с резким криком, стрелой промчался неведомый, черный с алым снаряд. Новая зверушка Низам в ярости оскалила зубки, выпустила крохотные коготки.

– Грянь, грянь псиц! Небось, крыса вица, небось!

Заполнившие роскошную селларию Органистровых Покоев, солдаты Песка учтиво лязгнули пятками, а Сийюф отсалютовала ему в ответ.

– Я слышала о тебе, сержант. С чем явился?

– Есть у тебя пара пленных, – начал Песок.

– Пара? Гораздо больше.

– А разговор о двух. Вот это – капрал Молот.

Молот вытянулся во фрунт.

– Он женат, но его жена с лучшим приятелем сейчас у тебя. Мы их обратно вернуть хотим, а то, что расскажем взамен, стоит десятка таких же. Стало быть, что я предлагаю, твое превосходительство. Мы все излагаем как есть, а ты думай. Решишь, что не стоит оно того, так и скажи, мы уберемся. Решишь, что стоит, верни их. Твое слово?

Сийюф хлопнула в ладоши.

– Дай мне полковника Абанчу, – велела она появившемуся в стекле смотрителю. – Начнем с того, сержант, что о жене или друге этого солдата у нас в плену я слышу впервые. Фиалка, дорогая моя, принеси список, представленный полковником Абанчей вчера вечером.

Фиалка с усмешкой подмигнула Молоту.

– О чем речь!

– Жена и друг… они тоже солдаты?

– Никак нет, твое превосходительство, – ответил Молот. – Жена моя из гражданских. Зовут ее Моли. Не выше твоего превосходительства, а может, даже пониже. Мой друг – био, авгур, Его Высокопреосвященство патера Наковальня. Люди считают его коадъютором. На самом деле он уже Пролокутор, только об этом пока никому не известно.

Лик смотрителя обрел цвет, изменил форму, превратившись в лицо главы разведслужбы Сийюф.

– Колдовство здесь, полковник, на каждом шагу. Видишь солдат? Такие бы чудеса – да в музей, а они здесь, бьются кто против нас, кто за нас, а ко мне пришли предложить сделку. Скажи, я – женщина честная?

Фиалка истово закивала.

– Так точно, генералиссима, – подтвердила Абанча.

– Вот именно. Отчего и не стану обманывать даже этих солдат. Поэтому мне нужно выяснить, имеется ли у нас среди пленников святой человек по имени Наковальня. Фиалка, дорогая моя, прочти имена. Сколько их сейчас, полковник?

– Восемьдесят два, твое превосходительство. Помимо кальда, нами захвачен еще ряд местных священнослужителей. Полагаю, этот может оказаться одним из них.

Опустив взгляд, Абанча зашуршала бумагами за пределами рамки стекла, а Молот, склонившись над плечом Фиалки, ткнул в список пальцем втрое толще, чем у нее.

– На самом деле читаю-то я плоховато, – прошептала Фиалка. – Вот это, второе, что за слово? Быть того не… Тут Синель значится. Это не наша ли Синь, а?

Абанча вскинула голову.

– Пассия того виронца, замышлявшего похищение воздушного корабля, твое превосходительство, – пояснила она. – Сидела напротив меня за ужином в резиденции кальда.

– А вот тут сказано: «майтера Мрамор, женщина святой жизни», твое превосходительство, – добавил Молот. – Это моя супруга, Моли, и есть. Патера тоже тут. Все правильно, у вас они оба.

– Тогда излагай, что вы имеете сообщить, – велела Сийюф Песку. – Если сведения стоят их свободы, я освобожу их, как только смогу. Не скажу «сразу же» – немедля может и не получиться, но при первой возможности. Да. Надеюсь, придя ко мне, вы не совершаете измены своему городу?

Песок отрицательно покачал головой.

– По нашему рассуждению, наоборот, помогаем ему. Гляди: если у тебя голова соображает, ты отпустишь нашего кальда, как только нас выслушаешь. Все дело в нем. Кальд – наше высшее начальство, верховный главнокомандующий, а сейчас он у вас в плену.

На лице Абанчи отразилось нешуточное волнение.

– Твое превосходительство! Воздушный корабль…

Однако Сийюф оборвала ее взмахом руки.

– Позже, полковник, позже! Вначале я должна выслушать этих солдат. Так, значит, – продолжила она, повернувшись к Песку, – я отпущу вашего кальда? Об этом я не сказала ни слова и относительно кальда Шелка не обещаю ничего. И сами вы таких условий тоже не ставили.

– Так точно, твое превосходительство, потому что знали: без толку. Ответишь ты, что оставишь его у себя, а вы, мол, идите, откуда пришли. Нет, ты, если умом крепка, сама его отпустишь на все четыре. Так оно и для нас, и для тебя выйдет лучше. Но это ты, надо думать, без нас, самостоятельно сообразишь. Нам бы только жену и приятеля Молота тоже из плена выручить.

Умолкнув, Песок ненадолго задумался, взглянул на лицо Абанчи в стекле и вновь повернулся к Сийюф.

– Восстание кончено, твое превосходительство. Вот о чем мы пришли тебе сообщить. Дай слово насчет Моли с патерой… как его там…

– Наковальня, – подсказал Молот.

– Насчет Моли с патерой Наковальней, и мы все расскажем подробно. Что скажешь? Слово?

– Я ведь уже сказала: отпущу обоих, как только смогу. Принесете образ единственной великой богини, могу поклясться на нем. Здесь, кажется, ни одного нет.

– Слова твоего превосходительства хватит, – ответил Песок и вопросительно взглянул на Молота.

Молот кивнул.

– Ладно. Рассказывать, твое превосходительство, или сначала спросишь, о чем?

– Вначале один вопрос. Затем рассказывай, а после я, если пожелаю, спрошу еще. А когда останусь довольна, отдам приказ, и, если вы назовете угодное вам место, их доставят туда. Только не более чем в дне пути отсюда.

– Во Дворец Кальда, – решил Молот. – Мы с Моли в последнее время там жили.

– Твое превосходительство не против? – уточнил Сланец.

– Нет. Дворец Кальда – в пределах разумного. Теперь вопрос. По-твоему, я отпущу из плена вашего кальда, главу виронского правительства. Тут я с тобой не согласна, отчего мне и любопытно. Скажи, почему вы так думаете?

– Потому что из всех, с кем тебе здесь приходится иметь дело, ему вы нравитесь сильнее всего, – ответил Молот. – Я ж его знаю неплохо. Как-то раз мы с сержантом в патруль пошли, задержали его, и я долго с ним языком трепал, пока он от меня не удрал. А потом – я уж рассказывал – во дворце его жил, и еще много всякого слышал от Моли.

– А я, когда он попался нам снова, помогал советнику Потто его допрашивать, – добавил Песок, – так что тоже знаком с ним хорошо. Кальд – он только о мире и думает. И восстанию еще до вашего появления старался конец положить.

Секунду, а то и больше, Сийюф вглядывалась в бесстрастное лицо Песка, словно надеясь разглядеть в блеске металла хоть какой-то намек на его помыслы.

– Ты также убил этого человека, Потто. Полагаю, после? Так говорит Мята. Однако убил… плохо. Теперь он снова здесь.

– Я сам мертв был, – сообщил ей Песок.

Фиалка ахнула.

– Могу доложить подробно, только история долгой выйдет.

– Я предпочла бы послушать о конце восстания. Как ты и предлагал.

– Ладно, идет. Вчера вечером у кальда в доме разговор был большой. Нас никого, ясное дело, туда не позвали, но генералиссима Мята потом рассказала, что как. Твои люди хотели всех сцапать, только четверым удалось уйти, а советник Лори был убит. Удравшие от вас – это она сама, полковник Бизон, генералиссимо и советник Потто.

Сийюф бросила испепеляющий взгляд на изображение Абанчи в стекле.

– Об этом я знаю.

– О капитуляции ей расскажи, сержант, – посоветовал Шихта. – Дело-то немаловажное.

– Ага, он же так и сделал. Кальд наш. Сдался. Может, ты, твое превосходительство, об этом еще не в курсе. Твои люди за ними уже после явились.

– Об этом полковник Абанча докладывала, – кивнула Сийюф. – У нее имелся информатор в доме кальда. Весьма похвальное достижение.

– Благодарю, генералиссима, – подала голос Абанча.

– Так вот, четверо ушедших начали мозговать вместе, понимаешь? Наш генералиссимо прибыл туда в пневмоглиссере стражи, они грудой туда набились и укатили со свистом, и советника Потто тоже взяли с собой. Натурально, он говорит: ладно, раз ваш же кальд сказал «стоп», мы снова главные. Советник Лори, говорит, погиб, значит, секретарь теперь я, а вы у меня в подчинении. Будете, мол, делать, что сказано – может, и не отдам под расстрел.

– Небось рассудил, что настала пора с ними поквитаться, – вмешался Шихта, – и, надо думать, не только с ними. Он же и сержанта нашего наверняка отправит в утиль.

Фиалка вновь ахнула.

– Ну наконец-то! – со смехом воскликнула Сийюф. – Ростень после такой долгой ночи! Потто вовсе не друг этому солдату, пристрелившему его меньше месяца тому назад! У Потто… как это говорится?

– Зуб на него.

Песок согласно кивнул.

– Только чем он напугать меня сможет? Ничем. Я ж, если помнишь, мертвым уже побывал. Тебе чего больше хочется – обо мне поговорить или выслушать остальное?

– Петляли они, значит, петляли, как полковник Бизон рассказывал, – продолжил Молот, – спорили, спорили, и только об одном договориться смогли без хлопот. Объясни им, сержант.

Песок ткнул в сторону Сийюф громадным пальцем.

– Вы здесь чужие, твое превосходительство. Советник Потто подл, как расхлябанный разводной ключ, и ненавидит вас сильней, чем грязь в клапанах триплекса. Генералиссима Мята не переносит советника Потто, но на втором месте у нее вы.

– Ну а она – фигура главная, это бесспорно. Единственная женщина… – Сийюф задумчиво сдвинула брови. – Полковник, что скажешь об этом ты?

Изображение Абанчи в стекле пожало плечами.

– Имеющейся у меня информации все это не противоречит, генералиссима.

– Ты умолчал еще о двоих, сержант. Чего ждать от них?

– Я не умалчивал, твое превосходительство, – возразил Песок, – я до них еще не добрался. Полковник Бизон – человек генералиссимы Мяты. Велит она мехом внутрь вывернуться, вывернется без вопросов.

– Понятно. Продолжай.

– Генералиссимо Оозика мы не видели, но вот он, капрал Грифель, нынче с утра пересекся и потрепался с его пилотом – тем самым, который доставил его к кальду, а после увез от погони. Рассказывай ты, Грифель.

– Он, твое превосходительство, на переговоры пулевое ружье взял, – начал Грифель. – Так сказал его пилот. А еще сказал, что обычно он при себе носит только иглострел да меч, понимаешь? Для кого, спрашивается? К чему готовился? А потом, когда они сзади-то разговаривали… ты, твое превосходительство, знаешь, как пневмоглиссеры стражи внутри устроены? Между передними сиденьями и задними ни стенок, ни перегородок нет, вот он ухом волну и ловил. Генералиссима Мята вроде бы помянула, что советник Лори был главным в Аюнтамьенто, а что он мертв, сказал как раз генералиссимо Оозик. Пилот его считает, что сам генералиссимо и уложил его: уж очень он этим доволен был.

Песок перевел взгляд с Фиалки на Абанчу и повернулся к Сийюф.

– Только теперь у советника Потто на него зуб, и он это понимает. Раньше-то, до восстания, вроде как в бригадирах ходил, а значит, одним из главных крепежных болтов для Аюнтамьенто был. Но когда кальд Шелк появился, сразу его сторону взял и сделался главным над всеми войсками Вирона. Советника Потто он знает отлично, а стало быть, понимает, как тот насчет такого поворота взбесился.

Заметно ссутулившаяся, Сийюф выпрямилась, расправила плечи.

– Ты хочешь освобождения вашего кальда, чтобы спасти Вирон, уж это-то очевидно. Но мне до вашего Вирона дела нет.

– А вот мне есть… малость, – призналась Фиалка. – Вдобавок я жену его знаю.

– Вижу, ты думаешь, будто все пойдет по-старому, – подытожил Песок. – Они внизу, в подземельях, а мы наверху. Как бы не так! Помнишь, мы говорили, что кое в чем они заодно?

– Уверена: в том, что нам следует вернуться домой, – воспользовавшись недолгой паузой, предположила Абанча. – Знаешь, генералиссима, он, вероятно, прав.

– Я-то да, а вот ты – нет. Потому как они, все четверо, говорили, что назад отпустить вас не могут. Или не желают. Ну, для начала, им думается, что уйти вы не согласитесь.

На этом Песок вновь умолк, ожидая, что скажет Сийюф, однако Сийюф не проронила ни слова.

– И потому они думают: разберемся-ка с этим делом оперативно, изничтожим их – то есть вас, твое превосходительство – напрочь, пока к ним подкрепления из Тривиганта не подошли.

– А кальд, твое превосходительство, не стал бы так делать, – заявил Молот. – По-моему, не стал бы, нет. Сейчас они готовятся, снова собирают бойцов генералиссимы Мяты, разворачивают силы стражи, выдвигают на позиции армию. Кабы мы от своих не отстали, тоже были бы там. У тебя, может, день, может, два. Но если ты кальда отпустишь, он вентилек прикрутит.

– В мудрости тебе не откажешь, – признала Сийюф. – Согласна. Полковник Абанча, наш друг, кальд Шелк, у тебя? Доставь его ко мне, в Хузгадо, Особ святой жизни – Мрамор и этого, второго – тоже. Воздушный корабль Сабы еще не ушел?

– Боюсь, ушел еще час назад, генералиссима, – с искренним сожалением ответила Абанча. – Однако я свяжусь с генералом Сабой по стеклу и передам твою просьбу вернуться в Вирон.

Молот придвинулся ближе. Среди множества бархата, фарфора и полированного палисандра жесткие черты его лица и множество царапин на краске казались разительно неуместными.

– Просьбы нам не нужны. Нужен приказ. Прикажи им повернуть обратно!

– Не могу, – объяснила Сийюф. – Покинув Вирон, воздушный корабль перешел в подчинение военного министра Тривиганта… но, думаю, по моей просьбе она отправит его назад.

– Так свяжись с ней сейчас же. Объясни все!

– Тоже не могу. Смотритель, Абанча мне больше ни к чему. Что делать, ей известно.

Помолчав, Сийюф повернулась к Песку с Молотом.

– Абанча должна связаться с генералом Сабой, генерал Саба – с военным министром, а мне тем временем нужно подготовиться к отражению атаки… или к упреждающему удару. Посмотрим.

Лицо Абанчи померкло, сделалось серым.

– Я б помогла, если сумею, – негромко пробормотала Фиалка, – только…

– Ясное дело, Плутоний.

Взяв пулевое ружье на ремень, Песок наклонился, подхватил окаменевшую от изумления Сийюф за талию и головой вперед вскинул на широченное стальное плечо.

– Ты тоже с нами. Компанию ей составишь.

Сланец ухватил Фиалку за руку.

– Обмен так обмен, соображаешь? С тобой на одну голову больше выйдет. Главное, не бойся.

Устроившись со скрещенными ногами поверх одного из несуразных надувных мешков, служивших экипажу воздушного корабля матрасами, Шелк обнаружил, что, не вцепившись в шаткую, продуваемую сквозняками бамбуковую решетку, заменявшую пол, сидеть прямо практически невозможно.

– А ты на удивление бодр и весел, – невольно сглотнув, сказал он Чистику. – Нет слов, как я тобой восхищен. Бодрость духа… – Осекшись, он сглотнул снова. – Бодрость духа есть наш священный долг. Волю богов надлежит принимать с радостью, не… не…

– Да меня уже сколько раз наизнанку вывернуло, – откликнулся Чистик. – И всерьез, и всухую. Хуже было только под землей, после того как башкой приложился.

Летун озорно улыбнулся.

– Однако в то время я радостного согласия с пожеланиями Майнфрейма не слышал. Ругань мне не в новинку, а мой язык много выразительнее Общего, на котором мы говорим, но таких проклятий мне прежде слышать не доводилось.

– Не напоминай лишний раз, а? Не надо, – жалобно промычала лежавшая ничком за спиной Чистика Синель.

– Даже не думаю. Я говорю о ругани, а это – дело совсем другое. Скажи я на Общем Языке: чтоб у тебя волосы в причинных местах отросли длинней твоей лжи, а после их затянуло в мельничный жернов, выйдет всего лишь смешно. На родном моем языке те же слова воспарят к самому солнцу и ввергнут всех слушающих в трепет. Однако ругань Чистика, грандиозная, отвратительная, словно рождение демонов, оказалась для меня внове.

Шелк вымученно улыбнулся.

– Что ж, меня тоже мутило, и еще как. Особенно в той клетке, устрашающе раскачивавшейся на ветру, а тесно там было настолько, что я невольно перепачкал и себя самого, и Гиацинт, и патеру Ремору, причем они перенесли сие весьма стойко, благожелательно… сам не пойму, как не сгорел от стыда.

Гиацинт, улыбнувшись, села с ним рядом.

– Ну мне досталось не так уж много, а вот ему – полный ботинок! Если тебе полегче, обязательно осмотрись вокруг, не пожалеешь. Мне Кошак уже все, что смог, показал. Интересно – страсть!

– После… после.

Отыскав в кармане платок, Шелк утер нос.

– На Хузгадо не похоже совсем. Окна не зарешечены…

– Это точно, – подмигнул ей Чистик. – Хочешь, вылазь хоть сейчас.

– Я открыла одно, выглянула наружу. Ненадолго: холод там жуткий. Жаль, сквозь эту белую пленку почти ничего не видать.

– Это овечья кожа. Ее растягивают и скоблят, чтоб совсем тонкой стала, – пояснил Чистик. – А когда выскоблят, натирают салом, и тогда она дневной свет внутрь пропускает. В деревенских домах часто такое встретишь, потому что ее самому сделать проще простого, а стекло небось денег стоит. Еще она легче намного, а легкость веса тут, видишь ли, главное. Гляди, патера: этой громадине надо и пушки в воздух поднять, и те снаряды, которыми разнесли Аламбреру, и пищу с водой, и пальмовое масло для двигателей. Ну, стало быть, нам проще будет.

– Что проще?

Кошак уселся на пол так грузно, что Шелк испугался, как бы решетка не треснула под его тяжестью.

– К рукам ее прибрать, патера. Чего ради мы, по-твоему, здесь? Жаль только, Бонго с нами нет. Он бы тут трёхнулся от счастья.

– Это вы все трёхнулись, – простонала Синель, – и я с вами тоже.

– Брось, ничего сложного, – заверил ее Чистик. – Гляди, патера: после того как нас в городе на борт подняли, им, чтоб забрать тебя, на северо-восток пришлось повернуть, против ветра. И пошел корабль вот этак, вот этак… – Запнувшись, он подкрепил сказанное выразительным жестом. – Замутило нас всех – страшное дело. А вот теперь…

– Мне не стало, – поправил его Шкиехаан. – Я к капризам ветров привычен.

– И мне тоже, – добавила Гиацинт. – Меня не мутило нисколько.

– Так тебя с нами тогда и не было. Сейчас-то жить можно: ветер северный, а мы идем на юг. Потому и двигатели не особо шумят. Работают вполсилы.

– Мы над озером сейчас летим, – сообщила Гиацинт Шелку.

«Ах, если б воздушный корабль сейчас рухнул в воду», – с тоской подумал Шелк, однако вслух этой мысли высказывать не стал.

– Понимаешь, патера, какая штука: нам же сам Грозный Тартар эту деляну подносит на блюдечке. Нужен был кто-то тут, на борту? Пожалуйста! Помнишь, тот жирный советник обещался за месяц все провернуть? А я сказал: со мной лучшие воры в городе, мы быстрее управимся. Недели на две, а то и на три рассчитывал: надо же разжиться одежкой как у этих штурмовиков, ребят на борт поднять, чтоб они остальное провернули…

Подползший к собравшимся вокруг Шелка Паук, опустившись на бамбуковую решетку, покачал головой.

– У тебя лучше мысль есть? Ладно, козырно. Я ж не говорю, что лучше моей быть не может. Просто объясняю, как рассуждал. Вся пакость в том, что туда девок послать пришлось бы – по большей части, а то и одних только девок, а таких девок, чтоб не подвели, если тут, наверху, тарарам начнется, еще поди поищи.

Бледная, несмотря на загар, Синель с трудом села.

– Да нас укачало бы в лежку!

– Если тут, – начал Шелк, – действительно не обошлось без руки Тартара…

– Наверняка. Я ж говорю, что рассчитывал недели на три, а тот пузан, может, вообще на месяц. И тут вот он, Сверху, сказал: у нас, мол, на все про все от силы пара дней.

Шкиехаан кивнул.

– А Тартар услышал и думает: надо бы Чистику пособить. Улит, поди-ка скажи тривигантцам, что шайка Чистика в «Петухе» собирается! Там нас прищучили и сразу сюда. Сколько прошло времени? Дня одного не прошло! Вот вам и разница между богом и шпанюком вроде меня. Двадцать один к одному.

Все ненадолго умолкли. Какое-то время воцарившуюся тишину нарушали лишь доносившиеся издали разговоры других пленников, негромкий жалобный свист сквозняка в бамбуковой решетке, едва различимый ухом гул двигателей и сотня иных, анонимных скрипов да стонов.

– У них пулевые ружья, Чистик, – наконец сказал Шелк. – И, полагаю, иглострелы. А у вас… а у нас – ничего.

– Ошибаешься, патера. С нами Тартар. Погоди, скоро сам все увидишь.

Синель поднялась, слегка изумив оказавшегося у ее ног Шелка высотой роста.

– Ну вот, – сказала она, – кажется, полегчало. Ги, не покажешь мне, что тут да как? Любопытно бы поглядеть.

– Ясное дело. Вот погоди, как выглянешь наружу…

Шелк, собрав волю в кулак, тоже поднялся на ноги.

– Можно и мне с вами? Я постараюсь не… э-э…

Затрудняясь найти подходящее слово, он живо напомнил себе Ремору.

– Не сблевать? – подсказала Синель.

Гиацинт поддала ногой один из надувных мешков.

– Видишь их койки? Четыре ряда по двадцать пять штук в ряд. Значит, в этой гондоле должна помещаться сотня птероштурмовиков. Гондола – так называется штуковина, в которой мы все сидим. Мне Кошак объяснил.

Шелк кивнул.

– А вон там, под полом, пушки видны. Для них пол, наверное, нужен основательный, твердый, из железа или еще какого-нибудь металла. По три пушки с каждого борта, а стволы сквозь вон те дырки наружу торчат. Потому здесь и холод собачий: снизу, сквозь пол, дует.

Синель принялась возиться с рамой иллюминатора.

– Да как они открываются-то?

– Доски, – заметил Шелк, постучав согнутым пальцем о стенку.

– Синь, там оба штыря надо вытащить! Верно, стены из досок, выгнутых, как для лодки, только гораздо тоньше.

Сдвинув назад затянутую промасленным пергаментом раму, Синель негромко ахнула: за окном простиралось, тянулось вдаль что-то вроде заснеженной равнины под ярким, слепящим глаза солнцем.

– Впереди нашей еще гондола, – сообщила ей Гиацинт, – и позади две. Если голову высунешь, разглядишь. Никак не пойму, чего они просто одну большую, длинную не построили.

– Разломится, думаю, – рассеянно пояснил Шелк. – Должно быть, порой этот воздушный корабль изрядно сгибает ветром.

Последовав ее совету, он высунулся за окно, взглянул вверх, огляделся по сторонам. К его бедру прижалось соблазнительно теплое бедро Гиацинт, а его локоть каким-то образом нащупал ее грудь.

– Помнишь, как нас с пневмоглиссером в воздух подбросило? Я испугалась до смерти, а ты нисколечки не испугался! Здесь вроде как то же самое.

Шелк, изо всех сил противясь хлынувшим в голову мыслям, отодвинулся в сторону.

– Испугался, и еще как, – возразил он.

Слов Синели, подобно ему высунувшейся в иллюминатор, Шелк не расслышал.

– Наверное, оттого, что по ветру идем, – ответила Гиацинт. – Когда он сзади, его не чувствуешь.

Синель отступила от иллюминатора.

– И вправду, красиво, жуть как красиво, только озера почему-то не видно. Ты говорила, что мы над озером, но, наверное, туман густ чересчур. А я надеялась поглядеть на то самое место, святилище, куда нас с Чистиком занесло… – Вздохнув, она повернулась к Шелку. – Патера, а боги вот так же точно все видят?

– Нет, – ответил Шелк.

Сам он был твердо уверен: что бы ни говорили авгуры, боги, каким-то непостижимым образом заключенные в Майнфрейм, способны разглядывать круговорот только через Священные Окна, и…

Разом взмокшие, его ладони судорожно стиснули край открытого иллюминатора.

Через Окна, а также глазами тех, в кого вселяются, хотя Тартару, по словам Чистика, недоступно и это, ибо Сумрачный Тартар слеп, незряч от рождения…

Длинное солнце над снежной равниной тянулось от Майнфрейма к концу круговорота – в края немыслимые, невообразимые, хотя до другого конца круговорота уже рукой подать.

Через Священные Окна, глазами людей и, может статься, также через стекла. Нет, разумеется, и через стекла, когда будет на то их воля, поскольку Киприда явилась Шелку в стекле Орхидеи, а в стекле Гиацинт явила Священную Радугу, пока Гиацинт спала!

– Разве что Иносущий, – продолжил он, обращаясь к Синели. – По-моему, видеть круговорот таким образом способен лишь он один. Прочим богам, даже самому Пасу, подобное не под силу. Возможно, в этом-то вся и беда…

Шнурок, как всегда, как только потребуется побыстрее разуться, затянулся узлом, но Шелк сдернул ботинок с ноги, несмотря ни на что.

– Что ты делаешь? – удивилась Гиацинт.

– Стараюсь заслужить тебя.

Стащив чулки, Шелк запихал их в носки ботинок и с содроганием вспомнил студеные воды озера Лимна, не говоря уж о затопленных подземельях.

– Тебе не нужно меня заслуживать! Ты уже заслужил… а если и нет, я ничего от тебя не потребую!

Да, возможно он и добился ее, но вовсе не заслужил… однако объяснить это Шелк даже не надеялся.

– У озера мы с доктором Журавлем провели ночь в одной комнате. Об этом я, кажется, не рассказывал.

– Да мне плевать, чем вы с ним там занимались! Пустяки это все!

Воспоминания нахлынули буйной волной.

– Ничем таким, что ты имеешь в виду, мы не занимались. По-моему, он подобными наклонностями не обладал, а я не обладаю уж точно, хоть многим авгурам они и свойственны. Рассказывая, как ты просила его передать мне азот, он сказал нечто мной сразу же позабытое и вспомнившееся только сейчас. А сказал он: «Если ты рад этому, я тебя не виню. Сам в твоем возрасте скакал бы от радости до потолка».

– Знаешь, я его понимаю самое большее через раз, – пожаловалась Гиацинт Синели.

Синель заулыбалась от уха до уха.

– А у кого-нибудь получается лучше?

– Как минимум у одной особы – да. В тот вечер я смотрел за окно нашей комнаты точно так же, как мы с вами смотрели в этот проем…

Опершись ногой о нижний край рамы, Шелк выпрямился, встал во весь рост над бездной и ухватился за верхний край, чтоб не упасть.

– И опасался, что за мной явится стража.

Да, он боялся городской стражи и был готов бежать, выбравшись из окна на крышу «Ржавого фонаря», а чем рисковал? Сущими пустяками. В самом худшем случае – жизнью…

Дотянуться до крыши гондолы ему не удалось, но, к счастью, борт наклонялся внутрь, подобно бортам больших лодок.

Сейчас на кон поставлено гораздо, гораздо большее, поскольку вера Чистика может погубить их всех. Сколько птероштурмовиков на борту корабля? Сотня? Как минимум сотня, если не две…

Тем временем высунувшаяся наружу Гиацинт говорила, говорила что-то, но слов ее Шелк не расслышал, да и не желал слушать. Спустя еще пару секунд в левую лодыжку вцепилась чья-то рука – возможно, ее, возможно, Синели. Рассеянно отбрыкнувшись, Шелк высвободил ногу и замер в ожидании, приноравливаясь к легкой качке воздушного корабля.

Скорее всего, Чистик с приверженцами будут ждать, ждать своего часа, вероятно, до затени, если воздушный корабль не достигнет Тривиганта прежде, а после взломают люк, преграждающий путь к его тулову, вскарабкаются наверх по той веревочной лестнице, минуют вон тот едва различимый снизу парусиновый рукав и бросятся врукопашную, ломая шеи, выдавливая глаза…

Да, со следующим же креном. Ждать бессмысленно: Гиацинт наверняка уже позвала на помощь, и Чистик с Кошаком вот-вот втянут его за ноги внутрь.

Подпрыгнув, Шелк ухватился за край крыши гондолы и с величайшей радостью обнаружил, что ее кромка окаймлена невысоким порожком. Откуда-то из дальней дали донесся пронзительный визг. Подстегнутый им, Шелк отчаянно засучил ногами, изо всех сил упираясь в обшитый внахлест планками борт, и перебросил колено через порожек как раз в тот момент, когда крен воздушного корабля наиболее благоприятствовал его затее.

Еще усилие, и он наверху, лежит, распластавшись по ту сторону спасительного порожка, но в страхе не смея даже взглянуть на него.

Перевернувшись на спину, Шелк оказался еще полукубитом дальше от края, что было сил прижал к груди ладони и крепко зажмурился в попытке унять бешеное биение сердца.

Казалось, он вновь на стене, окружавшей имение Крови, с вмурованными в камень клинками мечей у плеча. Сходство разительное… вот только падение с той стены оставляло возможность выжить: по крайней мере, одно он пережил благополучно.

Сев, Шелк утер лицо подолом риз.

Отчего, отчего ему не хватило ума снять ризы и оставить их внизу, заодно с ботинками?! Ну да, в гондоле холодно, из иллюминатора вовсе веяло стужей, и он, изрядно озябший, даже не подумал о том, чтобы, расставшись с ризами, хоть немножко, самую малость уменьшить собственный вес… чему сейчас, кутаясь в теплую мягкую шерсть и размышляя, что делать дальше, радовался всем сердцем.

Встать, хотя, встав, можно и упасть…

Бормоча молитву Иносущему, Шелк поднялся на ноги.

Верх гондолы оказался плоской, безликой палубой, выкрашенной светлой охрой, а может, просто покрытой олифой. Поддерживали гондолу три пары канатов невиданной толщины, под углом уходивших вверх, вонзаясь в покрытое тканью тулово воздушного корабля. Впереди кверху, извиваясь, словно кишка, тянулся рукав из плотной парусины, а сзади, ближе к корме, обнаружился перехлестнутый накрест найтовами люк – люк, позволявший вернуться в гондолу снаружи и, разумеется, выбраться из гондолы наверх. При этой мысли Шелку снова представилась толпа, крадущаяся вперед, а после бросающаяся в жаркую рукопашную схватку, гибнущие дюжинами птероштурмовики, беспорядочная стрельба…

Вскоре, однако ж, череда отрывистых, резких приказов наведет в рядах атакованных должный порядок. К тому времени несколькие из виронцев завладеют оружием, убьют еще часть птероштурмовиков, но спустя минуту-другую их попросту перестреляют, а после перестреляют и всех остальных. Так погибнут Чистик, Синель и Кошак, а следом за ними и Бивень с Крапивой, и даже несчастная майтера Мрамор, ныне зовущая себя Моли, ну а затем, если им с Гиацинт не улыбнется немыслимая, невероятная удача…

– Привет, Шелк.

Шелк, вздрогнув, обернулся назад. Посреди палубы, обхватив костлявыми руками колени, сидела Мукор. Негромкий вскрик, вырвавшийся из его горла, отозвался болью в глубине простреленной груди.

– Привет, Шелк, – повторила Мукор.

– При…вет, – кое-как, с запинкой выдавил Шелк. – Я и забыл, что ты на такое способна, хотя сам видел, как ты сидела на воде там, в подземельях… а зря.

Мукор обнажила пожелтевшие зубы.

– Зеркала лучше. С зеркалами страшнее выходит, а так – чего ж страшного, правда? Я просто здесь, вот и все.

– Однако твой голос за спиной изрядно меня напугал, – признался Шелк и, радуясь представившейся возможности сесть, тоже опустился на палубу.

– Я не хотела. Хотела только поговорить с тобой, но не там, где так много народу.

Шелк согласно кивнул.

– Да уж… представляю, какой бы шум внизу поднялся.

– Ты ведь беспокоился, как я там, когда почти все разошлись кто куда. Недавно ко мне дедушка заглянул, проверить, все ли у меня в порядке, а сейчас за мной один старикан с женщиной жутко толстой присматривают. Еще дедушка спрашивал, куда подевались бабушка с тем маленьким авгуром, и я ему все рассказала.

«Дедушка»… ну это, очевидно, Молот.

Вновь кивнув, Шелк улыбнулся.

– А «старикан» носит бороду и постоянно скачет?

– Да. Небольшую такую бородку.

В таком случае речь не о Его Высокомудрии, а о Меченосе, а жутко толстая женщина – несомненно, его подруга либо служанка…

– А я как раз суп ела.

– Прекрасно! Рад, весьма рад слышать! Вот что, Мукор: ты ведь вселялась в генерала Сабу, а значит, можешь сказать мне кое-что очень и очень важное. Когда она рассчитывает прибыть в Тривигант?

– Этой ночью.

Шелк вновь кивнул, всем сердцем надеясь, что кивок выглядит ободряющим.

– Вскоре после затени или как?

– Около полуночи. Дальше эта штуковина остановится в небе над городом, а утром вас спустят вниз.

– Благодарю тебя. Видишь ли, Чистик намерен захватить этот корабль и лететь на нем в Майнфрейм.

Мукор просияла от радости.

– Этого я не знала.

– Только у него ничего не получится. Его убьют, а вместе с ним погибнут многие из тех, кто мне по сердцу. Единственный выход, пришедший мне в…

Услышав донесшиеся спереди голоса, Шелк умолк и прислушался.

– Это там, – пояснила Мукор, оглянувшись назад, в сторону парусинового рукава.

– В гондолу спускаются? Нас не услышат?

– Нет.

Однако Шелк предпочел помолчать, пока не дождался стука распахнутой крышки люка.

– Что им нужно?

– Не знаю.

Указательный палец Шелка вновь зажил собственной жизнью, принялся вычерчивать кружки на щеке.

– Будь добра, постарайся узнать, сразу же, как оставишь меня. Возможно, это тоже вопрос немалой важности, и я буду очень, очень тебе благодарен.

– Ладно, попробую.

– Спасибо! И еще одно: ты умеешь летать. О чем сама сообщила мне под землей, в том громадном зале, где хранятся спящие. Быть может, ты успела осмотреть весь корабль снизу доверху?

– Почти весь, Шелк.

– Понятно. Сколько я ни раздумывал, как удержать Чистика от самоубийственной попытки его захвата, мне пришло в голову лишь одно: каким-то образом привести воздушный корабль в негодность… ради чего я и поднялся сюда. Ты можешь подсказать, как это лучше сделать. Вскоре я попробую распороть по шву вон тот рукав и вскарабкаться наверх.

– Там, наверху, штурмовик.

– Часовой? Понятно… ну все равно. Мне еще нужно придумать, как распороть шов. Отчего я, глупец, не удосужился заказать новые очки? Мог бы сейчас разбить их и рассечь нитки осколком линзы. Однако, Мукор… – Сделав паузу, Шелк заговорил как можно серьезнее, дабы подчеркнуть важность просьбы. – Однако ты предоставила мне другую возможность. Пусть временную, но стоящую. Не согласишься ли ты вновь овладеть генералом Сабой?

Мукор не ответила ни слова. Казалось, секунды тянутся, ползут одна за другой, точно улитки, и, наконец, Шелк догадался: она просто не понимает, о ком речь.

– Изрядно толстая женщина, – начал он, но тут же сообразил, что так Мукор наверняка перепутает генерала с толстухой, подысканной Меченосом для присмотра за ней. – Та самая, которую ты напугала во Дворце Кальда. Она даже кофе свой расплескала, помнишь? Еще ты говорила со мной, вселившись в нее, перед тем как нас с Гиацинт отправили в ту клетку.

– А, эта!

– Зовут ее генерал Саба. Воздушным кораблем командует она. Мне нужно, чтоб ты, снова вселившись в нее, заставила ее повернуть к востоку. Пока корабль идет на восток, Чистик…

Мукор начала бледнеть, будто растворяясь в воздухе. Секунду-другую ее призрачный, наподобие зеленоватой ряби на глади пруда, образ парил над палубой, а затем он исчез окончательно, и Шелк остался один.

Проклиная собственную бестолковость, он поднялся на ноги. Мукор следовало задать еще с полдюжины – да нет, восемь, а то и десять вопросов, если не больше! Что происходит в Вироне? Жива ли майтера Мята? Что замышляет Сийюф? Увы, ответы ускользнули, растворились в сказочном городе утраченных возможностей без следа.

С этими мыслями Шелк подошел к рукаву и осмотрел его. Вопреки его опасениям, парусина оказалась довольно тонкой, однако прочной, почти новой на вид. В карманах лежали только четки да носовой платок – единственное, что схватившие его позволили сохранить при себе. Поразмыслив, Шелк попробовал вспороть парусину отсоединенным от пустотелого креста Паса лучом, но самый острый его уголок лишь беспомощно скользил по поверхности ткани. Проклятие… отчего он, подобно многим, не завел привычки носить с собой небольшой нож как раз для подобных случаев? Впрочем, если бы и завел, нож, вероятнее всего, отняли бы вместе со всем остальным…

А если б даже не отняли, там, наверху, у трапа стоит часовой. Пусть даже ему удастся проделать в парусине дыру и расширить ее настолько, чтоб пролезть внутрь, часовой почти наверняка схватит, а то и застрелит его, стоит только высунуться из рукава. Вне всяких сомнений, Саба опасается, что пленникам придет в голову взломать один из люков, однако трап, пусть даже охраняемый единственным птероштурмовиком, неприступен, пока у часового не кончатся боеприпасы, а ведь остальные, услышав стрельбу, придут часовому на помощь задолго до этого. Да, люками пленники Сабы до сих пор не воспользовались… однако логика Сабы сковывала его, Шелка, по рукам и ногам, точно он – всего-навсего один из ее объектов.

Покачав головой, он пересек палубу и подошел к ближайшему канату. Свитый из множества жил, канат не уступал толщиной юному деревцу, а грубостью – коре едва ли не всех деревьев вообще. Однако самым примечательным оказалось другое: продетый сквозь исполинских размеров рым-болт, канат в значительной мере отклонялся от вертикали.

Сняв ризы, Шелк перекинул их через плечо и затянул узлом у пояса. Едва завершив молитву и начав подъем, он обнаружил, что карабкаться вверх относительно просто: мальчишкой ему доводилось одолевать шесты и деревья намного сложнее. Тут главное – сосредоточиться только на канате и не забыться, не бросить взгляд вниз, в сторону невероятно далекой равнины из снежно-белых облаков.

Ну что ж, хвастался перед Бивнем мастерством в лазаньи, признавая первенство только за обезьянами, – пришла пора оправдывать похвальбу!

Помнится, Кошак скучал по обществу дрессированного бабуина… а что бы подумал Бонго, увидев, как он, стуча зубами, цепляется за канат взмокшими от страха ладонями? Интересно, умеют ли бабуины смеяться?

Между тем воздушный корабль словно бы принял немного левее. Взгляд вниз – верная гибель, но если взглянуть вверх?..

Рокот двигателей сделался громче. Да, разумеется, теперь они несколько ближе, но обольщаться не стоит: вскарабкался он не так уж и высоко.

Продольная ось воздушного корабля, держащего курс к югу, неизбежно должна пересекать огромный золотой стержень солнца поперек. Если, рискнув (хотя тут риск не слишком велик) оторвать взгляд от троса, взглянуть вверх, солнце наверняка покажется вон там, чуть в стороне от громадного корпуса, к которому подвешена гондола…

Ненадолго остановившись, чтобы дать отдых ноющим мышцам бедер, Шелк поднял взгляд. В каком-то десятке кубитов над головой канат уходил в чудовищное чрево основной части воздушного корабля, а чуть выше, в проеме, виднелась балка, к которой он был прикреплен.

– Врозь, крыса вица, мне плащ!

– Клещ?! – Сморгнув слезы, Гиацинт уставилась на крохотного катахреста во все глаза. – Клещ, как ты, скажи на милость…

Чистик вручил зверька ей.

– В окно влез, а, шпанюк мелкий? Экий фартовый кот-форточник, а?

– Лещ с коза: крыса вица пут? – объяснил Клещ. – А Листик с коза: пут, пут! А Лещ… грянь псиц!

– Глянь, девочка! – Малыша-катахреста летящий впереди Шелка Орев внимания не удостоил. – Глянь, Чистик!

Чистик в изумлении выругался. Гиацинт, уронив приземлившегося на лапы Клеща, бросилась к Шелку в объятия.

Далекий предостерегающий вопль Бивня не значил для Шелка, забывшегося в наслаждении поцелуем настолько, что он почти не чувствовал ни правой ноги Гиацинт, обвившей его левую, ни ее чресл, трущихся о его чресла, ровным счетом ничего.

– И чего? – откликнулся откуда-то с Восточного полюса Чистик. – Идут, и пускай идут!

Спустя целую вечность в царстве любви кто-то настойчиво постучал по плечу Шелка, и Гиацинт тут же подалась назад.

– Кальд Шелк?

Резкий голос принадлежал сухопарой, жестколицей, лет сорока с небольшим тривигантке в офицерских чинах. Обернувшись, Шелк озадаченно заморгал: определенно, он знает ее… но откуда?

– Ты – кальд Шелк. Давай не будем напрасно тратить время на отговорки.

– Да, это я.

Еще секунда, и мозаика воспоминаний наконец-то сложилась в нечто цельное: рука с бокалом вина; прямая, словно ствол пулевого ружья, спина…

– Майор Хадале, это моя жена, Гиацинт. Гиацинт, дорогая, позволь представить тебе майора Хадале, одну из самых доверенных офицеров генерала Сабы. Любезно составившую мне компанию за ужином в фельксицу, как раз перед нашим воссоединением.

Орев настороженно смерил Хадале взглядом.

– Девочка… Хор-рошая?

Майор повернулась к лейтенанту, державшейся от нее справа.

– Значит, ты заходила за ним сюда час назад и не нашла его?

Застывшее, точно камень, лицо лейтенанта даже не дрогнуло.

– Так точно, твое превосходительство. Его здесь не оказалось. Внешность его мне известна. Я осмотрела всех пленных в гондоле, однако его не нашла.

Хадале взглянула на штурмовика с пулевым ружьем.

– Давно ли ты на посту?

– Позволь, – начал Шелк, – я все…

– Минуту. Давно ли ты на посту, Матар?

Караульная вытянулась в струнку.

– Отстояла почти всю вахту, твое превосходительство!

Тем временем Чистик что-то шепнул Шелку на ухо, но Шелк, если и расслышал сказанное, не повел в ответ даже бровью.

– Сейчас ты спросишь ее, не покидал ли кто-либо этой гондолы, – заговорил он, обращаясь к Хадале. – Она ответит «нет», после чего, полагаю, вы с лейтенантом обвините ее во лжи. Не могли бы мы…

– Перед тем как спуститься сюда, я спросила, не видела ли она кого-нибудь, – перебила его Хадале. – Она ответила: да, видела виронского священнослужителя, спустившегося в гондолу и имевшего при себе приказ генерала Сабы, позволявший туда пройти. Все верно, Матар?

– Так точно, твое превосходительство.

Шелк выудил из кармана сложенный лист бумаги.

– Вот он. Желаешь взглянуть?

– Нет! – в гневе прорычала Хадале, выхватив у него бумагу. – Я желаю оставить его у себя. И оставлю. Сейчас ты, кальд, аккуратно напомнил мне, что я была твоей гостьей. Что ты радушно встретил меня и на славу угостил. И это ставит меня в весьма неловкое положение…

Запнувшись, она обвела взглядом собравшуюся вокруг толпу.

– Прочь отсюда! Всем до единого отойти в дальнюю часть гондолы!

Чистик с улыбкой покачал головой. Шкиехаан потянул Шелка за рукав риз.

– Думаешь, время? Если нет, останови их.

– Разумеется, ты совершенно прав. – Шелк вскинул руки над головой. – Чистик! Слушайте все! Ступайте туда. Да, вы весьма отважны, а их всего трое, но на борту по меньшей мере еще сотня бойцов!

С этим он взял Гиацинт за руку.

– Пр-рочь! – поддержал его Орев.

– Слышали, что говорит птица? – сухо, строго, точно наставница, призывающая класс к порядку, прибавила майтера Мрамор. – Ночные клушицы посвящены самому Тартару! Верьте в Тартара!

– А я говорю от имени богов, – объявил Наковальня, поднявшись на цыпочки и величаво воздев кверху руки. – Повиновение кальду, избранному для всех нас бессмертными богами!

– Благодарю тебя, – кивнул Шелк крохотному летуну. – Благодарю тебя от всего сердца. И тебя, Моли. И тебя, твое Высокопреосвященство.

Хадале испустила усталый вздох, весьма схожий с вздохами майтеры Мрамор.

– А я благодарю тебя, кальд. Конечно, им своего не добиться, но сколько крови бы пролилось! Клянусь Разящей Сфингой, не нравится мне это все! Еще несколько дней назад мы поднимали бокалы за одним столом…

– Мне все это нравится еще меньше, – ответил Шелк. – Предлагаю решить дело миром. Могу я поговорить с генералом Сабой?

Хадале отрицательно покачала головой.

– Лейтенант! Возьми Матар, отправляйся туда и глаз не спускай с этих людей. В случае нападения стреляйте.

Шелк проводил обеих задумчивым взглядом.

– Полагаю, на твоем корабле непременно найдется стекло. Если уж мне отказано в разговоре с генералом Сабой, могу я, воспользовавшись им, связаться с вашей генералиссимой?

– Нет. – Сделав паузу, Хадале прислушалась. – Мы только что потеряли двигатель.

– Уже второй, – сообщила ей Гиацинт. – Я ж слышала, как Чистик шепнул мужу, что один застопорился, вот и слежу за ними с тех самых пор.

– Чистик – это тот, кто говорил с нами, со мной и с моей женой, во время твоего прихода, – пояснил Шелк. – Прошу прощения, мне следовало вас познакомить.

– Мне нужно в рубку: там небось с ума сходят. Скажи, кальд, это твоих рук дело?

– Человек… Хор-роший! – заверил Орев Хадале. – Шелк… Хор-роший!

Взгляд, брошенный на него Хадале, изжарил бы не то что птицу – целого быка.

– Твоя птица – пророк Тартара, и если она называет тебя человеком хорошим, это решает дело? Разве тебе неизвестно, что многие из нас не верят в Тартара, кальд? У нас есть фракция, признающая истинной великой богиней лишь Сфингу, а Паса с прочими считающая всего лишь легендой. Знал бы ты, сколькие с ними согласны!

Кивнув, Шелк взглянул в сторону трапа, свисавшего с потолка за ее спиной.

– Что ж, я их вполне понимаю: несомненно, все это куда ближе к истине, чем многие из наших верований. Могу ли я высказать предложение, майор?

– У меня имеется собственное, но давай начнем с твоего. Что предлагаешь ты?

Шелк показал ей раскрытые ладони.

– Мы безоружны. Если угодно, можешь нас обыскать, а нападать на вас мы не станем, в чем готовы поклясться хоть Сфингой, хоть любым иным божеством по твоему выбору. Даже если ты отдашь Гиацинт или мне иглострел – хотя ни о чем подобном я, разумеется, не прошу – мы не обратим его против тебя. Ну а предлагаю я вместе отправиться туда, откуда управляют вашим воздушным кораблем. Туда, где у него румпель, штурвал… или как его там. Не это ли место у вас называется рубкой?

Хадале кивнула, с нескрываемым подозрением глядя ему в глаза.

– Во-первых, оттого, что нам любопытно взглянуть на нее… согласен, причина эгоистическая, но любопытство – не столь уж страшный порок. Во-вторых, по-моему, там ты гораздо нужнее, да и самой тебе не терпится отправиться туда, а поговорить там можно ничуть не хуже, чем здесь. В-третьих…

Хадале указала в сторону свисающего из люка трапа.

– Достаточно. Ладно, идем. Вы оба первыми. Держитесь впереди.

– Итак, – заговорила Сийюф, устроившись в деревянном кресле, предложенном круглолицым незнакомцем, – теперь между нами война? Надеюсь, ты проигрываешь, генералиссима Мята.

Не проявляя видимого любопытства, она окинула пристальным, изучающим взглядом спартанскую обстановку комнаты, испятнанный снегом плац и мрачное свинцово-серое небо за окнами.

Оозик, тоже усевшись, кивнул.

– Именно этот вопрос мы и собирались обсудить, генералиссима. События застали нас врасплох.

– Около часа назад Тривигант объявил Вирону войну, – отрывисто сообщила майтера Мята, – и мы полагаем себя обязанными объяснить тебе создавшееся положение. Наш кальд считает, что жизни собственных бойцов не волнуют тебя совершенно. Я это слышала от него самого. Занимающаяся делом чужим, незнакомым, я думаю, что он ошибается. Если нет, эти переговоры, во всяком случае, не принесут вреда. Если да… – Майтера Мята мечтательно улыбнулась. – Если да, вполне могут принести кое-какую пользу. Скажи, дороги ли тебе жизни твоих подначальных?

Эполеты Сийюф самую малость, едва заметно приподнялись и опустились вновь.

– Ценны – безусловно. Дороги… вот это, думаю, еще следует обсудить. Известно ли тебе, Мята, как мне хотелось с тобой встретиться? Сообщили ли тебе об этом? Не для Бизона ли приготовлено одно из свободных кресел? Ему это известно точно.

– И мне тоже! – раздался еще один, новый голос со стороны дверей. – Ручаюсь чем хочешь, дражайшая моя юная генералиссима! Знала бы ты, сколько раз она выражала сие желание!

Сийюф обернулась к вошедшему в комнату толстяку.

– Тебя я знаю. Видела на портретах. Ты – Потто из Аюнтамьенто, желающего войны с нашим городом. Раз между нами война, вы, видимо, победили.

Уселся Потто с опаской, явно не доверяя прочности кресла.

– Ах, если б одно ее объявление решало все дело!..

– Я – советник Тритон, – представился круглолицый незнакомец, вошедший следом за ним, протянув Сийюф руку. – В Аюнтамьенто совсем недавно.

Рукопожатием Сийюф не пренебрегла.

– А я – Сийюф, ваша пленница.

– Надеюсь, обращаются с тобой как подобает?

Потто тоненько захихикал.

– До сих пор с ней, кузен, обращались весьма недурно. Кстати, раз уж ты теперь советник, произвожу тебя в нареченные кузены. Не возражаешь?

Оозик звучно откашлялся.

– Вероятно, мне следует обрисовать положение дел целиком, генералиссима.

– К чему? Вы говорите, между нами война. Я вам верю. А потому назову имя и звание. Только имя и звание, и больше никаких сведений. Желаете обменять меня? Согласна.

– Желаем, и даже очень, – подтвердила майтера Мята.

– Тогда после я буду драться с вами. Жаль, но придется. Заставить меня отвечать на ваши вопросы вы не можете…

Потто вновь захихикал.

– А я точно так же не могу заставить вас отвечать на мои. Но один все же задам. Скажи, Мята, вы будете драться со мной заодно или продолжив драться между собой? Ответ пригодится и мне, и моей орде, когда я вернусь к ней.

– Вирон вновь един. Такова была заветная мечта нашего кальда, и я с радостью сообщаю, что мы претворили ее в жизнь.

Потто затрясся от смеха.

– Вот погодите, узнает он, что мы на одной стороне!.. Ох, погляжу я на него, ох, погляжу, как он такое примет!

– Засияет от радости. Знал бы ты его так же хорошо, как я, не сомневался бы ни минуты, – откликнулась майтера Мята и вновь обратилась к Сийюф. – Позволь, я кое-что объясню, поскольку все дело зависит от того, чтоб ты вполне понимала, с чем придется столкнуться твоим бойцам. Мы не только примирились между собой, но дали городу новую власть. Наш договор основан на двух положениях. Во-первых, управлять городом надлежит согласно Хартии – то есть в городе должен быть кальд и Аюнтамьенто. По обоюдному согласию сторон, кальд Шелк…

– Мой пленник, – перебила ее Сийюф.

– Вряд ли, – подавшись вперед и опершись локтями о стол из сосновых досок, загремел Оозик. – Возможно – возможно! – он пленник вашего города. У нас достоверных вестей о нем пока нет. Это и есть один из вопросов, которые нам надлежит обсудить.

Сийюф перевела взгляд на майтеру Мяту.

– Ты начала рассказ о Хартии вашего города, однако этот человек тебя перебил. Продолжай. Все это весьма интересно.

– По-моему, все это жизненно важно. Дабы заручиться благоволением богов, нам надлежит править согласно дарованной ими Хартии. К чему мы стремились с самого начала и вот, преуспели.

– Я бы спросила, кто возглавляет ваше правительство, но ты говоришь, это Шелк, а его здесь нет. Кто из вас командир? Ты?

Майтера Мята отрицательно покачала головой.

– В военных делах я подчиняюсь генералиссимо Оозику. В делах гражданских – советнику Потто, секретарю Аюнтамьенто.

– В таком случае ты здесь ни к чему, – рассудила Сийюф и повернулась к Тритону. – Ты, полагаю, тоже. Однако оба вы сидите за этим столом, а еще одно место свободно. Очевидно, вы переняли наш обычай, велящий каждому приводить с собой подчиненного? В этом и состоит нужное мне объяснение? Ты с Потто, Мята с Оозиком, а со мной… вероятно, Фиалка? Должна сказать, мне в это верится плохо.

– Я – так, для начала, – ответил Тритон. – В курс дел вхожу: я же тут новенький.

В его тоне слышалось все, что угодно, но только не скромность.

– А я здесь, поскольку мы посчитали, что ты, возможно, прислушаешься к словам женщины, тогда как слова мужчин можешь и пропустить мимо ушей, – объяснила майтера Мята.

– Ты сметливее всех, кого я только знаю, – пророкотал Оозик, – и присутствуешь здесь, потому что с тобой мы вернее всего добьемся успеха.

– И заодно чтобы я не прикончил его под шумок, – заговорщически добавил Потто.

– Это он шутит, – заверил Сийюф Тритон.

– Шутит? А жаль. Значит, ты – новый советник? Где же тебя отыскали?

– В Хузгадо, – ответила за Тритона майтера Мята. – Советник Тритон служил там комиссаром, ведал закупкой припасов для стражи кальда, выплатами жалованья и так далее… – Вздохнув, она ненадолго умолкла. – В самом начале, когда Эхидна объявила меня своим мечом, я думала, что от нас потребуется только драться. Но довольно скоро поняла: сражения – лишь меньшая и в некоторых отношениях самая простая часть дела.

Сийюф с улыбкой кивнула.

– Главное зачастую совсем в другом. В добывании припасов для тех, кто в них нуждается – и не только патронов, но провианта, тюфяков, теплой одежды… но ладно. Как бы там ни было, частью нашего соглашения стало признание обеими сторонами, что без Аюнтамьенто, согласно Хартии, не обойтись.

Потто, не поднимаясь с кресла, отвесил ей поклон.

– Но не просто без Аюнтамьенто – без Аюнтамьенто, избранного большинством голосов, с полным составом советников. Возможности устроить выборы мы в сложившемся положении лишены, и посему пообещали провести их по истечении года мирного времени. До тех пор службу продолжат нынешние советники под началом советника Потто в должности секретаря. Новые будут по мере надобности назначаться кальдом, а в его отсутствие – коллегией его доверенных лиц. Состоит она из действующих членов Аюнтамьенто, включая теперь и советника Тритона, а также генералиссимо Оозика, Его Высокомудрия и меня. Мне хотелось видеть среди советников женщину…

– Но из этого ничего не выйдет, – вставила Сийюф, – они же все – мужчины.

– И потому мы назначили в Аюнтамьенто Калужницу. Сейчас ее нет здесь лишь потому, что она в отлучке, объясняет все это горожанам. Мне казалось, нам очень нужна… – Запнувшись, майтера Мята задумалась, как лучше выразиться. – Заурядная женщина незаурядных способностей. Калужница из семьи бедняков, однако сумела самостоятельно, на пустом месте создать извозчичий двор, а значит, руководство ей не в новинку. Кроме того, она – отважнейшая из виронок…

– По-моему, генералиссима, в этом с тобой многие не согласятся, – негромко пробормотал Оозик.

– Словом, Калужница возьмет на себя горожан, а Тритон – Хузгадо, – отмахнувшись от комплимента, подытожила майтера Мята.

– И вот с такими-то, как они, вы приготовились выступить против меня, – задумчиво протянула Сийюф, – однако я не у дел. Прискорбно. Думаю, я вас побью. Побьет ли вас моя генерал Рима? Не знаю. Офицер она дельный, но… Ты спрашивала о любви к моей орде. Зачем?

– В надежде, что тебе захочется сберечь ее, – ответил Оозик, – не меньше, чем мне хочется сберечь стражу. Стычки уже налицо, а если мы начнем драться всерьез, твоя орда поляжет целиком, а мою стражу ждут серьезные потери.

– Не говоря уж о том, что станется с нашим городом, – добавила майтера Мята.

Оозик согласно кивнул.

– Мы желаем победы. Жизнь ставит выше победы только трус.

Майтера Мята хотела было что-то сказать, но Оозик остановил ее, подняв кверху ладонь.

– Уверен, генерал Рима – офицер толковый. Ты не из тех, кто удовольствуется чем-либо меньшим. Однако между толковым офицером и выдающимся командиром – целая пропасть. Подчиненные чувствуют разницу сразу же, а горожане – почти сразу. Заметь, я не спрашиваю, заботит ли тебя судьба твоих бойцов. Мы с тобой слишком схожи – настолько схожи, что в каждом твоем слове мне слышится собственный голос. Ты жаждешь победы и прекрасно, не хуже меня, понимаешь, что с куда большей вероятностью победишь, командуя своими силами сама. Разве ты не согласна, что любой…

– Подданный рани, – вставил Потто.

– Что любой житель вашего города, – продолжил Оозик, – препятствующий тебе вернуться в строй, совершит акт измены? Вопрос вовсе не праздный.

– Думаешь, этому кто-то препятствует? Хотелось бы знать, кто.

Небольшое, однако отнюдь не невзрачное лицо майтеры Мяты засияло решимостью, внутренней силой.

– Позволь мне! Ты, Сийюф, хочешь сразиться со мной, так как многое обо мне слышала. Я биться с тобой не хочу. Не хочу совершенно. Я хочу мира. Хочу покончить с этой дурацкой бойней, дабы жители нашего и вашего городов вернулись к естественной жизни. Но после того как ваши шпионы попытались нас захватить, сделалось очевидно: пока кальд Шелк в ваших руках, о мире не может быть даже речи. Смею надеяться, ты это понимаешь, иначе все разговоры бессмысленны.

– Я тоже пленница, – напомнила Сийюф, коснувшись собственной груди.

– Именно! Ты сберегла мне немало времени. Мы захватили тебя, однако суть в том, что ты нам ни к чему, поскольку ваш город готов отбить тебя силой оружия. Очевидно, самое разумное – обменять тебя на нашего кальда. После этого примирение станет возможным, однако, если восстановить мир не удастся, нам с тобой придется сражаться, чего тебе и хотелось бы. Далее, если…

Сийюф вскинула кверху ладонь. В быстроте и уверенности ее жеста чувствовалась давняя привычка к немедленному повиновению.

– Я обещала вашему Песку освободить Наковальню, человека святой жизни, а еще Мрамор. Мрамор – твоя подруга?

– Да, так и есть.

Майтера Мята бросила взгляд на Оозика, однако Оозик молчал.

– И ты обманула сержанта Песка с капралом Молотом, причем намеренно. Обещала освободить пленников, зная, что оба уже на борту воздушного корабля.

– А вот за это я, пожалуй, вызову тебя на поединок, как только стану свободна. Да, Мята, вызову непременно. Поскольку ничего не знала. Если б тебе довелось иметь дело с Сабой и ее воздушным кораблем так же часто, как мне, ты убедилась бы: то, что должно произойти в ростень, может не произойти ни к полудню, ни до конца дня, ни даже назавтра. Отпустите меня. Я верну их и освобожу. И кальда Шелка тоже.

Майтера Мята, поджав губы, пристально взглянула в ее глаза.

– Хорошо, принимается. Приношу извинения.

Потто захихикал.

– Но неужели тебя не тревожит, что ваш воздушный корабль, похоже, еще не достиг Тривиганта?

Сийюф отрицательно покачала головой.

– Прибудет ночью, а может, к утру.

– А если я скажу «завтра после полудня», генералиссима? – загремел Оозик. – Готов ручаться, глубина твоих познаний – притворство чистой воды! Завтра после полудня!

– Возможно, – пожав плечами, согласилась Сийюф. – Возможно, ты прав.

– В таком случае вот тебе еще одно предположение: не раньше затени ближайшей фэалицы. Что ты скажешь на это?

– Что ты глупец. За это время воздушный корабль успеет дойти до Тривиганта и вернуться сюда.

– Вот именно, – буркнул Оозик, накручивая на палец убеленный сединой кончик уса. – Мы связались с Тривигантом по стеклу, генералиссима. Имели разговор с вашим военным министром. Объяснили, как обстоят дела, и предложили обменять тебя на кальда Шелка.

– И они отказались, – объявил Тритон. – Клянусь Сциллой, даже слышать об этом не пожелали! Прокомментируй сие, будь добра.

– Я предложу нечто лучшее. Позвольте мне поговорить с ней.

Потто, захохотав в голос, хлопнул себя по бедру.

– Нет, это уж слишком! Ну и потеха… а ты, дражайшая моя юная генералиссима, даже не улыбнешься. Как тебе только удается… – Махнув рукой, он повернулся к Сийюф, отделенной от него пустующим креслом. – Ты уже говорила с ней, и много ли вышло толку?

– Я – нет. Вероятно, Абанча от моего имени.

– Мы думаем, все дело в политике, – сообщила майтера Мята. – «Мы» – то есть генералиссимо Оозик и я. Во внутренней политике вашего города. Посему сейчас нам очень не помешало бы подтверждение нашей правоты, не говоря уж о советах, что с этим делать.

– Если вы правы…

Нахмурившись, Сийюф вновь пожала плечами.

– Междоусобицы имеются всюду, генералиссима, – пробормотал Оозик, – причем в каждом городе свои.

– Да. В моем тоже. Наша военный министр… ее имени ты не назвал. Кто это? Лийам? Шрам вот здесь? – уточнила Сийюф, коснувшись пальцем верхней губы.

Тритон с майтерой Мятой кивнули.

– Это невозможно. Политика в моем городе, как сказал ваш генералиссимо, имеется. Междоусобицы, интриги, вражда. Все это – в избытке. Но Лийам ко мне ближе всех. Мое поражение – ее поражение, понимаете? Будет стоить ей министерского кресла, а может, и головы.

Оозик, сощурившись, смерил Сийюф пристальным взглядом.

– То есть предать тебя, генералиссима, она не может?

– Нет, разве что вздумает предать саму себя!

– А что я говорил! А что я говорил! – сладким голоском пропел Потто.

– Он полагает, что ваш воздушный корабль потерпел крушение или каким-то образом сбился с курса, – без тени улыбки пояснила майтера Мята. – Естественно, в Тривиганте этого не признали, отчего мы с генералиссимо и решили, что там скорее затеяли какую-то игру, пусть даже советник Потто получил донесение, косвенно подтверждающее исчезновение корабля. Похоже, прав оказался он, а не мы, и это крайне, крайне прискорбно.

– Однако тебя мы все равно отпустим, – утешил Сийюф Потто. – Как мило с нашей стороны, правда? – Вскочив с кресла, он шагнул к двери. – Эй, там, впускайте! Пора!

Вошедшая в отворенную кем-то из солдат дверь Фиалка – Фиалка об руку с еще одной, второй Сийюф – уставилась на первую с разинутым в изумлении ртом.

– Тебе, дражайшая моя юная потаскушка, придется отправиться восвояси, – сказал ей Потто. – Нам ты уже не нужна, хотя многие, вне всяких сомнений, жаждут с тобою встретиться. Присаживайся, генералиссима, подожди полминутки – я мигом.

– Мне? Сесть рядом с этой био? – осведомилась вторая Сийюф. – Вот еще! Кажется, ты говорил, что отправишь меня к моей орде. Когда?

– Сейчас ты сбежишь, – объяснил Тритон первой Сийюф. – Вернее, не ты, а она.

– Куда ни кинь, везде колдовство, – посетовала Хадале, рухнув в одно из обтянутых черной кожей пилотских кресел. – И в вашем городе, а теперь, стоило тебе появиться здесь, и у меня на борту. У нас на родине говорят, вы – колдуны поголовно, но я не верила. Все россказни на три делила, а должна была не делить – умножать. Ты – колдун, кальд. Сказала бы, главный в городе, если б не знакомство с тем стариком, сидевшим между нашей генералиссимой и генералом Сабой.

– Это она о Его Высокомудрии, – пояснил Шелк Гиацинт, в благоговейном восторге глядя разом на все вокруг. – Надо же… будто в зимнем саду…

– Сквер-рная штука! – каркнул Орев.

– И псиц – грянь, грянь! – встрепенувшись в руках Гиацинт, пискнул Клещ.

Хадале угрюмо, исподлобья бросила взгляд в ближайший стеклянный прямоугольник, на расступившиеся облака и каменистый песчаный ландшафт далеко внизу.

– Третий двигатель отказал. Чего ты добиваешься? Капитуляции? Скорее уж я пристрелю тебя и попытаю счастья в пустыне.

– Тогда нам она ни к чему, – объявила Гиацинт.

– Она нам в любом случае ни к чему, – поправил ее Шелк, – а я вовсе не колдун. Откровенно говоря, я уже даже не авгур… по крайней мере, не чувствую себя таковым.

– Генерал Саба на днях рассказывала, что ты узнал о нашем приходе, взглянув на овечьи кишки. Это тоже отрицать будешь?

– Нет, хотя это и неправда. Отрицать сие – пустая трата времени, а значит, верь, если нравится. Пять двигателей еще в исправности. Хватит ли их, чтоб удержать нас в воздухе?

Штурман на миг подняла взгляд и снова уткнулась в карты, а Хадале ткнула пальцем вверх.

– Чтобы держать нас в воздухе, двигатели не нужны. Для этого служит газ. Хочешь сказать, мы останемся вовсе без двигателей?

Шелк призадумался.

– Обещать не могу, но надеюсь, что да.

– Надеешься, значит…

– Стр-релять – нет, – встревоженно посоветовал Хадале Орев. – Человек… Хор-роший!

На миг дав взгляду волю, Шелк в который уж раз восхитился красотой Гиацинт.

– Именно этого я и добивался. Сильнее всего меня беспокоило, что в результате может погибнуть Гиацинт, но я надеялся, что этого не произойдет, и, к счастью, надежды мои оправдались. Отрекшийся ради нее от своего бога, я ужасно боялся расплаты: ведь подобные вещи, как правило, не проходят даром.

Гиацинт прижала его ладонь к нежному, теплому бедру.

– Из-за меня отрекся от Иносущего? Зачем? Я же ни словом об этом не заикалась!

Хадале повернулась к пилоту.

– Как там? Все еще пять из восьми?

Пилот кивнула.

– Так точно, твое превосходительство, вот только с пятью против такого ветра скорости не развить.

– Как это? – удивилась Гиацинт. – Мы ж все равно на юг идем, нет? А ветер нас на юг, в Тривигант, и несет… кто-то тут говорил что-то вроде.

– Да, ветер несет нас на юг, – едко ответила Хадале, – только идем мы не в Тривигант. Поскольку примерно за час до отказа первого двигателя повернули к востоку.

– Отклоняюсь к северо-северо-западу, твое превосходительство, – доложила пилот.

Высвободившийся из рук Гиацинт Клещ, поднявшись на задние лапы, потрепал Хадале по колену.

– Мерь Полку, крыса вица! Полк газ пасет!

– Он говорит, моему мужу можно верить, – перевела его призыв Гиацинт, – и ведь прав, прав, а что муж насчет отречения от бога сказал – не обращай внимания. Он… ох, даже не знаю, как объяснить! Вечно винит себя не в том, в чем надо бы. К примеру, что обнял меня чересчур сильно, когда мне-то хочется, чтобы еще сильней, понимаешь?

– Твой катахрест – пророк нашей богини, а значит, я должна верить ему безоговорочно, так?

– Этого я не говорила, – опустившись в кресло, ответила Гиацинт. – Хотя, наверное, сказала бы, кабы думала, что ты поверишь. Но, может, богиня тут ни при чем – может, он так просто, сам по себе прав.

– Нрав! Нрав! – воскликнул Клещ.

Шелк улыбнулся.

– Насколько я понимаю, генерал Саба больше не у дел? Где она?

– В койке, под присмотром трех штурмовиков. Как ты с ума ее свел, даже не спрашиваю: уверена, не ответишь.

– Я ничего подобного не делал, – возразил Шелк, склонившись к изогнутой полумесяцем приборной доске, чтоб лучше разглядеть пустыню внизу. – Всего-навсего попросил кое-кого вселиться в нее на время. То же самое ты видела у меня за ужином. Значит, теперь кораблем командуешь ты? Выше тебя никого нет?

– Только военный министр. Еще минуту спустя я собираюсь известить ее о создавшемся положении.

– Говор-рить – нет, – посоветовал Орев.

– А под «создавшимся положением» ты имеешь в виду…

– Отказ трех двигателей. О том, что Саба распорядилась повернуть на восток, я уже доложила. Ничего не поделаешь: служба. Была у меня надежда, что ты согласишься исправить двигатели, пока мне не пришлось докладывать и о них… поэтому я и позволила тебе подняться сюда. Как, согласишься?

Шелк опустился в кресло по соседству с Гиацинт.

– Исправить их я не могу. А если б и мог, отказался бы. В таком случае мы вернулись бы к тому, с чего начали: люди Чистика пытаются захватить корабль, и все до единого – то есть все мы – гибнем. Понимаешь, я сказал, что отрекся от Иносущего, поскольку чувствовал…

– Ветер точно с востока, твое превосходительство, – доложила пилот.

– Курс?

– Восток-тень-юг, твое превосходительство. Можем попробовать снизиться.

Хадале задумалась.

– Снижаемся на… На сто пятьдесят кубитов, – скомандовала она и вновь повернулась к Шелку. – Помнится, ты боялся, как бы мы не разбились? А ведь вполне можем. Летать так низко в такую ветреную погоду опасно. Подхватит нас нисходящий поток – и конец. Одна радость: внизу ветер не так силен.

Гиацинт ахнула.

– Корабль снижается, – отметил Шелк. – Однажды мне довелось проехаться в движущейся комнате… ощущения те же.

– Тебе нужно на восток. Это ведь ты заставил генерала Сабу изменить курс.

– В Майнфрейм, – с улыбкой кивнув, уточнил Шелк. – Чистику хочется исполнить Замысел Паса, и Иносущему угодно то же самое, оттого я и чувствовал, что предаю его, проделывая… одним словом, выводя из строя двигатели. Однако попытки Чистика захватить твой воздушный корабль не привели бы ни к чему хорошему, а другого способа предотвратить их мне в голову не пришло.

– Итак, причина тому, что у нас не хватает двигателей для борьбы с ветром, в твоей волшбе.

Шелк отрицательно покачал головой.

– Нет, колдовать я не умею. Могу лишь молиться, а молитва – вовсе не колдовство, не магия, но… просьба. Я просил, и, видимо, был услышан, – объяснил он и, ненадолго умолкнув, перевел дух. – Ну а тебе, майор, нужно исправить двигатели. Исправить двигатели, сохранить в целости воздушный корабль и доставить меня в Тривигант, к вышестоящим. Остальные пленники не столь уж важны… это ты, вне всяких сомнений, понимаешь прекрасно. Лично я – да.

В ответ Хадале медленно, не слишком уверенно кивнула.

– Все это вполне осуществимо, если только ты согласишься пойти нам навстречу. Отвези нас в Майнфрейм, как велит Пас. Как угодно Иносущему. Чистик и его люди, покинув круговорот, начнут исполнение Замысла, а мы с Гиацинт вернемся в…

– Тихо!

Хадале, склонив голову на сторону, прислушалась.

– Номер седьмой отказал, твое превосходительство, – доложила пилот.

Отсутствие каких-либо эмоций в ее голосе передавало ее чувства как нельзя лучше.

– Набирай высоту, живей. Прижмись к облакам.

– Разве там ветер не сильнее? – спросила Гиацинт Шелка.

Хадале, поднявшись на ноги, оглядела пустыню, простиравшуюся внизу.

– Намного сильнее, но я собираюсь посадить корабль и заняться починкой двигателей. Если и не починим, нас хоть еще дальше от Тривиганта не отнесет. Нужен просторный, ровный участок для посадки и оазис, если удастся его отыскать.

– Земля – нет! – сурово посоветовал Орев.

– Но если ты, – начала Гиацинт, – повернешь в Майнфрейм, как он…

Раздосадованная, Хадале резко развернулась к ней.

– Он не может починить двигатели. В чем сам только что признался.

Шелк тоже поднялся на ноги.

– Главное – не терять веры. Уверуй, майор, – едва ли не шепотом сказал он.

– Ладно, допустим, верую! Спаси и сохрани нас, Разящая Сфинга! Но место для посадки мне все равно нужно!

– Действительно, я сказал, что починить двигатели не могу, и ничуть не солгал. Должен был лишь добавить – и вот, добавляю: если бы ты всего-навсего покорилась воле богов, а не противилась ей, способ их починить…

– Твое превосходительство!

Пилот указала вперед.

– Да, вижу. Дотянешь до них?

– Думаю, да. Постараюсь, твое превосходительство.

Шелк, наклонившись вперед, близоруко сощурился.

– Будто муравьи вереницей ползут, – пояснила Гиацинт, – только до них не одна лига.

– Это караван, – сообщила Шелку Хадале. – Возможно, один из наших. А если и нет, у них есть вода, провизия, и пара-другая наших смогут, доехав верхом до города, привести спасательную партию.

– А я просто надеюсь, что они примут нас дружески.

Хадале, словно помолодев разом лет этак на десять, азартно потерла руки.

– Примут, еще бы не приняли! У меня два взвода птероштурмовиков на борту.