– Я должен рассказать тебе о целой дюжине разных вещей, кальд, – заговорил Госсан, как только пневмоглиссер оторвался от земли, – но понимаю, на все времени не хватит, ведь ехать нам – каких-то четыре улицы.

– Я знаю, знаю, куда нам нужно! – зарычал Шелк. – Скорее!

– Полегче, отрок! – урезонил его Меченос, коснувшись его плеча.

Госсан, взглянув в зеркальце над головой, встретился взглядом с Шелком.

– Поэтому начну с самого важного. По-твоему, когда Ги доберется до Великого Мантейона, там никого не окажется, и ты опасаешься, как бы она не ушла.

– Именно!

– А зря. Я ведь сказал, что задержался из-за разговора с генералиссимой Мятой по твоему стеклу, так?

Накренившись, точно лодка, идущая круто к ветру, пневмоглиссер обогнул раззолоченный паланкин с восемью носильщиками.

– И я ответил: это мы обсудим позже.

– Верно. Вот только, послушав ее, я подумал: надо проверить, что там, в Великом Мантейоне. А там сейчас три авгура и пара тысяч народу.

– А Гиацинт? Гиацинт ты не видел?

Госсан покачал головой.

– Не видел, однако я запросто мог проглядеть ее, кальд. Ростом она куда ниже той, красноволосой, а женщин со всяческой живностью там собралось немало.

– Р-резать – нет, – пробормотал Орев.

– Скорее всего, кальд, Ги до сих пор снаружи. Если Мукор видела ее поднимавшейся на Палатин, до Великого Мантейона она еще не добралась.

– А с чего всех туда вдруг понесло, отрок? – полюбопытствовал Меченос.

– Должно быть, по поводу еще одной, новой теофании. Известно тебе, что Его Высокомудрию явился Пас?

– Нет, отрок! Впервые слышу!

– А мне известно, – ответил Госсан. – По крайней мере, слухи такие ходят. Возможно, это их и привлекло, как по-твоему?

Шелк отрицательно покачал головой.

– С мольпицы эти новости успели изрядно устареть… вот только что бы могло означать воскресение умершего бога? – задумчиво проговорил он, не столько обращаясь к спутникам, сколько размышляя вслух.

Никто не ответил ни слова. Пневмоглиссер полным ходом мчался вперед.

На Золотой им преградила путь шумная, многолюдная толпа.

– Стой! – велел Шелк Госсану. – Нет! Выше, если возможно… Я ее вижу. Разворачивайся.

– Неподалеку, кальд?

Пневмоглиссер, взревев соплами, поднялся вверх.

– Вон там! – воскликнул Орев. – Р-резать! Р-резать!

– В двух-трех улицах ниже по склону. Поворачивай!

Однако пневмоглиссер, сорвавшись с места, устремился вперед.

– Твоя птица права, – объяснил Шелку Госсан. – В толпе мы увязнем надолго, но если вот здесь нырнуть вниз…

Машина свернула в узкую, крутую улочку, окаймленную высокими стенами.

– …Мы, срезав путь через Золотую, нагоним ее сзади. Заодно с толпой, по течению, намного быстрей выйдет.

Шелк шумно перевел дух. Боль и слабость в груди шли на убыль, однако вдохнуть как следует ему не удавалось уже который день.

– Скажи-ка, Улит… Бивню ты так и назвался Улитом. А также отыскал где-то – очевидно, во Дворце Кальда – одежду наподобие костюмов официантов, чтоб помогать им с подачей блюд.

– Рад услужить, кальд.

– Да, знаю, и сослужишь немалую службу самому себе, объяснив, зачем все это сделал, прежде чем мы отыщем – если, конечно, отыщем – Гиацинт. Тебе ведь нужно рассказать мне о целой дюжине разных вещей? Вот пусть эта и станет следующей.

Госсан, с прежней непринужденностью правя пневмоглиссером, оглянулся на Меченоса.

– Ну если уж мастеру Меченосу с майтерой Мрамор нельзя довериться, верить нельзя никому. Хорошо. Допустим, я – полагаю, мне это вполне по силам – объясню твои действия сам. Ответишь ли ты, прав я или нет?

Машина стремительно, будто подхваченная водоворотом, свернула за угол.

– Сожалею, но нет. Генералиссима Мята говорит, Сийюф взяла в окружение Хузгадо. Оттого-то мне и пришло в голову проверить, что происходит в Великом Мантейоне.

– Откуда она разговаривала с тобой и как об этом узнала?

– Не могу знать, кальд. Генералиссима не объяснила, а я не спрашивал. Сказала, что ее известил обо всем один из офицеров Оозика. По приказу генералиссимо искавший возможности связаться с ней.

– Точно, отрок, он и ушел, пока вот этот, Улит, разносил закуски! – вмешался Меченос. – Его увел еще один из официантов, помнишь?

– Нет, позже – после того, как я попросил Мукор выяснить, в какой мантейон Гиацинт несет жертву.

Свернув на Золотую, пневмоглиссер сбавил ход, влился в толпу оживленно болтающих пешеходов.

– Как она выглядит, тебе известно, – негромко пробормотал Шелк. – Сейчас на ней черный плащ, а в руках… по-моему, крупный кролик.

– Кошка… говор-рить, – сообщил ему Орев. – Говор-рить… сквер-рно.

– Птица права, отрок! Та девчонка костлявая так и сказала: зверек, говорящий!

Не успел Меченос умолкнуть, как пневмоглиссер замедлил ход, остановился, прозрачный верх распахнулся и скрылся в бортах.

Поначалу Шелк решил, что Госсан обознался. Спешившая вперед девушка с каким-то пушистым рыжим зверьком под мышкой казалась слишком высокой и стройной… но, стоило капоту машины коснуться ее ноги, она оглянулась, повернулась к нему лицом, и…

– Гиацинт!

Непроизвольно вскочив, он более чем до пояса высунулся за борт (а Гиацинт, насколько смогла, склонилась навстречу снаружи) и поцеловал ее.

В момент завершения поцелуя оба лежали лицом к лицу на мягком кожаном сиденье: Гиацинт – втиснувшись в спинку, а Шелк – едва удерживаясь на краю, а стоявший над ними Меченос размахивал саблей, вынуждая проходящих мимо держаться поодаль. Слегка смущенные, Шелк с Гиацинт сели, выпрямились, однако рук так и не разъединили.

– Я опасался, что ты погибла, – признался Шелк.

– Ага… я ж, лохмать его, вправду чудом… чудом осталась в живых… а еще… а еще… – Из глаз Гиацинт хлынули слезы. – Послушай, а давай верх поднимем?

– Я не знаю как.

– Я знаю.

Высвободив руку, сверкнув белизной ног и алыми туфельками на острых каблуках в обрамлении взметнувшегося кверху подола платья и кружевной нижней юбки, Гиацинт перемахнула вперед, на сиденье Госсана. Меченос поспешил пригнуться, и вскоре сомкнувшийся над их головами верх, потемнев, сделался почти непрозрачным.

Гиацинт утерла глаза.

– Ну а теперь я обратно. Лови!

Перекатившись через спинку переднего кресла, она рухнула прямо в объятия Шелка, прижалась к его груди и снова поцеловала его. Казалось, ее поцелуй без слов, однако яснее ясного говорит: «Бей, стыди, мори голодом – делай со мной что угодно, только не оставляй меня».

«Ну нет, так я не поступлю с тобой никогда, ни за что», – подумал Шелк, постаравшись вложить сию мысль в ответный поцелуй.

– С чего начнем? – выдохнул он, едва поцелуй завершился.

Гиацинт улыбнулась.

– Это и есть начало. Я люблю тебя. Отсюда давай и начнем. Знаешь, я ведь не чувствовала ничего такого с тех пор… с тех пор, как ты выпрыгнул из моего окна!

Шелк рассмеялся, а Гиацинт повернулась к Меченосу.

– На этот-то раз я тебя с крысой не спутаю! Ты учишь биться мечом, а мне хочется поучиться. Ты всегда теперь рядом с ним держишься?

– По возможности, красотуля!

– Где же ты пропадала? – спросил ее Шелк. – Мои люди искали тебя повсюду.

– Торчала в какой-то жуткой старой развалине посреди Орильи, под присмотром солдата, громадного, как этот пневмоглиссер. Его ко мне Чистик приставил. Чистика ты должен знать: он говорит, будто знаком с тобой. А потом Тартар меня вызволил.

Просияв, Гиацинт заулыбалась, словно девчонка не старше двенадцати от роду.

– Вот ты веришь в богов, но в это, наверное, не поверишь. Сама не поверила бы, если б услышала от кого… Не возражаешь, если я не буду звать тебя «дорогой»?

– Ни в коей мере, – покачав головой, подтвердил Шелк.

– Слишком многих я так называла… а для тебя обязательно придумаю что-то другое, подходящее – только, может, не сразу.

Задумавшись, она вновь повернулась к Меченосу.

– Позади этого еще сиденья есть, откидные. Там тебе будет удобнее.

– Я, красотуля, лучше снаружи побуду! Не знаешь, как эта дверь, чума ее забери, открывается?

Однако Гиацинт придержала его за руку.

– Останься с нами, не то быть нам обоим голыми, потными, а для этого лучше другое место, поприятнее нынешнего, подыскать. Где наш пилот?

– Охотится! – Рывком опустив откидное сиденье, Меченос сел и сидя исхитрился вложить в ножны саблю. – Охотится за твоей кошкой с птицей Шелка на пару!

– Да, верно, я же Клеща обронила, а за него как-никак пять карточек плачено.

– Освобожденной – за что я буду вечно благодарен Тартару, – тебе надо было сразу идти ко мне, – заметил Шелк.

Гиацинт отрицательно покачала головой.

– А, понимаю: ты тоже не знала, где я.

– Нет, не понимаешь. Знала, и еще как. Знала в точности. Если не в Хузгадо, то во Дворце Кальда. Кого ни спрашивала, всем о тебе хотелось поговорить и всякий называл либо то, либо это. Только выглядела я… ну… как любая другая шлюха из Орильи, и даже хуже, да еще несло от меня… Вымыться-то было негде – разве что самую малость, однако если вода грязней, чем лицо, проку от умывания никакого. Нет, для начала требовались духи, и пудра, и гребень – волосы заколоть, а перед этим вымыть их, высушить, расчесать. Попробовала я было к Крови вернуться… ты ведь про Кровь знаешь?

– О том, что ты пробовала вернуться к нему? Нет.

– А еще чистая одежда, и чистое белье, и куча других, самых разных вещей. Представляешь, как бы я без всего этого выглядела?

– Разумеется, – заявил Шелк. – Словно сама Киприда.

– Спасибочки. Будто мальчишка, только с дойками до пояса. Ты же меня голой видел.

Щеки Шелка обдало жаром.

– Так ведь тогда они вовсе не… нет, нисколько!

– С большими вечно беда, – объяснила Гиацинт Меченосу. – Чем они больше, тем ниже свисают, если не подвязывать чем-то. Фехтовать это как, сильно помешает?

– Еще как, красотуля, если будут трястись! Но способы есть, есть! Думаешь, я мог их за столько лет не найти?

– Тогда целиком отдаюсь в твои руки, мастер Меченос! – Лукаво улыбнувшись ему, Гиацинт коснулась губами щеки Шелка. – Я об уроках фехтования думала разузнать еще в тот раз, когда на встречу с тобой поехала. То есть до того, как поняла, что здесь за жуть творится. До отъезда с виллы. Помнишь, когда мы с кровати поднялись, я спросила, не выйдет ли из меня фехтовальщицы, а ты ответил, что скорее поставил бы на деваху пониже ростом, не так озабоченную собственным видом… или что-то вроде. Вот я и подумала: дай-ка выучусь, удивлю тебя!

В ответ Шелк сумел лишь кивнуть.

– Танцую я хорошо, вправду хорошо, хотя танцам никогда не училась, вот и подумала: если уроки брать, освою наверняка. Только идти к Крови на виллу жуть как далеко, а деньги у меня Чистик отнял, и выглядела я будто шлюха, а потому развернулась и отправилась к Орхидее. Она мне гельтух одолжила, пустила вымыться и вообще – ну понимаешь – в порядок себя привести… только сказала, что Кровь на лед уложили. Как раз перед тем… ну да, как раз перед тем, как я на рынок пошла. А ты знал? То есть что Кровь мертв? Орхидея говорит, его еще в фэалицу…

– Да. Это я его и убил.

При виде округлившихся глаз Гиацинт Шелка охватила изрядная гордость пополам со жгучим стыдом.

– Заколол шпагой, одолженной мастером Меченосом, причем шпагу погубил безвозвратно. В подробности, извини, предпочту не вдаваться, а отчего тебе захотелось вернуться туда, вполне понимаю – или, по крайней мере, полагаю, что…

– Ну да, там же все мои вещи! И одежда, и драгоценности… все пожитки мои!

– А кроме того, ты, вне всяких сомнений, думала, что туда вернулся привезший тебя пилот. Отчего ты пошла к Орхидее, тоже вполне понятно: рассчитывала на ее помощь и не просчиталась. По той же причине к ней несколько дней назад заезжал и я, и тоже не остался без помощи, а еще отыскал там Синель… а отсюда естественным образом вытекает то, о чем следовало заговорить много раньше. Как звали того солдата? Солдата, стерегшего тебя по поручению Чистика?

– Молот… – Лоб Гиацинт украсился парой едва заметных морщинок. – Капрал Молот, и лычки на рукаве у него имелись, как у капралов из лягв, только не нашитые – нарисованные. Вижу, ты вдруг встревожился. Отчего?

– Объяснения затянутся на целый час, – пожав плечами, посетовал Шелк. – Ладно, постараюсь как можно короче. Я люблю тебя. Очень люблю.

– И я тебя тоже!

– Поэтому мне теперь есть что терять. Есть кого защищать, понимаешь? Полагаю, большинство живет с этим всю жизнь, но сам я к этому непривычен.

– Прости. Я постараюсь тебе помочь. Постараюсь, честное слово.

– Нисколько не сомневаюсь. Причем подвергнешься риску, а это волнует меня гораздо сильнее чего-либо другого.

В поднятый верх постучали.

– Вот видишь, о кое-каких обязательствах я уже позабыл. Я ведь обещал помочь Синели в поисках Чистика, а Чистик увел тебя от меня. Не знаешь ли ты, где сейчас он или этот капрал? Насколько мне известно, патера Наковальня горит желанием отыскать его.

– Эй, отрок, – вмешался в разговор Меченос, – как по-твоему, не Улит ли сюда, к нам, стучится?

– Будь добр, впусти его.

– Да я ж не знаю, как с этой докучной дверью справиться!

– Значит, у нас чуточку больше времени. Уверен, вскоре ты сам поймешь, как ее… подломить.

Гиацинт захихикала.

– Ты слишком много якшался с публикой вроде меня. Чистик так о чужих домах говорит. И где его искать, я знаю, если он еще там – в старом обшарпанном мантейоне на Солнечной… он ведь твоим был, да? Кто-то о нем говорил, пока мы все сюда шли.

– Да, был, – неожиданно для себя самого улыбнувшись, подтвердил Шелк. – Конечно, ты права: он изрядно состарился, обветшал, однако я любил его… или считал, будто люблю, а в некотором смысле люблю и сейчас.

Едва различимый за потемневшим верхом машины, Госсан постучал снова. На сей раз его стуку вторила целая россыпь резких ударов сродни барабанной дроби.

– Это где к твоему Окну явилась Киприда? Орхидея рассказывала! Прямо, говорит, на похоронах Дриадели, а Дриадель-то я знала… жалко, меня там не было! У меня же и небольшое святилище Киприды есть… – Осекшись, Гиацинт прикусила изящную нижнюю губу. – Хотя, может, уже и нету. Дом правда в развалинах весь, как Орхидея сказала?

Шелк вспомнил виллу Крови в минуты его спасения.

– Да, пострадал дом изрядно.

– Если всего-навсего пострадал, едем скорее туда!

– Пусть даже к нам стучится Улит? – напомнил Шелк, кивнув вбок. – Прежде он служил в пилотах у Крови, и ты должна его знать. Это ведь он вез тебя в город, к Горностаю, на встречу со мной.

– Вот и чудесно! Он нас и отвезет.

– Кажись, разобрался! – торжествующе воскликнул Меченос. – Как, отрок, впустить его?

Шелк кивнул, и дверца распахнулась настежь. Госсан, протянув внутрь руку, отпер переднюю дверцу, а Орев, пулей ворвавшийся в кабину мимо него, приземлился на плечо Шелка, взволнованно, негодующе захлопал крыльями.

– Др-рянь кошка! Др-рянь! Р-резать!

Тем временем Госсан уселся в пилотское кресло.

– Грянь псиц! – прошипел мохнатый, рыжий с белым зверек на его руках.

– Ну, Ги, и задал же он нам гонку! – пожаловался Госсан. – Загнали в тупик – и то чуть в какую-то нору не ускользнул.

– Да ты в крови!

– Так он же без боя не сдался. Подержите его кто-нибудь, я аптечку достану…

– Грянь, грянь псиц! – повторил крохотный рыже-белый катахрест. – Отцы пись, грянь! Крыса вица, хилая, путь бобра, мне мели Леща кожи ком бык!

– Не велит, не велит – по крайней мере, в течение часа-другого уж точно, – успокоил его Шелк. – Улит, будь любезен, отвези нас к Крови, помоги собрать пожитки Гиацинт…

Ненадолго умолкнув, Шелк устремил взгляд на нее.

– А потом – во Дворец Пролокутора.

Пневмоглиссер плавно скользнул вперед.

– Возможно, – добавил Шелк, – нам потребуется оружие, но за ним придется возвращаться во Дворец Кальда, а это совсем некстати: вернемся – я ведь уже никогда оттуда не выберусь.

– У меня с собой сабля, отрок! – напомнил ему Меченос, принимая от Госсана крохотного катахреста.

Шелк машинально кивнул. Пение сопел переросло в глухой рев.

– Будем надеяться, ее хватит.

– Наверное, выпить чего захочется можно и в баре, – заговорила Сийюф, – однако у меня будет куда как уютнее, тебе не кажется, а?

– Я еще за ужином три бокальчика опрокинула, – намеренно громко, во весь голос откликнулась Синель. – И если начну вдруг с ног падать да разоблачаться, то верно, лучше уж не на людях.

Приостановившись, она с интересом оглядела селларию «Горностая».

– Только нам же надо комнату снять, верно?

– Мои штабные все организовали, пока я смотрела парад с твоим другом, кальдом. Так… – Сийюф подняла руку, останавливая ливрейного официанта. – Кажется, меня определили на постой где-то там, наверху, возле той большой лестницы? Номер семьдесят девять?

Официант покачал головой.

– У нас нет комнаты под номером семьдесят девять, генерал.

– Генералиссима. Постой, сейчас покажу…

Пока Синель, улыбаясь, старалась принять как можно более невинный вид, Сийюф не без труда выудила из кармана ключ.

– А-а, – закивал официант, – номер семь-девять! Двойная комната. Мы называем ее Органистровой, генералиссима. Наверх по Парадной Лестнице, а после направо. Ошибиться невозможно.

– Комната, говоришь? Всего одна комната?

Официант доверительно понизил голос.

– Номера у нас состоят из четырех, пяти либо шести комнат, в зависимости от нужд гостей. Для удобства мы все их называем комнатами. Твоя комната, нареченная Органистровыми Покоями в честь инструмента, украшающего собою залу для музицирования – двойной номер из одиннадцати комнат с тремя ванными, не считая балконов и тому подобного. Три спальни, селлария, ценациункула для официальных ужинов, альков для завтрака, рабочий кабинет…

Сийюф оборвала его взмахом руки.

– Ну, а хороший, знающий… официант по винам у вас имеется?

– Да, генералиссима. Виночерпий. Сейчас он, полагаю, во Дворце Кальда.

– Я только что оттуда. Думаю, он в пути. Как появится, пришли его ко мне.

Отвернувшись, Сийюф жестом пригласила Синель следовать за собой.

– Мужчины так глупы, тебе не кажется? Из-за чего и поголовно непривлекательны, будь они хоть красавцами из красавцев. Одна черта… вернее, один изъян портит все. Мужчины – долг. Так учат нас дома. Мужчины – долг… а девушки – радость.

Синель смиренно кивнула, заморгала, показывая, что усваивает сию информацию.

– То есть в Тривиганте? Твой дом ведь там? Все никак не привыкну… симпатия из такой жуткой дали!

– Дело естественное. А дом у меня куда больше вот этого вашего виронского «Горностая». Тот, который еще матери принадлежал. И еще дом за городом, крестьянский дом, перестроенный в особняк для отдыха и выездки лошадей. И два охотничьих домика – один в пещере, там намного прохладнее. Ты, кстати, не охотишься? Непременно тебе его покажу. Думаю, тебе там очень понравится, только кое-где стоять во весь рост не сможешь.

– Выучилась бы с удовольствием. Только я думала, вы все к востоку отсюда. Кальд… я его зову «патера»… помнится, о шатрах что-то говорил. Нет, еще и номер тут – это здорово, только я бы о нем в жизни не догадалась.

Рука об руку обе дошли до широкой лестницы и двинулись наверх.

– Да, за границами вашего города у меня и шатер, и штаб, но штаб я вскоре перемещу поближе. Кстати, удобно: как выяснилось, охота там хороша. Возможно, для обучения тебя даже не придется везти домой. Возле лагеря мы уже прикончили трех крылатых людей, а одного изловили живьем.

– Четырех летунов?! – Изумленная, Синель начисто позабыла изобразить восторг. – Даже не думала, что такое кому-то удастся.

Сийюф расхохоталась.

– Девять лет тому, в Тривиганте, одна из наших добыла крылатого, только не смогла захватить ту круглую штуку, на спине, толкающую вперед. Как же ее?.. Забыла слово.

– Понятия не имею.

– Благодаря ей у моих птероштурмовиков появились крылья. На этот раз мне самой удалось и добыть летунов, и захватить толкающие вперед штуковины, только он пока не желает рассказывать, как они действуют.

Сийюф облизнула губы, и тут Синели впервые сделалось страшно.

– Пока не желает. Но вскоре, вскоре расскажет. Как все мужчины, глуп, и даже не красив собой – мал ростом, костляв. Мы отняли у него одежду и сделаем все, что потребуется, но нашим другом он станет. Надеюсь, ты поняла меня верно?

– Кажется, поняла.

– Так вот, мы отняли у него одежду, и… хм… смотреть не на что! У меня пять мужей, и каждый куда красивее. Может, он придется по нраву тебе? Могу подарить, когда мы с ним закончим.

– О нет, Сийюф! Нет, мне он вовсе не нужен.

– Вот и славно.

– Правду сказать, мне мужчины вообще не нравятся, кроме патеры и еще одного.

К этому времени они достигли верхних ступеней широкой, устланной ворсистой ковровой дорожкой Парадной Лестницы. Сийюф, бросив взгляд вправо, покосилась на ключ.

– Мужей я порой люблю, но так же точно люди любят собак… а вот рослые, сильные девушки для меня выше всего другого. Особенно, понимаешь, если малость противятся поначалу.

Приостановившись, майтера Мрамор с удивлением уставилась на странную процессию, пересекавшую Мантейонную (довольно далеко, однако наследство майтеры Розы улучшило ее зрение настолько, что не исчислить). В мерцании уличных фонарей она без труда разглядела рослого, плечистого, грубоватого на вид человека, сопровождаемого еще одним, куда ниже, и вдобавок тощего, точно фигурка, сложенная из лучинок. За ними шли три солдата, огромных, статных, авантажных, как все солдаты на свете, причем двое из них несли на руках четвертого. За солдатами следовал долговязый авгур и… и…

– Сиба! Сестрица! Генералиссима! Генералиссима Мята! Это я, сиба, я!

От радости майтера Мрамор даже подпрыгнула. Крохотная сибилла, шедшая рядом с высоким авгуром, оглянулась на ее голос и невольно разинула рот.

Наследство майтеры Розы сделало куда лучше отнюдь не только ее зрение: до Мантейонной майтера Мрамор домчалась, точно на крыльях – пожалуй, быстрее подобное расстояние не смог бы преодолеть даже сам Орев. Придерживая уцелевшей ладонью куколь, она пулей пронеслась меж двоих, открывавших процессию, с лязгом врезалась в первого из солдат, рассыпалась в сбивчивых извинениях и прижала майтеру Мяту к груди.

– Ты! Действительно ты! Мы так волновались, так волновались – тебе и не вообразить! Нет, ни за что не вообразить… а как только патера сказал, что с тобой все в порядке, мне и подумалось: вот в такие минуты как раз происходит самое худшее! Стоит поверить, будто опасность миновала, тут тебя смерть и настигнет, и… и… о Иеракс! О Сцилла! О Фельксиопа! Просто не вынесу… сиба, ты ведь свет моей жизни! Знаю, тебе я ни разу об этом не говорила, но это правда, святая истина! Пришлось бы мне жить в киновии самой по себе, с одной только майтерой Розой да этой хемой, я бы не выдержала. Мы бы с ума сошли!

Майтера Мята со смехом обняла ее и даже попыталась приподнять над землей, однако последнее выглядело столь несуразно, что майтера Мрамор воскликнула:

– Оставь, сиба! Оставь: надорвешься!

Однако в действительности все это не значило ничего. Главное, майтера Мята здесь, радуется, смеется и остается все той же дорогой, милой майтерой Мятой, только лучше, куда лучше прежнего, ведь ныне она – майтера Мята, вернувшаяся один лишь Тартар знает, откуда, и матери с дочерью, или бабушки с внучкой, хотя бы вполовину столь же близких друг другу, не говоря уж о дочери либо внучке, хотя бы вполовину столь же милой родительскому сердцу, не найти во всем круговороте!

– Как же я рада возвращению, майтера! – отсмеявшись, сообщила майтера Мята. – До этой минуты даже не сознавала насколько!

– Где же ты пропадала? Милая моя сиба, милая девочка! Патера сказал, что тебя схватили, держат в каких-то жутких норах под городом, и вдруг – тебя у них нет, ты с какими-то солдатами, однако генералиссима… нет, не та, жирная, а другая… говорит, будто ты погибла, и… о сиба! Я так по тебе тосковала! И с Синелью очень хотела… и до сих пор хочу тебя познакомить, ведь Синель мне – будто вторая внучка, однако я никем, никем во всем круговороте не дорожу так, как тобой!

– Весь… э-э… Вирон, – заговорил долговязый авгур. – Весь… мм… город чувствует то же самое, а, майтера? Только взгляни на них.

Действительно, на них уже оглядывались, указывали в их сторону пальцами.

– Ты ведь… э-э… обратишься к ним, генералиссима? Скажешь им… мм… несколько слов? Либо я… э-эм… сам…

Майтера Мята замахала руками, оделила зевак полудюжиной воздушных поцелуев, и глас серебряной трубы – той самой, которую майтера Мрамор слышала на Солнечной, в ту незабвенную иераксицу, когда ее последнее жертвоприношение почтила теофанией сама Царица Круговорота – отразился певучим эхом от каждой стены, от каждого камня мостовой, точно призыв к бою:

– Я – генералиссима Мята! Мы с Его Высокопреосвященством только что снизу, из подземелий, где прячется Аюнтамьенто, и, следуя наказам самого Паса, идем в Великий Мантейон! Все вы идете туда же, не так ли?

С этими словами она широким жестом, словно обнажая незримый меч, указала вперед.

Толпа разразилась ликующими воплями.

– Да! Да! – откликнулись несколько голосов.

– Там сейчас должен быть Чистик, пророк Владыки Паса! Так сказал сам Всевеликий! Откликнитесь, будьте добры: возможно, кто-то из вас с ним знаком?

В ответ ей из толпы замахал рукой настоящий гигант, исполин, превосходивший ростом даже Ремору. Под мышкой он нес барана, а следом за ним рысцой семенил сквозь толпу ручной бабуин. Определенно, такого громадного био – био разве что самую малость меньше солдата – майтера Мрамор не видела еще никогда.

– Я его знаю! – Голос гиганта зарокотал, будто большой барабан. – И тебя, генералиссима, тоже. Может, чуток, на понюх собачий, но знаю, а с Чистиком мы, можно сказать, давно в свойских.

Могучие, что твоя пара колонн, ноги гиганта энергично, размашисто отмеряли шаг за шагом. Не прошло и минуты, как он остановился рядом.

Крохотное личико майтеры Мяты вновь окаменело от изумления.

– Кошак! Ты же Кошак! Вместе со мной атаковавший пневмоглиссеры на Решетчатой!

Гигант рухнул перед ней на колено, отчего его баран разразился яростным блеяньем.

– Доподлинно, генералиссима! Я – Кошак из «Петуха». Старался держаться поближе, да коню, лохмать его, резвости не хватило. Калужница сказала, тяжесть моя для него чересчур велика. А после он пулю словил на скаку, и покатились мы кубарем, – вздохнул гигант, продемонстрировав лубок на свободной руке и коснувшись торчащими из гипса пальцами мощной надбровной дуги. – Потому и отсалютовать тебе, как хотелось бы, не могу, ну да не беда: вот он, Бонго, справится. Бонго, салют ее превосходительству генералиссиме! Салют!

Бабуин, поднявшись на задние лапы, словно бы прикрыл ладошкой от солнца глаза. Взгляд его казался поразительно человеческим.

– Но с Чистиком ты, Кошак, знаком? – строго осведомилась майтера Мята. – То есть с пророком Паса по имени Чистик?

– Самой ей знаком человек, зовущийся Чистиком, некогда посещавший нашу палестру, – почувствовав ее колебания, вмешалась майтера Мрамор, – но, кажется, она сомневается, что Пас имел в виду… сиба, о том ли Чистике говорил тебе Пас?

Майтера Мята закивала с таким усердием, что ее короткая темно-русая челка подпрыгнула кверху.

– Да! Только что, считаные минуты тому назад, в часовне под Дворцом! Явился нам в Окне, и – представляешь, майтера – его увидели мы все, даже Паук с Сохатым! Чудо! Воистину чудо!

– Он толковал о нашем сержанте, – добавил солдат, державший ноги товарища. – Мы принесли его в дар Пасу…

– Да нет, сержант сам себя в дар принес, – возразил третий солдат. – Теперь Пас хочет его починить, да не потому, что дара не принимает. Просто нам без него никуда, вот Пас и не желает в утиль его списывать.

Авгур откинул со лба прядь жидковатых черных волос.

– Вот она… э-э… вся суть речения, а? Я сам не…

Однако сбить с толку майтеру Мяту ему не удалось.

– Знаешь ли ты Пророка Чистика, Кошак? Да или нет?

– Еще как, генералиссима.

– Опиши его!

– У него доля в моем заведении, хотя, может, он о ней и запамятовал. Здоровый такой шпан… вроде вот этого, – пояснил Кошак, махнув гипсовым лубком в сторону самого рослого из грубоватого вида людей под присмотром одного из солдат, – только годами моложе. Волос больше, чем надо, однако уши все равно из-под них торчат…

Взволнованная, Майтера Мята едва не заплясала на месте от нетерпения.

– И подбородок мощный, выступающий далеко вперед?

Кошак, фыркнув со смеху, осклабился, точно довольный жизнью людоед.

– Точно, генералиссима, выступающий, хоть стирку на нем развешивай. Я еще хотел сказать, что он на Бонго походит здорово, только… ну с Чистиком мы давно в свойских, Чистик бы не обиделся, однако тебе или богу, тюкнувшему его в маковку… Тартару, как он говорит… такое не по нутру прийтись может.

– Этот… мм… гиатус, генералиссима…

Майтера Мята энергично кивнула.

– Он прав, Кошак. Встань. Обращаться ко мне, будто к ребенку, лишь потому, что я невысокого роста, вовсе незачем.

С этим она, увлекая гиганта за собою, точно магнит, устремилась вперед.

– Теперь вот что… кроме меня, тебе здесь никто не знаком. Как и бедной майтере, которую мне давно следовало представить. Или с Его Высокопреосвященством ты, майтера, уже знакома? Твое Высокопреосвященство, это – моя старшая, драгоценнейшая подруга, майтера Мрамор. Майтера, это Его Высокопреосвященство, коадъютор Его Высокомудрия, патера Ремора.

Майтера Мрамор, поспешавшая следом за ними, приостановилась, дабы поклониться Реморе на уставный манер.

– Высокая честь, э? Для меня, майтера. Для меня. Весьма… э-э… рад… мм… польщен. Тем более наше знакомство начинается при самых… э-э… благоприятных обстоятельствах. Ты… мм… согласна?

– Абсолютно, Твое Высокопреосвященство!

Майтера Мята ни на миг не замедлила шага.

– Это, как всем вам уже известно, Кошак, друг Чистика и мой товарищ по оружию. Солдат с пулевым ружьем, держащий на прицеле наших пленников… право же, Грифель, это излишне: они ведь даже не думают бежать.

С этим она оглянулась на майтеру Мрамор.

– На чем бишь я… ах да. Это Грифель, временно исполняющий обязанности капрала. Назначен мною командиром товарищей-солдат, пока Всевеликий Пас, как и обещал, посредством Чистика не вернет в строй сержанта Песка.

– Должно быть, несчастный сержант Песок и есть тот, кого несут эти двое? – нагнав ее, рискнула предположить майтера Мрамор.

– Совершенно верно, а несут его Шихта и Сланец. Ну а наших пленников… хотя теперь-то скорее друзей – по крайней мере, моих и, полагаю, также Его Высокопреосвященства… зовут Пауком и Сохатым.

Остановившись у кромки толпы, бурлившей перед Великим Мантейоном, она поднялась на цыпочки в надежде разглядеть Чистика.

Едва Меченос запалил нашедшуюся среди обломков свечу, Шелк увлек Госсана прочь из освещенного ею круга, во мрак коридора.

– В поисках ей прекрасно поможет… по крайней мере, посветит, а больше ничего и не требуется… и мастер Меченос, а нам с тобой есть о чем побеседовать.

– Человек… хор-роший! – заверил Шелка Орев.

– Я нанял тебя, зная, что ты агент рани, поскольку вы, тривигантцы – наши союзники. Уверен, ты вполне сие понимаешь.

– Разумеется, кальд.

– Конечно, ни Вирону, ни мне ты ничем не обязан, но, если хочешь остаться при мне, будь добр, высказывайся откровеннее, чем до сих пор.

– Это только потому, что нас тот старик слышал, кальд. Знаю, ты ему веришь, и, вполне возможно, не зря, однако я – дело другое. Я сверх необходимого стараюсь не доверять никому.

– Понимаю. Ну а они-то… то есть чиновники, которым ты шлешь донесения, тебе доверяют?

На миг в коридоре сделалось тихо. Разглядеть в темноте лицо Госсана Шелку не удалось, однако он чувствовал: проку из этого все равно не вышло бы никакого.

– Не более необходимого, кальд, – наконец отвечал Госсан. – Впрочем, я на них не в обиде. Привык.

– А я – нет. Несомненно, мне тоже нужно к сему привыкнуть, однако подобные привычки даются весьма, весьма нелегко. Ты их обманываешь, отчего и попросил Бивня – и, вне всяких сомнений, не только его – называть тебя Улитом, своим местным именем. По той же причине ты взялся вместе с официантами подавать блюда к ужину. Поскольку хотел продемонстрировать кому-то из находившихся за столом, что сумел проникнуть в мой дом… причем этот кто-то прекрасно знал тебя в лицо. Быть может, я ошибаюсь?

Ответом ему оказалась лишь жутковатая тишина. Орев на плече Шелка каркнул, беспокойно захлопал крыльями.

– Человек этот, разумеется, полагал, будто мне неизвестно, что ты тривигантец…

– Не будем играть словами, кальд. Я – шпион. О чем прекрасно знаю с самого начала, а ты – с тех пор, как увидел меня там, на той лодке посреди озера.

– И как таковой удостоишься награды, не говоря об овациях.

Госсан раскрыл было рот, но Шелк оборвал его:

– Постой, я еще не закончил. Пока ты вез нас сюда, я поразмыслил и о твоем лукавстве, и о должности пилота при мне. И, будь добр, не говори, будто твоя ложь, в сущности, истина, так как осведомлен обо всем только я, а ты непременно сообщишь о моей осведомленности вышестоящим. Сим ты лишь усугубишь ложь.

– Ладно, не стану.

– Тогда я скажу вот что. Можешь сообщить вышестоящим все, что сумел узнать. Именно на это я и рассчитывал с самого начала, а, поскольку действовать на погибель рани не намерен, ущерба Вирону твой шпионаж не нанесет никакого. Однако ты должен оказать мне ту же любезность, что и доктор Журавль, рассказать все, что я хочу знать о твоих деяниях и донесениях. Взамен обязуюсь сохранить твой секрет.

Секунда, другая… казалось, мгновения ползут ползком.

– Хорошо, кальд. Однако я и так всегда был готов рассказать обо всем, что тебе требовалось знать.

– Благодарю. Не столь давно я спрашивал, знает ли генералиссима Сийюф либо генерал Саба тебя в лицо. Ты ответил «нет», и я тебе поверил…

На миг Шелку показалось, будто сквозь мрак коридора кто-то крадется. Осекшись, он вслушался в тишину, однако услышал лишь внезапное хлопанье крыльев Орева, взвившегося в воздух с его плеча.

– Итак, спрошу снова: правду ли ты ответил? Знаком ли ты той или другой?

– Правду, кальд. Разговаривать с ними мне не доводилось ни разу, и вряд ли хоть одной из них известно, каков я с виду.

– Однако кто-то из моих гостей тебя знал. Кто же?

– Полковник Абанча. Ты не интересовался, чем она занимается в штабе Сийюф? Возглавляет разведку.

– То есть ты подчиняешься ей?

– С этих пор – видимо, да. А ты до сих пор не замечаешь…

За дверьми к Гиацинт замерцал огонек свечи.

– Кошка… пр-ришла! – объявил Орев с плеча Меченоса.

– Мастер Меченос? Как успехи? – полюбопытствовал Шелк.

Старик сокрушенно покачал головой.

– Никаких, отрок! Вот разве что обрывок цепки серебряной. Или колечко ценой в полкарточки. Не нужны, часом?

– Нет, благодарю.

– Мне тоже! Однако их мы нашли! А она что? Думаешь, прибрала по карманам? На пол швырнула! Факт!

– Девочка… плакать, – по секрету сообщил Орев.

– Не стоило бы оставлять ее в темноте, – проворчал Шелк.

– Так ведь выгнала, отрок! Со свечкой и со всем прочим!

– Да, Улит, ты, конечно же, прав, – почувствовав спиной ладонь Госсана, подтвердил Шелк. – К ней должен пойти я. Не знаю, чем смогу ей помочь, однако попробовать нужно.

В одиночку пройдя темным коридором, он свернул в еще более темный дверной проем бывших покоев Гиацинт. Когда-то здесь имелся и туалетный столик, инкрустированный золотом со слоновой костью, и платяные шкафы, битком набитые дорогими платьями и плащами, и действующее стекло… однако теперь от всей этой роскоши остался лишь мрак да щемящая сладость ароматов разлитых духов.

«Одна дверь ведет в бальнеум, другая – в спальню, – вспомнил Шелк, тщетно стараясь сообразить, которая из них справа, а которая слева, – однако зачем все это, если путь указывают негромкие всхлипы?»

Ощупью отыскав нужную дверь, он обнаружил, что дверь распахнута настежь. После этого оставалось только одно – переступить порог об руку с прежним патерой Шелком, с собственным призраком из недалекого прошлого, и…

– Стой!

Резкому мужскому голосу вторил негромкий лязг антабок и щелчок предохранителя. Подняв руки, глава разведслужбы Сийюф сощурилась, но разглядеть часового в скудных отсветах затянутой тучами небесной тверди не смогла.

Перешептывания… очевидно, часовых двое, а то и больше.

– Ко мне! Назови пароль!

Абанча, не опуская рук, медленным шагом двинулась вперед. Если это нервное мужичье из стражи кальда, с воинской дисциплиной они знакомы (или, по крайней мере, должны быть знакомы), а вот с добровольцев генералиссимы Мяты вполне станется открыть пальбу без предупреждения…

– Именем рани, стой!

Абанча снова остановилась и назвалась еще раз.

– Взведены они, сударыня, будь здоров, и те и другие, – шепнул кто-то за спиной. – Я б между ними, лохмать их, встревать сейчас поостерегся.

– Спасибо, – негромко пробормотала Абанча. – Уверена, совет дельный.

Из мрака выступила сухопарая, длинноногая девушка в мундире «Спутниц», и Абанча с радостью отметила, что дуло ее пулевого ружья опущено книзу.

– Ты также дать мне наш пароль, полковник.

Ну-ну, боец, сейчас посмотрим, чего стоит твой ломаный Общий, а, стало быть, и претензии на аристократизм!

– Бораз.

– Можешь пройти, твое превосходительство.

Фикция… пыль в глаза.

– Стой!

Опять люди кальда…

– Ты ведь меня уже останавливал, – возразила Абанча.

– Наш пароль назовешь?

– Я не знала, что таковой потребуется, – вздохнув про себя, пояснила Абанча. – Мне нужно поговорить с офицером, командующим нашим подразделением.

– Без нашего пароля в Хузгадо ходу нет.

– Тогда ты должен сообщить его мне.

Вновь перешептывания.

– Это против уставов, полковник.

Мало-помалу привыкшая к темноте, Абанча смогла разглядеть двух караульных-мужчин. Полированные латы обоих слегка поблескивали в неярких отсветах небесной тверди.

– Если уставы запрещают сообщать мне пароль, какой смысл от меня его требовать? Ступай, приведи командира, – обратилась она к «Спутнице». – Пост разрешаю оставить.

– Тут местечко приличное есть, – неслышно для стражников прошелестел голос за спиной Абанчи. – Называется «У Рысака». Пройдешь улицу вон туда, а там сверни к западу. Выпьем. А эту лягвам вели, как явится, к тебе послать.

Абанча покачала головой.

– Сударыня, я ж тебе нужней, чем ты мне.

– Вот как? Не знала, не знала, – не оглядываясь, пробормотала Абанча.

– Гляди. Тебе туда надо? Могла бы пройти безо всяких… а, лохмать его, ладно уж, пользуйся. Скажи этим: «Хартия». Для первого раза – задаром.

– Караул! – окликнула Абанча стражников. – Я вспомнила ваш пароль. Кальд сообщил за ужином.

Часовые, взяв ружья на изготовку, шагнули вперед.

– Назови.

Абанча улыбнулась.

– «Хартия»… если кто-нибудь не сменил его без ведома кальда.

– Проходи.

– Еще раз спасибо, – шепнула Абанча.

Ответный шепот прозвучал еще тише:

– «У Рысака». Задняя комната. Спросишь Зубра.

– В-в-все п-прахом…

Рыдания Гиацинт, пусть не сразу, утихли, сменились негромким хлюпаньем носа.

– Все эти гости… улыбки… притирания, лосьоны… ржавь, попрошайник… сделай так, сделай этак… и ничего не осталось… н-ничего-о-о…

Рыдания возобновились.

– О, К-к-киприда, сжалься хоть ты надо мной!

– Кусь покой, – пропищал катахрест. – Шмоки-шмок!

Шелк послушно поцеловал Гиацинт в ухо, в шею, а стоило ей поднять голову – в губы.

– Бак! Бак! Щё шмоки! Щё!

Попытавшись причмокнуть, крохотный катахрест издал нечто среднее между звуком поцелуя (каковой и имелся в виду) и пронзительным писком.

Между тем третий поцелуй еще не завершился.

– Утри лицо, – посоветовала Гиацинт, как только губы их разъединились. – Вон, в соплях моих весь…

– В слезах, – поправил ее Шелк, вынимая носовой платок.

– И в т-том и в другом… Так разревелась, что из носу потекло. Нет, ты не думай: когда н-надо, я и п-прилично, красиво этак могу слезу пустить…

– Крыса вица, хилая, врозь! Врозь!

– Б-бывает, подумаешь о чем-нибудь, а оно – раз, и вправду… Знаешь, с чем я из д-дому ушла?

Шелк покачал головой, но тут же сообразил, что Гиацинт его жест не виден.

– С чем же?

– С парой сшитых м-матерью платьев и ее зонтиком. Больше ей… нечего было мне дать. Большой такой зонтик, зеленый… сколько лет его берегла, а теперь даже не представляю, что с ним стряслось. И есть у меня только тряпки, что на мне, платье, которое Орхидея обещала вычистить, Клещ да карточка денег… а задолжала я ей целых семь. Многовато за все, на что она расщедрилась, но что я могла сказать?

Шелк поднялся на ноги.

– Что расплатишься с нею позже. Если что, так ей и ответь.

– З-з-знаешь… – Дрожь в голосе Гиацинт переросла в приглушенные всхлипывания. – Ты учишься, учишься на глазах. Послушай, я же всех слез так и не выплакала. Вот поплачу еще… еще малость…

– Врозь!

– Вечером. Перед сном. Я перед сном почти всегда плачу, и во сне тоже… с-случается… Ай! О, Фелькс!

– Что с тобой? – забеспокоился Шелк.

– Пойди, встань в дверях. Затвори их за собой. Только скорее, не спрашивай ни о чем.

Шелк, не прекословя, пошел к дверям.

– Клещ? Клещ, ты здесь? – донеслось из мрака.

– Возни Леща! Подь дыми!

– Ладно, кончай меня за подол дергать.

– Лег кий! Сосед пружинка!

– Я ж не рассказывала, зачем его раздобыла? Все, двери можешь открыть. Хотела Киприде в дар принести и попросить, чтоб она мне тебя вернула.

Шелк вновь – в который уж раз – лишился дара речи.

– Рынок уже закрылся, но кое-кто из тамошних шпанов по живности там есть всегда. Сунула я сторожу карточку, чтоб впустил, и набрела на Клеща. Этот хлюст сказал, говорящие звери лучше всего.

– Да, я тоже об этом слышал… и, несомненно, от того же самого торговца.

– Я ему шею обвязала бечевкой и держала, пока искала свои пожитки. Порой в зубах… а когда разревелась, ногой ее придавила, только он от нее как-то избавился. То ли узел распутал, то ли дотянулся и перегрыз. Все, думаю, сбежал…

– Низ бей жаль!

– Верно, верно, не сбежал, а ведь знал, что я сделать-то собираюсь, иначе не упрашивал бы тебя пощадить, – подтвердила Гиацинт. – Ну а потом, – продолжила она, обращаясь к Шелку, – вижу: все идут в этот большой мантейон на холме, и сама туда же пошла.

– Понимаю.

– Однако ног-то он, отвязавшись, делать не стал. Почему так, Клещ?

– Низ бей жаль! Крыса вицу неб рос сил!

– Что верно, то верно…

Оставив Клеща, Гиацинт вновь переключилась на Шелка:

– Так вот, я к чему веду-то… ты – человек вправду верующий. Сама я – нет, но от тебя же могу научиться.

Шелку невольно подумалось, что лучше бы ему самому поучиться у нее, но…

– Наставник я, прямо скажем, далеко не из лучших, но, если хочешь, попробую.

– Ты говорил, мы, закончив тут, отправимся во Дворец Пролокутора. Если это из-за меня, не надо. Не обязательно.

Шелк улыбнулся.

– А приносить Клеща в жертву ты раздумала?

– Если тебе так хочется, принесу.

– Мне мели Леща кожи ком! – запротестовал Клещ.

– Ну, лично я не вижу в этом смысла.

Тут к ноге Шелка прижалось нечто большое, мягкое, однако, опустив руку к полу, он ничего не нащупал.

– Раз уж ты хочешь чему-нибудь от меня научиться, скажу так: богам – сие я выяснил на собственном опыте – не слишком-то дороги наши дары. Если они и склоняют слух к нашим просьбам…

Нечто большое и мягкое снова прижалось к ноге, да с такой силой, что Шелк чудом не рухнул на пол.

– Что там?

– Сам долго понять не мог, но теперь, кажется, знаю. Орев еще в коридоре предупреждал, и мне следовало догадаться, чьи я слышу шаги, сразу же, как только он улетел от меня. Мукор зовет этих зверей рысями. Одна из них сейчас здесь, с нами.

– Рыси… это вроде нетопырей? – встревожилась Гиацинт.

– Нет. Вроде кошек.

– А я… а меня толкнул кто-то громадный, как большой пес.

– Все верно, рыси – хоть и кошки, но крупные, – подтвердил Шелк. – Впрочем, что толку в моих описаниях, если ты можешь увидеть ее сама? Мастер Меченос, будь добр, принеси свечу!

– Крупные кошки?! – в ужасе ахнула Гиацинт. – Те самые, которых талос во двор по ночам выпускал?!

– Они во всем слушаются Мукор, помогают и ей, и нам, – как можно увереннее, беззаботнее успокоил ее Шелк. – Полагаю, именно этой хотелось бы, чтоб мы отвезли ее во Дворец Кальда: ведь Мукор сейчас там.

Из темноты донесся приглушенный вой, чересчур басовитый, звучный для крохотного Клеща.

Переступив порог, Абанча огляделась вокруг. Заведение пустовало: кроме мирно спавшего за столом старика да пузана, занятого мытьем глиняных кружек, в зале не оказалось ни единого человека.

– Бармен?

– Он самый, сестренка. Выпить желаешь?

Абанча отрицательно покачала головой.

– Ко мне положено обращаться «полковник». Пока мне от тебя что-то нужно, можешь, конечно, звать и сестренкой. Но когда тебе что-то понадобится от меня, зови полковником. Тогда, может, просьбу и выслушаю.

Пузан поднял взгляд.

– Ого! Сестренка, да я тебя хоть сейчас полковником назову!

– Хотя вряд ли. У тебя есть постоянный гость по имени Зубр.

– Имеется парочка, – подтвердил пузан. – Я бы с ходу и трех насчитал, только один в ямах нынче.

– Сейчас Зубр у тебя, в задней комнате. Ждет меня. Показывай, как пройти.

– Сестренка, у меня в задней комнате нет никого.

– Тогда подожду его там. Вон в той желтой бутылке, как я понимаю, сотерн? – осведомилась Абанча, кивнув ему за спину.

Пузан неопределенно пожал плечами.

– Вроде как…

– Принеси ее. И два чистых бокала.

– У меня и получше имеется, только стоит двадцать семь долек. А этот, на полке, по шестнадцать идет.

– Имеется – значит, неси. Счета для постоянных гостей ведешь? Заведи и мне. Зовут меня Абанча.

– То есть в долг записать? Сестренка, у меня… э-э, убери эту штуку!

– Мужчины, – с улыбкой процедила Абанча, огибая стойку. – Как вы на пики пойдете, если вас крохотным иглострелом так легко напугать? Доставай тот, лучший сотерн и бокалы. Не думаешь ли ты, оставив меня, послать за стражей кальда? Арестовывать офицера рани они, конечно, не станут, однако моему другу, Зубру, это вряд ли придется по нраву.

– У меня, сестренка, такого не заведено.

– Значит, мне не придется отдавать тебя под арест, когда они придут. И стрелять в тебя не придется. Признаться, такая мысль у меня возникала.

Услышав, как зазвенели бокалы в руке пузана, Абанча улыбнулась шире прежнего.

– Ступай первым. Не будешь шалить, считай, и бояться нечего.

Подталкиваемый в спину дулом иглострела, пузан сдвинул в сторону засаленную зеленую занавесь, заслонявшую вход в темный, узенький коридор.

– Знаешь, кажется, я догадываюсь, в чем суть твоей затеи с «Рысаком». Рысак – это ведь ты?

Пузан кивнул.

– Ваш суд заседает в Хузгадо, и обвиняемые по дороге туда заходят к тебе выпить. А те, кого оправдали, заходят и после. Сейчас зал пуст, потому что судебные заседания отменены.

Рысак, остановившись под дверью, нервно сглотнул.

– И в задней комнате тоже пусто. Хочешь – жди, только я закрываюсь…

Абанча покачала головой.

– Ладно, ладно, когда уйдешь, тогда и закроюсь. А если придет кто по имени Зубр, скажу, что ты здесь.

Распахнув дверь, Рысак уставился на неимоверно грязного, обросшего бородой человека за столиком с разинутым ртом.

Поднявшись, Зубр с преувеличенной учтивостью выдвинул из-под столика кресло.

– Я и забыл, что кальд их выпустил, – промямлил Рысак, стоило Абанче сесть. – Уйма на ногах еле держится…

– Я сам оттуда нарезал, – сообщил ему Зубр. – Пожрать притащи чего-нибудь. К ее счету припишешь.

Абанча, по-прежнему улыбаясь, согласно кивнула.

– Спасибо и за бутылку, и за прочее угощение, – заговорил Зубр, едва за Рысаком затворилась дверь. – Фартовая ты дамочка, сударыня. Понимающая. Только… – Тут он, понизив голос, перешел на свойский, доверительный тон. – Только за мной, должен тебе сказать, тоже не заржавеет. Дай Зубру кирпич – камнем отдарится. Хлопушку свою убрать не желаешь?

– Нет. Рысак не знал, что ты здесь.

– Так он бы потребовал, чтобы я выпивку заказал, а с гельтухами у меня – швах полный. Вишь, я с тобой чисто лилейно. Ну да, в ямах был. Только что оттуда. Ну да, пустой. Голый-босый. Только тебе, сударыня, край как нужен, а стало быть, отслюнишь ты мне сейчас десять карточек…

Абанча расхохоталась в голос.

– …Потому как я много чего тебе расскажу. А потом еще много чего другого разнюхаю, и мы с тобой снова в свойских, смекаешь?

– Откупоривай, наливай себе сколько хочешь, – велела Абанча. – Жаль мне тебя, потому и пою. И накормлю тоже, если у бармена что-то найдется.

– Кто такой Паук, знаешь?

– А стоит?

– Еще как, лохмать его, стоит. У тебя тут шпионы, так? Паук знает их всех. И меня тоже, только не знает, что я работаю на тебя.

– А ты на меня и не работаешь. Пока. Ладно. Допустим, этот Паук не выдумка. Кому он подчиняется?

– Советнику Потто. Правая рука его, можно сказать. О Краксе слыхала когда? А о Гираксе? Об Аплодонте? О Паке?

Абанча задумчиво наморщила лоб.

– Возможно, некоторые из этих имен мне и знакомы.

– Покойники. Все до единого. И я знаю, что с ними стряслось. А Паук – ихний хефе. Бывший. Где он сейчас и чем занят, я тоже знаю. И тебя мог бы к нему отвести. Ты небось не пожелаешь, но мог бы. А что они генералиссиму Мяту изловили, слыхала?

Абанча спрятала иглострел в кобуру.

– Она уже на свободе. Как мне сообщили.

– То есть полагаться на это не торопишься, а?

– Я верю тому, что вижу сама.

Зубр довольно осклабился.

– И правильно, сударыня, и верно! Ладно, слово-лилия, на свободе она. Могу тебе ее показать, и Паука в довесок – они как раз вместе. Только я, вишь, совсем как ты. Что вижу, тому и верю. А увидеть хочу гельтухи.

Абанча, выудив из порткарта карточку, щелчком отправила ее к Зубру через обшарпанный, сплошь в пятнах, дощатый стол.

Воровато оглянувшись на дверь в смежную комнату, Синель постучала о стекло ноготком. В стекле тут же возникло, слегка закачалось серое лицо смотрителя.

– Да, сударыня?

– Потише, ладно? – прошептала Синель. – Вон там, на той громадной кровати, кое-кто спит.

– Генералиссима Сийюф, сударыня. В мое поле зрения она попадает прекрасно.

– Верно, верно, но ты ж будить ее не желаешь, так? Вот и давай потише.

– Безусловно, сударыня. Однако возьму на себя смелость посоветовать, сударыня: затвори дверь. Так будет надежнее.

Синель энергично, встряхнув малиновыми локонами, замотала головой.

– Не пойдет: ну как проснется, а я не увижу? Слушай внимательно. Дворец Кальда знаешь?

– Разумеется, знаю, сударыня.

– Я оттуда три, а то и четыре раза спрашивала кой-кого по стеклу, понимаешь? Хозяин… кальд то есть, разрешил по дружбе. Скажи, в том стекле смотрителем тоже ты? Не с тобой ли я тогда говорила?

– Нет, сударыня. В каждом стекле свой смотритель, сударыня, однако я могу пользоваться всеми прочими и советоваться с их смотрителями, буде возникнет нужда.

– Вот и чудесно: тот мне Чистика ни разу найти не смог, а я, как пришла сюда с генералиссимой Сийюф, увидела твое стекло и с тех самых пор ждала случая попробовать, только чтоб не при ней, потому что Чистика хочу отыскать. Да, знаю, что Чистиков в городе куча. Можешь не напоминать. Который мне нужен, живет в Орилье. Его теперь Пророком Чистиком все зовут. Здоровенный такой, из себя более-менее ничего, только нос сломан и…

– Да, сударыня. Я его обнаружил. Задача отнюдь не из сложных: слова «пророк» оказалось вполне довольно. Желаешь поговорить с ним?

– Же… нет, погоди-ка. Если я буду с ним говорить, он же меня увидит, верно?

Серое лицо закачалось, заплясало в пустоте, будто плавающая у берега озера бутылка, потревоженная легкой рябью.

– Если угодно, разговор можно отложить до тех пор, пока ты, сударыня, не оденешься.

– Да ладно, не надо. Лучше просто скажи, где он.

– В Великом Мантейоне, сударыня. Насколько мне известно, две улицы к северу и одна к западу.

– Ага, знаю, знаю. Слушай, так он, Чистик, вправду там? Сейчас вот, сию минуту, там, в Великом Мантейоне?

– Совершенно верно, сударыня.

– С ним все в порядке? Живой? Может, ранен?

– Выглядит несколько утомленным, сударыня, но в прочих отношениях, насколько я могу судить, чувствует себя превосходно. Так, значит, беседовать с ним ты не станешь?

– По-моему, о нас с генералиссимой ему лучше не знать. Не показывать ему ничего этакого… а если даже дверь закрыть, он же все равно будет спрашивать, что я тут делаю.

Серое лицо степенно, понимающе качнулось книзу.

– Весьма дальновидно, сударыня.

– Да уж, еще бы. Погоди, мне поразмыслить надо.

– С радостью, сударыня.

Около минуты тишину в Органистровых Покоях нарушало лишь похрапывание Сийюф.

– Так. Сейчас тебе, смотритель, выдастся работенка потруднее, – наконец объявила Синель.

– Трудности нас закаляют, сударыня.

– Хорошо, вот тебе для закалки. Мне нужно перекинуться парой слов с дамой по имени Орхидея. Отыщи ее или кого-нибудь, кто сможет передать ей от меня весточку. Который час?

– Два двадцать одна, сударыня. Утро фэалицы, сударыня. До ростени менее четырех часов.

– Этого-то я и боялась. Ладно, если не можешь, так и скажи. Не обижусь ничуточки.

– Приложу все усилия, сударыня, но, должен заметить, Орхидея – имя, также распространенное весьма широко. Дополнительная информация может изрядно ускорить дело.

– Еще бы. Эта Орхидея – хозяйка желтого дома на Ламповой. Задами дом выходит на Музыкальную. Напротив – то есть на Ламповой – кондитерская лавка. Сама Орхидея – толстуха лет, наверное, сорока – сорока пяти…

– Этого довольно, сударыня. Я опознал ее. В ее личных покоях есть стекло, а хозяйка сейчас в смежной комнате, готовится отойти ко сну. Угодно ли тебе вызвать ее к стеклу?

– Знаю я это стекло. Не работало оно сроду.

– Отнюдь, сударыня, стекло в полной исправности, хотя не обслуживалось в течение… восемнадцати лет. Угодно ли тебе поговорить с Орхидеей?

Синель кивнула и спустя полминуты увидела Орхидею, вышедшую к собственному стеклу в черных кружевных панталонах и небрежно накинутом пеньюаре.

– Синь?! Как ты ухитрилась включить эту штуку?

– Без разницы, включилась – и ладно. Орхидея, мне нужна помощь, только с этого и тебе самой обломится кое-что. Может, карточка, а может, и больше.

– Слушаю в оба уха, – кивнула Орхидея, пожирая взглядом богатство обстановки Органистровых Покоев.

– Ладно. Вишь, баба в соседней комнате дрыхнет? Так это тривигантская генералиссима. Сийюф звать.

– Везучая же ты, Синь…

– Может, и так, но штука вот в чем: мне ноги делать пора. Фиалка – как, не особо нынче заезжена?

Плечи Орхидеи, всколыхнувшись, опали книзу, будто тесто в квашне.

– Какое там «заезжена», Синь: времена-то сейчас, сама видишь… Ты где?

– В «Горностае». Комната семь-девять, запомнила? Двойная комната – то есть и седьмая, и девятая тоже. Наверху, прямо возле большущей лестницы. Сийюф пятерку мне отслюнит запросто. Пятерка для нее – тьфу! А Фиалке наверняка еще больше достанется, если взмылит ее как следует. Скажи ей: пускай собирается и живо сюда, на холм, в обжималки играть. Сийюф пусть назовется моей подружкой: услышала, мол, от меня, как здорово я тут развлекаюсь, и тоже заглянуть, поразвлечься решила. Буду уходить, дверь оставлю незапертой, только… – В голосе Синели зазвучали стальные нотки. – Только половина – моя. Прокатить меня даже не думай.

– Само собой, Синь.

– Я при самом кальде теперь состою… – Склонившись к ковру под ногами, Синель нащупала сброшенный строфион. – А значит, наверняка частенько смогу что-нибудь этакое тебе подкидывать. Только гляди, Орхидея, чтоб без гнилух. Одно мое слово – и закроешься навсегда.

– Ты вправду хочешь все это до конца довести? – вполголоса спросила Гиацинт.

Казалось, требовать ответа попросту глупо, однако Шелк серьезно кивнул.

– Уверен, Твое Высокомудрие, тебя с Его Высокопреосвященством, патерой Тушканом и патерой Устрицей более чем достаточно.

– Будь добр, патера, повремени, потерпи еще минутку, – окликнула его майтера Мрамор из темного святилища Эхидны позади амбулатория. – Патера Наковальня работает, торопится, как только может, и… и…

– Ей тоже присутствовать хочется, – громоподобным басом пророкотал Молот, – и еще один резон у нас есть. Погоди, кальд. Патера как раз заканчивает.

– Нет, правда, зачем оно нам? – прошептала Гиацинт. – Можно ж просто поехать куда-нибудь и хоть всю ночь до утра… а это мне все равно, честно.

– Сера но! – подтвердил Клещ, уютно устроившийся у нее на руках.

– Освобождаю тебя от обета целомудрия, – объявил Кетцаль, словно услышав ее шепот, хотя Шелк бы за это не поручился. – Однако ты по-прежнему авгур. Сие понятно?

– Целиком и полностью, Твое Высокомудрие.

Ремора заулыбался, изображая ободрение.

– Помазание… невозможно, а? Даже для Кетцаля. Несмываемо, э?

Пролокутор согласно кивнул.

– Именно, патера кальд. Отрешить тебя от авгурской службы я могу, однако сан авгура останется при тебе.

– Понимаю, Твое Высокомудрие.

– Но этого я делать не стану. Впредь ты свободен от требований, и только. Тебе нет надобности отправлять службы и приносить жертвы, но при желании ты в своем праве. Вдобавок ты вправе и должен носить ризы. Горожане выбрали в кальды авгура, полагая, что выбор за них сделали сами боги, и долг велит нам блюсти их волю. Укреплять, а если нужно, оправдывать их веру.

С этим он перевел взгляд на майтеру Мяту.

– Твое Высокомудрие хочет узнать, осталась ли я крепка в вере после того, как к нам не явился Пас? – спросила она. – Сама не пойму, и, может статься, разберусь в себе лишь спустя многие месяцы… а то и годы. Жаль, с нами нет Бизона…

– Мне тоже, – кивнул Паук.

– Пор-ра! Пор-ра! – каркнул Орев, всегда готовый высказаться за хозяина.

– Ты рассказала о происшедшем, генералиссима, – надеясь, что его птицу поняли, заговорил Шелк, – но, боюсь, я выслушал тебя без должного внимания. Думал только о том, чтоб, получив позволение Его Высокомудрия, убедить Гиацинт принять мое предложение, и позабыл обо всем остальном. Вправду ли Пас сказал, что удостоит тебя второго явления, как только ты доберешься сюда?

– Я… – Вздохнув, майтера Мята прикрыла лицо ладонями. – Правду сказать, я не помню. По-моему, да.

– Никак нет, твое превосходительство, – возразил Грифель. – Он сказал: несите сержанта в Великий Мантейон, к моему пророку, Чистику, там я объясню ему, как его починить. А насчет «вот прямо сразу» не говорил ничего.

Ремора согласно кивнул.

– А мне, – откашлявшись, подал голос Чистик, – сказал, что научит, и научит наверняка. Только еще не научил. И мне, если честно, с этого так же не по себе, как и майтере. Нет, даже хуже: я ж вижу, что с ней творится. Нам – то есть мне и Молоту с патерой Наковальней – Пас велел привести сюда патеру Тушкана. Ладно, мы вот, привели, только дело пока что глухо. Я и своих всех с собой притащил, а где они? Нету. Разошлись, и сами, наверное, понимаете, что про меня теперь думают.

– Бедняжка! – посочувствовал ему Орев.

– Только труха это все, – подытожил Чистик, окинув воинственным взглядом собравшихся на нежданную свадьбу. – Про меня пусть думают что хотят. Не во мне дело. Они ж Замысел Паса теперь ни во что не ставят – вот что самое-то тяжелое, тяжелей даже, чем с майтерой… но я не отступлюсь. Пускай все валят – ладно, а я вот он, тут, как Пас велел.

– Это все я виноват, кальд, – пророкотал кто-то из глубины просторного нефа, вдали от света угасающего на алтаре огня.

Стоило говорящему, человеку, превосходившему ростом даже Чистика, подняться на ноги, какое-то уродливое, безобразное создание, выпрыгнув из-за его спины, вскочило на скамью перед ним.

– Сын мой, – со старческой дрожью в голосе заговорил патера Тушкан, державшийся позади и правее Кетцаля с Реморой.

Но великан, не дослушав его, продолжал:

– Ты, кальд, меня, надо думать, не помнишь, только я разок угостил тебя за счет заведения, потому как ты Калану в Пасовом слове не отказал. Я – Кошак из «Петуха».

Шелк, улыбнувшись, кивнул.

– Отчего же? Тебя, Кошак, я помню прекрасно, только вот здесь, признаться, встретить не ожидал. Думал, мы всех уже видели. Что ты там делал? Молился?

– Вроде как… пробовал.

Кошак, шагнув в боковой проход, направился к Шелку, а его ручной бабуин запрыгал следом, перескакивая со скамьи на скамью.

– Захлопнись, Кошак, – буркнул Чистик. – Ничего ты такого не сделал.

Шелк кивнул вновь.

– Если ты, Кошак, винишь в этой заминке себя, то совершенно напрасно, – подтвердил он. – Если в ней вообще кто-либо виноват, то только я, непростительно затянувший с починкой руки майтеры.

– Врозь! Врозь! – запротестовал Клещ.

– Вечно ты себя обвиняешь первым, – присоединилась к Клещу Гиацинт. – Думаешь, больше никто во всем круговороте промахов не дает?

– Когда Чистик в твое заведение, на Солнечную, пошел, я тоже за ним увязался, – объяснил Кошак. – Мы ж с ним давно в свойских. А вот его, Бонго, завел, когда грабку сломал, понимаешь, кальд? Щипать с такой грабкой – никак, а он кого угодно сделает, только скажи. Думал, срастется кость – продам…

– Кажется, я начинаю понимать, в чем дело, – заметил Шелк.

– А тут Чистик говорит: тащите живность, вот я его, Бонго, стало быть, и привел. А после иду сюда и думаю: может…

Взмах дрожащей руки Тушкана заставил его умолкнуть.

– Это все я, кальд. Я… – Тоненький, дребезжащий голосок старика дрогнул. – Я со своей нелюбовью приносить их в жертву… старый глупец…

– Вот уж нет, патера, – урезонила его сибилла, с виду по меньшей мере нисколько не уступавшая Тушкану в возрасте. – Видишь ли, кальд, они напоминают ему детишек. По-моему, ничего общего, однако каково ему, я понимаю. Сколько об этом было переговорено…

Патера Устрица шагнул вперед.

– Однажды кто-то принес к нам маленькую черную обезьянку с белой головкой. Для Фельксиопы, кальд. Патера велел свершить жертвоприношение мне.

Шелк звучно прочистил горло.

– В юные годы ты… да, патера Тушкан, я все понимаю. Или как минимум полагаю, будто все понял. Ладно. Скажем так: суть мне ясна. Ты отговорил Кошака.

– Пока мы шли сюда… – Осекшись, Тушкан надолго закашлялся. – Путь оказался долог, нелегок, а он помогал мне идти. У него доброе сердце, кальд. Доброе, благородное, хоть с виду и не подумаешь. Я попросил его… воздержаться. Ради меня. А он согласился и на время оставил нас, чтобы купить барашка. Этого-то барашка я нынче вечером и принес в жертву от его имени.

– Только я думаю, Пас оттого к нам и не пришел, – признался Кошак. – А ведь на свадьбах тоже всякую живность режут, верно? Может, ты…

– Чистик!!!

Голос Синели Шелк узнал сразу, еще не видя ее.

– Чистик, тут что? Свадьба?

Подобрав юбки, Синель со всех ног помчалась вдоль прохода, к собравшимся.

– Здравствуй, патера! Привет, Ги! Поздравляю! Твое Высокомудрие, ты же их поженить собираешься, да?

Кетцаль, не ответив ни слова, улыбнулся Молоту с майтерой Мрамор, вышедшим из святилища Эхидны. Майтера Мрамор опустилась перед ним на колени.

– Я молила предшественника Твоего Высокомудрия…

Безволосая голова Кетцаля закачалась, запрыгала на длинной морщинистой шее.

– Мой предшественник давно выпустил посох из рук, майтера.

– И все же я должна признаться: на все мои просьбы, на все мольбы он ответил отказом.

Майтера Мята в изумлении воззрилась на нее сверху вниз.

– Минуту назад Твое Высокопреосвященство – я случайно услышала – сказал, что снять сан с авгура не вправе даже Его Высокомудрие. Да, знаю, так оно и есть. Но… но…

– Их обеты, э? – пояснил Ремора, повернувшись к Шелку. – Не столь… э-э… серьезны. Отнюдь не вечны, а?

– Ты хочешь, чтоб я освободил тебя от обета, майтера? – уточнил Кетцаль. – «Да» или «нет» будет вполне довольно.

– Да, но я действительно должна…

– Все объяснить. Совершенно верно. Должна. Хотя бы для собственного спокойствия. Ты весьма рассудительна, майтера – в этом я имел случай убедиться сам. Неужели рассудок тебе не подсказывает, что объяснения требуются отнюдь не мне? Будь добра, встань. Расскажи обо всем сестре своей, майтере Мяте. А также майтере Роще и ее сестрам. Только вкратце.

Майтера Мрамор поднялась на ноги.

– Мы с ней знакомы давным-давно, – пояснил Молот. – Помнишь, кальд? Это о ней я рассказывал, перед тем как ты от меня утек. Ее тогда звали Моли.

Тем временем майтера Мрамор, отошедшая к майтере Мяте и прочим сибиллам, заговорила – негромко, так, что Шелку едва удавалось расслышать ее слова:

– Когда город заселяли первые био, я была домоправительницей, служанкой у сибилл. Готовила им киновию, а выглядела в те времена… ох, сиба, чуть не сказала «как Георгина», но Георгины ты знать не знаешь. Наверное, как Ломелозия… чуточку, – с нервным смешком прибавила она. – Можешь вообразить меня с виду похожей на Ломелозию? А ведь такой я тогда и была…

Майтера Мята, все это время не сводившая с нее изумленного взгляда, кое-как исхитрилась кивнуть.

– А их в то время при мантейоне имелось шесть. Шесть сибилл с Солнечной. Мне, сама понимаешь, комнаты не досталось. Да, правду сказать, и не требовалось. Однако число их никогда не превышало шести, а с течением времени сибилл оставалось все меньше. Пять, а после четыре, а после три… а после всего-то две, совсем как нас с тобой, драгоценная, драгоценнейшая моя сиба, после моей кончины.

Младшая из сибилл с Кирпичной вознамерилась было ей возразить, но, оглянувшись на остальных, предпочла промолчать.

Майтера Мрамор, ненадолго задумавшись, продемонстрировала всем слегка пожелтевшие четки.

– Всего лишь майтера Бетель и я. Видите? Ее наследство. Слоновая кость… – На сей раз подъем ее головы означал улыбку пополам с мольбой. – А цепочка серебряная. Такая видная, эффектная была женщина…

– Девочка… плакать, – сообщил Шелку Орев, хотя из глаз майтеры Мрамор не вытекло на гладкий металл щек ни слезинки.

– Конечно, со всеми делами мы справиться не могли. Нас две, да совсем юный патера Щука… а ведь детишкам, сколько их ни есть, забота нужна, и потому майтера призвала… призвала меня…

– Призвала Моли на действительную, – пояснил Молот.

– Обратилась ко мне за помощью. Арифметику я знала прекрасно: без нее хозяйство вести невозможно. Сколько провизии закупить на столько-то едоков, сколько можно потратить… и так далее, и так далее. Еще я вела записки… наверное, их можно назвать дневником… чтоб отрабатывать почерк, а почерк у меня был довольно-таки хорош. Таким образом, я вполне могла обучать самых маленьких счету и грамоте, и взялась их учить. Кое-кто из родителей начал возмущаться, причем со всеми на то основаниями. Тогда я, положа руку на Писание, приняла обет, а майтера с майтерой Розой сие засвидетельствовали, расцеловали меня, и так… так я получила новое платье.

С этим она оглянулась на Молота, моля его о понимании.

– И новое имя: ведь, став сибиллой, нельзя по-прежнему зваться Моли, или даже майтерой Молибден. Мы все принимаем новые имена, а ты куда-то исчез. Пропал на многие-многие годы.

– Он спал, – пояснил Наковальня. – Спал согласно приказу.

– Ага, так и есть, – подтвердил Молот. – Для меня приказ есть приказ. Всегда и во всем. Только сейчас-то патера говорит, все в порядке. Вот если б он вроде как сказал «нет»…

Грифель с маху хлопнул его по спинной пластине. В благоговейной тиши Великого Мантейона лязг стальной ладони о сталь прозвучал неожиданно, пугающе громко.

Меченос ткнул Шелка в бок.

– Две свадьбы разом, отрок!

– Должно быть, Твоему Высокомудрию все это кажется ужасно странным, – рискнула заметить майтера Мрамор.

– Напротив, вполне естественным, – заверил ее Кетцаль.

– Мы… у нас с этим совсем не так, как у био. Для вас ужасно важно, кому сколько лет – я знаю, видела.

– На самом-то деле мы с ней примерно одногодки, – разоткровенничался Молот, – только я больно много спал.

– Ну а для нас главное – сможем ли мы… справимся ли, – продолжила майтера Мрамор, подняв правую руку, показав Кетцалю сварной шов и пошевелив пальцами. – Рука моя снова в порядке, запчастей собрана куча – стало быть, я смогу. Потому мы и собираемся… по крайней мере, хотели бы, если… если Твое Высокомудрие…

– Освобождаю тебя от обета, – сказал ей Кетцаль. – Отныне ты, Молибден, снова мирянка.

– Будто в сказке, а, красотуля?! – придвинувшись к Гиацинт, заорал Меченос. Сам он, похоже, искренне полагал собственный тон доверительным, задушевным. – Должно быть, тут ей и конец! Все вокруг женятся! Нужно еще кольцо!