Первым наверх взобрался сержант Песок. Обессилевшая, задыхающаяся в облаках пепла, переполнявшего коридор, майтера Мята изрядно удивилась, увидев, с какой легкостью желоб вместил его массивное стальное тело. Много раз очищавшая алтарь старого мантейона на Солнечной улице, она вновь и вновь уверяла себя, что наверняка ошибается, однако зев этого желоба по-прежнему казался ей минимум вдвое шире, чем тот, привычный.

– И это… жертвы, э? – В очередной раз закашлявшись, Ремора смерил взглядом годовалых подземных богов, вверенных опеке Сохатого. – Для… к-хе!.. Паса? Для его… э-э… мм… духа?

– Ну да. Пролокутор точно так и сказал, – кивнув, подтвердил Шихта.

– Но вы говорите, Пас мертв, – напомнила майтера Мята, весьма сомневавшаяся в собственной способности поверить, будто такое возможно, а уж тем более – вправду произошло. – Выходит, вернется к нам не сам он, а его дух?

– Так точно, генералиссима.

– То есть это не мы, это он так говорит, – уточнил Сланец и мотнул головой в сторону желоба, где только что скрылись из виду подошвы Песка. – Сержант наш ему, Пролокутору, верит, а стало быть, и я, наверное, тоже.

– Да они трёхнулись все, эти хемы, сударыня, – придвинувшись к майтере Мяте, зашептал Зубр. – Глянь: мы нормальные био, так? И мы с тобой, и Паук, и вот он, Сохатый. И даже мясник долговязый.

Разглядеть черты лица Зубра в клубящемся пепле майтере Мяте не удалось, однако его льстивую мину она представляла себе вполне – даже чересчур отчетливо.

– Нам, био, друг дружки держаться надо. Одной шайкой, верно я говорю? А то послушать этих – все скоро остынем.

– И пес с ним, – буркнул Паук.

Разговор их прервал голос Песка, гулким эхом донесшийся сверху, из желоба:

– Теперь авгур. Давайте его сюда.

Ремора бросил взгляд в темное жерло желоба.

– Там мантейон, а?

– Еще какой, патера! Громадный, а темнотища… погоди-ка минутку.

Грифель присел на корточки у ног Реморы.

– Гляди, патера: сейчас я тебя ухвачу за ноги, так? И пропихну туда, внутрь. Руки держи над головой, чтоб не падать. Выпрямлюсь во весь рост, под пятки тебя подтолкну, подниму как можно выше. Может, еще самому чуточку вверх потянуться придется, чтобы сержант смог тебя подхватить.

Миг – и темный зев желоба обернулся прямоугольным пятном света посреди потолка.

«В самом деле, громадный, – подумалось майтере Мяте. – Иначе и быть не может. И жертв уйма, и дров на каждое жертвоприношение, очевидно, уходит целая повозка».

– У них тут масляные лампы есть, – снова донесся сверху голос Песка. – Сейчас зажгу вам парочку.

– Благодарю тебя! – откликнулся Ремора. – Глубочайше… мм… от всего сердца благодарю тебя, сын мой, – пробормотал он и взглянул под ноги, на Грифеля. – Э-э… я готов, а? Поднимай.

– Все будет хорошо, Твое Высокопреосвященство, – ободрила его майтера Мята.

– Думаешь… э-э… опасаешься, что мне… мм… боязно? – Обнажившиеся в улыбке зубы Реморы блеснули белизной, отразив свет, падавший вниз из проема. – Ради… мм… возвращения в круговорот света, майтера, я бы… ай!

Грифель, ухватив его за лодыжки, выпрямился во весь рост. Ремора угрожающе пошатнулся. Казалось, он наверняка упадет, однако Паук, подтолкнув его сзади, помог ему удержать равновесие, а в следующий миг голова и плечи Реморы скрылись из виду.

– Держи, сержант!

– Штука-то, вишь, какая, – зашептал Зубр в самое ухо майтеры Мяты, – они ж думают, что Пасу надобно дар поднести… а в головы им это дело вбил он. Твой хефе.

– Его Высокомудрие? – Закашлявшись, майтера Мята повернулась к Зубру лицом. – Представить себе Его Высокомудрие в этих ужасных подземельях я, откровенно говоря, не могу, хотя и знаю, что он побывал здесь вместе с кальдом.

– Вот и я не могу. Только, вишь оно как…

– Помолчи, – оборвала его майтера Мята, окинув задумчивым взглядом зверей Сохатого. – Грифель, а как мы поднимем наверх этих животных?

– Я тут подумал, – отвечал Грифель, – и… вот, гляди.

Снова присев на корточки, он прыгнул в зев желоба и полез кверху.

– Но вы-то лучше останьтесь тут, не то нас с генералиссимой некому поднять будет, – посоветовал Паук Шихте со Сланцем.

– Ясное дело.

Стоило Грифелю скрыться в желобе, Шихта прислонился спиной к крылокаменной стенке.

– А зверей мы наверх подадим точно так же, как ружья. Погоди, увидишь.

Сланец пренебрежительно махнул рукой в сторону желоба.

– Грифель-то, глянь-ка: ишь, лычку выслуживает. Был у нас раньше капралом один из роты «М», да отслужил свое. Убит на днях, в большом бою с талосом. На этот раз в капралы, наверное, кого-то из своих произведут, и Грифель думает, что потянет.

– Эй, там, внизу! Завязывай с трепом, ружья сюда давай! – донесся из желоба голос Грифеля.

– Счас, счас, – проворчал Шихта и сунул в желоб связку пулевых ружей.

– Я их наплечным ремнем связал, – пояснил Сланец. – Так с ними проще управиться.

Связка ружей со скрежетом, с лязгом исчезла из виду в желобе, а Шихта, склонив запрокинутую назад голову влево, обозначил ухмылку.

– Висит там, видишь? Сержант его за ноги держит.

– Может, следующей ты пойдешь, генералиссима? – кашлянув, предложил Паук.

– С удовольствием бы, – призналась майтера Мята, – но я поднимусь последней. Как положено старшему из присутствующих офицеров.

– По-моему, тебе самой туда не допрыгнуть, – возразил Шихта.

Майтера Мята повернулась к нему.

– «По-моему, тебе самой туда не допрыгнуть, твое превосходительство». Либо «генералиссима». Выбор предоставляю тебе, рядовой, хотя могла бы и не позволять таких вольностей.

– Слушаюсь, твое превосходительство! Только, по-моему, твое превосходительство сама туда не допрыгнет, а я с радостью останусь здесь и окажу твоему превосходительству помощь!

– В этом надобности не возникнет, – отрезала майтера Мята и повернулась ко второму солдату. – Рядовой Сланец?

Сланец, лязгнув пятками, вытянулся в струнку.

– Я, твое превосходительство!

– Ремнем ты распорядился крайне изобретательно. После того как вы с рядовым Шихтой переправите наверх этих зверей и поможете Пауку с Зубром и тем, еще одним заключенным…

– Сохатым, – подсказал Сохатый, впервые подав голос с тех пор, как все они свернули в самый темный из коридоров.

– Благодарю тебя… да, и с Сохатым одолеть подъем, свяжи ремни от пулевых ружей в длину, а на нижнем конце сделай петлю, в которую можно упереться ногой. Справишься?

– Ясное дело, твое превосходительство.

– Прекрасно. Так и поступим, и тогда вы сможете меня поднять. Последней.

– Тогда тебе, как ни крути, придется пробыть здесь совсем одной минуту, а то и больше, – рискнул предостеречь ее Паук.

– Эти… – Осекшись, майтера Мята неудержимо закашлялась. – Эти животные. Не знаю, как называются.

– Бульки, – подсказал Сохатый.

Майтера Мята, отвернувшись, сплюнула под ноги.

– Благодарю тебя. Называть их богами я отказываюсь наотрез. С этим необходимо покончить. Возможно, сюда явятся еще несколько булек, хотя я всем сердцем надеюсь, что этого не произойдет. Молюсь, чтоб не произошло. Явятся – я перестреляю их, но, не заметив их вовремя, либо дав промах, погибну.

– Так давай я с тобой останусь, – предложил Паук.

Майтера Мята отрицательно покачала головой.

– Всего один…

– Давайте бога! – скомандовал из желоба Грифель.

Сланец, подняв отчаянно извивающегося зверя над головой, сунул в проем желоба его задние лапы. Зверь дико вытаращил глаза, со стягивавших его пасть сухожилий закапала кровь.

– Не знаю, чему сумею таких больших обучить, только губить их зря все равно жаль, – пробормотал Сохатый.

– Это я изловил их, твое превосходительство, – пояснил Сланец майтере Мяте. – Мы с этими био вернулись к тому, убитому био, которого вы оставили в коридоре. Знали, что обязательно на запах сбегутся.

– Наверное, потому Грифель с сержантом и выскочили из-под земли, твое превосходительство, – пояснил Шихта. – Побоялись, что вы, вернувшись за телом, распугаете их.

– Возможно. Не сомневаюсь, солдат изловит такое животное без труда, но как тебе, Сохатый, удавалось ловить их одному, без солдат?

– Своих я еще маленькими поймал, куда меньше этих, – ответил Сохатый, провожая взглядом второго зверя, исчезающего в проеме. – Которые побольше, тех мы приканчивали, иначе с ними никак. А к малышам я просто подбирался сзади да стягивал пасть петлей.

– Однако и это, должно быть, довольно опасно.

Сохатый едва заметно пожал узкими, костлявыми плечами.

– Я бы хотел сразу за ними подняться. Чтоб рядом быть. Не возражаешь?

– Теперь оставшихся био давайте! – крикнул из желоба Грифель.

– Разумеется, – ответила майтера Мята Сохатому, кивнув на желоб.

Шихта немедля подхватил его за лодыжки и поднял кверху.

– Конечно, привязанности от них не дождешься, – сообщил Сохатый, исчезая в проеме желоба, – но мои ко мне, кажется, попривыкли… так, самую малость.

– Хватайся, – велел ему Грифель сверху.

– Если эти бульки, сударыня, Паса не привлекут, а они же не привлекут, я точно знаю…

Майтера Мята покачала головой.

– Тебе это знать неоткуда.

– Тогда ведь мы в ход пойдем. Мы с Сохатым, и вот он тоже, – продолжил Зубр, кивнув в сторону Паука, – если ты им позволишь. Этот сержант…

– Сын мой… – Майтера Мята придвинулась к Зубру так близко, что дуло иглострела в ее руке ободрало ему ребра. – Очевидно, тебя я распустила сверх всякой меры. Позволила обращаться ко мне «сударыня», или как тебе будет угодно… Надо бы упомянуть об этом на следующей же исповеди, если, конечно, мне суждено еще раз исповедоваться. В будущем называй меня только «майтера». Что означает «матушка». Запомнил?

– Ага… ладно. Козырно… майтера.

– Вот и прекрасно, – улыбнувшись ему свысока, хоть и была на целую голову ниже, подытожила майтера Мята. – Теперь я как твоя матушка – то есть духовная мать – должна тебе кое-что объяснить. Будь добр, слушай со всем возможным вниманием.

Зубр безмолвно кивнул.

– Давай следующего! – крикнул из желоба Грифель.

– Ступай, Паук, – распорядилась майтера Мята и вновь повернулась к Зубру. – Времени, чтобы составить мнение о твоем характере, у меня было не так уж много, но, полагаю, оценила я его верно… причем не самым лестным для тебя образом.

Зубр предпочел промолчать.

– Вернее, ничуть не лестным, – добавила майтера Мята. – Нет, сравнивать тебя с человеком наподобие сержанта Песка я не стану. Нисколько не набожный, он, однако ж, решителен, энергичен, верен и в разумных пределах честен. Сравнение с тобой в его отношении – величайшая несправедливость. Сравнивать тебя с Его Высокопреосвященством я также не дерзну. Природным мужеством Его Высокопреосвященство, на мой взгляд, уступает подавляющему большинству мужчин, однако мужества у него куда больше, чем кажется со стороны, в чем я имела случай убедиться сама, а его набожность и усердие по справедливости вознаграждены высоким постом в Капитуле. Вдобавок он – человек недюжинного ума и едва ли не чересчур прилежно старается применить остроту мысли, полученную в дар от богов, к служению оным…

– Сударыня, а эта штука у тебя на предохранителе?

– Обращайся ко мне «майтера». Только «майтера», и не иначе.

– Ладно, ладно! – с дрожью в голосе залепетал Зубр. – Эта штука у тебя на предохранителе… майтера?

– Нет, сын мой. Нет, – со вздохом ответила майтера Мята. – Прекрати болтовню и слушай. От этого зависит твоя жизнь, а времени у нас мало. Я – не только генералиссима, но и сибилла. И, как сибилла, стараюсь найти в каждом нечто хорошее. И, пусть это прозвучит не слишком скромно, как правило, нахожу. В Его Высокопреосвященстве, как и следовало ожидать, хорошего нашлось немало. В сержанте Песке – куда больше, чем я ожидала. Есть нечто хорошее и в рядовом Грифеле, и в рядовом Сланце, и в рядовом Шихте. Возможно, добром высшего порядка их достоинств не назовешь, однако имеющимися они наделены в изобилии. Пыталась я отыскать нечто хорошее и в Пауке, и нашла больше, чем дерзнула надеяться. Проблески добра в Сохатом едва различимы, но несомненны.

Сделав паузу, она вновь перевела дух.

– Уставая, я становлюсь многословной. Надеюсь, нить разговора ты еще не утратил?

Зубр кивнул. Щека его неярко блеснула в падавшем из проема над головой свете, и полсекунды спустя майтера Мята поняла, что он неудержимо потеет: черный от намокшего пепла холодный пот стекал с его лба струйками, точно свежая краска.

– Ну а как полководец, я должна побеждать врага. Одерживать победы без человекоубийства, увы, невозможно. Да, мне убийство претит, но тут уж ничего не поделаешь. Ты, Зубр – враг. За мыслью еще следишь?

– Готов принять следующего! – доложил Грифель из желоба.

– Следующим пойдешь ты, – сказала майтера Мята Сланцу. – Ремни связать не забудь.

Сланец, лязгнув сталью, отсалютовал.

– Займусь немедля, твое превосходительство!

Майтера Мята вновь повернулась к Зубру.

– Так вот, ты – враг. Зачем мне, нареченной Мечом Эхидны, оставлять тебя в живых, когда ты целиком в моей власти?

– Но ты ж Аюнтамьенто бьешь, так? Генералиссима, всеми, лохмать их, богами клянусь: я в жизни для них ничего такого не…

– Молчать! – гневно рявкнула майтера Мята, ткнув его дулом увесистого иглострела, принадлежавшего Пауку. – Уверена, тут ты не врешь. Аюнтамьенто ты не служил никогда. Но по большому счету враг наш есть зло. Зло – вот главный, величайший враг всех и каждого.

Умолкнув, она прислушалась к негромкому лязгу Сланца, увлекаемого наверх, к шороху неугомонного сквозняка, к лихорадочному, учащенному дыханию Зубра.

– А пепла в воздухе как будто сделалось меньше, – заметила она.

– Ясное дело, твое превосходительство: меньше народу в нем топчется, – кивнув, подтвердил Шихта.

– Пожалуй, да. Те жуткие твари, сопротивляясь, поднимали целые тучи.

С этими словами она вновь ткнула Зубра иглострелом, да с такой силой, что Зубр заскулил.

– И этот вдобавок… Устала я, Зубр. Смерть как устала. Спала на полу, а сколько лиг прошла пешим ходом… и порой забываю, что уже сказала, а что только хотела сказать. Сию минуту ты думал выхватить у меня иглострел.

Шихта резко, сухо, металлически хмыкнул.

– Не сомневаюсь, мог бы. Не сомневаюсь, сможешь. Отнять оружие у обессилевшей женщины куда меньше тебя, и к тому же стоящей так близко, что ее иглострел – вот он, протяни только руку, дело несложное. Хоть для тебя, хоть для любого другого.

Ответа не последовало.

– Ну а если не собираешься пробовать, подними-ка руки. Не то испугаюсь любого движения и нажму на спуск.

Зубр медленно поднял руки над головой.

– Действительно, Аюнтамьенто ты, как и говоришь, не служил. А известно ли тебе, Зубр, что я разговаривала с советником Потто?

Зубр покачал головой.

– А я разговаривала и с ним, и с Пауком, служившим Аюнтамьенто, а при возможности готовым продолжить службу. И с множеством стражников – в особенности с генералиссимо Оозиком, служившим Аюнтамьенто многие годы. А также допрашивала пленных. Так вот: в каждом – в каждом из них нашлась хоть искорка доброты. Хуже всех, на мой взгляд, оказался советник Потто, но даже советника Потто нельзя назвать абсолютно злым.

– Как насчет генералиссимы и того, оставшегося био? – донесся из желоба голос Грифеля.

Майтера Мята, отступив назад, поманила Зубра под проем желоба.

– Предупреждаю честно, Зубр: я должна обнаружить в тебе нечто хорошее. В самом ближайшем времени.

Улыбка Зубра показалась ей жалкой и в то же время пугающей.

– Так ты позволишь мне выбраться, сударыня? Наверх отпустишь?

– Обращайся ко мне «майтера»!

– М-майтера… майтера, вишь, я-то думал, что выбрался… только т-т-там оказалась попросту яма… попросту яма, лохмать ее, а потом мы назад побежали и влипли вместе с тем стариком…

Шихта ухватил его за лодыжки и поднял к проему.

– Твое превосходительство, у этого на ногах нет язв, как у того, другого. Может, ты тоже заметила?

Майтера Мята машинально кивнула, не сводя глаз с иглострела.

– Когда подниму его, твое превосходительство, надо будет хоть пеплом, что ли, руки оттереть, – продолжил Шихта, несколько бесцеремонно сунув Зубра головою в проем. – А то гной на ладонях, твое превосходительство… непорядок.

– Несомненно, другого время от времени хватали за ноги эти звери, – рассеянно откликнулась майтера Мята. – Возможно, те самые, которых, по словам нашего кальда, перестрелял патера Наковальня.

«В таком случае Сохатый и Зубр вполне могли встречаться с Чистиком. Надо бы не забыть расспросить их о нем… да, а Зубра не убивать раньше времени».

– Твое превосходительство остается здесь?

– Да, до тех пор, пока рядовой Сланец не спустит ремни с петлей. Ступай, Шихта. Думаю, тебя готовы принять в любую минуту.

С предохранителя иглострел, как и было сказано Зубру, снят… Сделалась ли она лучше, поскольку сказала правду, или, наоборот, хуже, так как практически решилась застрелить Зубра?

Опустив иглострел в один из больших боковых карманов изорванного, перепачканного облачения, майтера Мята проводила взглядом исчезающего в проеме Шихту и опустилась на груду пепла, дожидаться спущенного Сланцем ремня либо тех тварей, которых Сланец называл богами, а Сохатый – бульками.

Бизон опустил на тарелку нетронутую фазанью ножку.

– По две карточки каждому, кальд?

Шелк кивнул, не сводя глаз с Мукор.

– Да, полковник, только я не собирался сообщать тебе об этом сегодня. Точнее сказать, не планировал принимать решение до утра.

– Предлагаю… – начала было Саба.

– Но если Мукор удастся отыскать мантейон, куда та, кого я разыскиваю, несет жертву, завтра я буду крайне занят. Кроме того, объявить обо всем сейчас, в присутствии генералиссимо Оозика и генералиссимы Сийюф, даже лучше. Завтра мы распустим добровольцев по домам, вручив каждому кредитное письмо в фиск на получение двух карточек.

– Кальд… – Оозик, перегнувшись через пустующее кресло майтеры Мяты, тронул Шелка за локоть. – За день мы у них даже оружие изъять не успеем.

Шелк отрицательно покачал головой.

– Изымать ничего не будем. Кто что взял с бою, пусть оставляют себе. Отныне оружие принадлежит им.

Саба бросила взгляд на Сийюф, но Сийюф промолчала.

– Неслыханно, – не дождавшись ответа командующей, заговорила Саба. – Это же… сумасбродство. Безумие чистой воды.

– Точно, патера, – встретившись взглядом с Шелком, подтвердила Синель. – Блажь это, как есть блажь.

Повысив голос, Шелк обратился к майтере Мрамор в дальнем конце стола:

– Недавно ты, майтера, сказала мне нечто очень и очень для меня важное, а твои суждения я, сама знаешь, ценю превыше чьих бы то ни было. Не повторишь ли ты сказанное для всех?

– Не могу, патера. Не помню, о чем шла речь.

– А отчего б тебе, отрок, не оставить им только мечи? – предложил Меченос.

– Ну уж их-то я тем более забрать не смогу. Мечи и прочее изначально принадлежали им. Синель, ты согласна, что мне не стоит так поступать. Отчего?

– Да оттого, что девяносто процентов из них – мужчины! – взорвалась Саба. – Расхлябанное, неуравновешенное мужичье!

– Поубивают они друг дружку, патера, – добавила Синель.

– Разумеется, как и всегда, – откликнулся Шелк и повернулся к Сийюф. – Мой мантейон находится в так называемом Квартале Солнечной Улицы. Тут следует объяснить, что квартал означает отнюдь не четверть: кварталов в Вироне гораздо больше четырех. У нас кварталом называется всего-навсего область, обслуживаемая мантейоном.

Если Сийюф и склонила голову, кивок ее оказался совершенно неразличимым для глаза.

– Пятьдесят тысяч человек, кальд Шелк? И все с пулевыми ружьями?

– Определенно, их куда больше пятидесяти тысяч, однако пулевые ружья есть не у всех. Думаю, как раз тысяч у пятидесяти с небольшим.

Вопросов более не последовало.

– Жизнь в нашем квартале довольно жестока, – продолжал Шелк. – Большинство авгуров сочли бы его худшим в городе. Вдобавок он примыкает к Орилье – к опустевшему, как у нас говорится, кварталу, то есть к кварталу без мантейона. Однако кое-кто из жителей Орильи посещает наш мантейон, а кое-кто из нашего квартала, в свою очередь, навещает Орилью, дабы по дешевке разжиться краденым… но речь не об этом. Редкая неделя в наших краях обходится без убийства-другого, а зачастую их насчитывается и по три, и по четыре. Уж если человек решил с кем-то покончить, будь уверена, он своего добьется. Есть у него пулевое ружье либо иглострел – воспользуется обязательно, но за неимением таковых пустит в ход кинжал, или меч, или саблю… или мотыгу, топор… да хоть полено! А человек рослый, сильный, – прибавил он, вспомнив Чистика, – попросту свалит слабого наземь ударом кулака и насмерть забьет ногами. На то же самое, очевидно, способна и группа людей. Один пример я наблюдал лично: дюжина женщин расправилась с человеком, учинившим насилие над маленькой девочкой, жутко истыкав его кухонными ножами и ножницами, а после забив до смерти рубелями для стирки.

– Убить мужчину под силу и одной женщине, кальд, – сообщила ему Хадале. – У нас на родине это в порядке вещей, а здесь, за этим столом, сидит женщина, убившая около полудюжины.

– У нас подобное тоже не редкость, майор, и все это прямо относится к столь впечатлившему меня рассказу майтеры. Сегодня после обеда одна женщина из нашего квартала пришла сюда, повидаться с нею. Майтера спросила, не страшно ли ей было идти пешком в такую даль, через город, когда почти у каждого есть пулевое ружье либо иглострел. Гостья ответила «нет», так как у нее тоже имелось оружие.

С этим Шелк обвел взглядом стол, приглашая собравшихся высказаться.

– Свергнут они тебя, кальд, этак через полгода, если не раньше, – буркнула Саба.

– Вполне возможно, ты права, – развел руками Шелк, – однако не силой, поскольку сила им не потребуется. У меня нет ни малейшего желания удерживать за собой власть вопреки воле горожан. В этом и состоит основная разница между Аюнтамьенто и нашей стороной… однако, по-моему, тут ты наткнулась на нечто важное. Аюнтамьенто не позволял горожанам владеть пулевыми ружьями либо ракетометами вроде того, о котором рассказывала мне Синель, поскольку то и другое – действенное оружие против солдат и латных штурмовиков. Советники полагали, что, лишив наш народ такого оружия, смогут править, пока им верна армия и стража…

– Весьма разумно, – объявила Саба.

– Возможно, только чем обернулось дело в итоге? Несколько дней назад горожане, одолев сотни стражников, завладели их оружием. Вижу, тебя и это не убедило?

Саба отрицательно покачала головой.

– Тогда добавлю вот что. Генералиссимо Оозик говорит, что дня на изъятие оружия у добровольцев генералиссимы Мяты ему недостаточно.

– Если они еще сами его отдадут, – заметил Бизон.

– Именно. Конечно, лучшие из бойцов, подчинившись приказу, сдадут оружие добровольно, однако худшие свое попрячут – то есть положение сложится совсем не так, как нам хотелось бы. Мало этого, новая раздача оружия займет по крайней мере столько же времени, а добровольцы могут потребоваться нам снова когда угодно.

– Сто тысяч карточек – немалая сумма, кальд, – покачивая головой над нетронутой тарелкой, пробормотал Кетцаль. – В состоянии ли ты позволить себе такой щедрый жест?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Ну так оставь эту затею, отрок! – вскричал Меченос. – Оставь, верно тебе говорю!

– Да, мастер Меченос, – с невеселой улыбкой подтвердил Шелк, – позволить себе такой жест мы не можем, но и отказаться от него – тоже. Во-первых, я обещал наградить всех, кто храбро сражался на той или иной стороне, но до сих пор не предпринял ничего подобного. Возможно, мы не в состоянии позволить себе тысячу разных вещей. Не удивлюсь, если таковых окажется даже больше. Но прежде всего мы не можем – не смеем допустить, чтоб люди начали считать мои обещания пустым звуком. Посему завтра, как я уже говорил, каждому бойцу генералиссимы Мяты с полковником Бизоном надлежит получить две карточки и позволение вернуться домой, к обычным своим занятиям. Тем, кому выданы пулевые ружья или иное оружие, следует сообщить, что отныне оружие принадлежит им. Тогда уж, по крайней мере, никто не сможет посетовать, что бившиеся на нашей стороне оставлены без награды.

Сийюф улыбнулась.

– Подобно тебе, кальд Шелк, я тоже считаю, что орда Мяты может потребоваться нам снова, причем в самом скором времени. Будучи щедро вознаграждены в первый раз, они охотнее откликнутся на твой призыв.

– Благодарю тебя. Причины большей части наших финансовых затруднений – в том, что различные…

Тут в зал вошел Госсан с огромным жареным бараном на роскошном золотом блюде.

– Улит, об этом позаботятся присланные от Горностая, – сказал ему Шелк. – Пожалуйста, приготовь пневмоглиссер: он мне вскоре понадобится.

Орев, взлетев со стола, настороженно покружил под потолком и уселся на плечо Шелка.

– Птичке тоже!

– Разумеется. Как пожелаешь.

– Однако я хотела бы дослушать тебя, кальд Шелк. Все это весьма интересно.

– Да, я собирался сказать, что, буде городские ремесленники и купцы погасят накопившиеся налоговые недоимки, городские власти, генералиссима, смогут купаться в деньгах. Бойцы генералиссимы Мяты примутся тратить полученные карточки без промедления, чем породят подъем общего благосостояния… ну а затем мы, решительно взявшись за взыскание недоимок, возможно, сумеем погасить прочие обязательства.

Сийюф бросила взгляд на Сабу.

– Помнится, ты называла его безумцем. Нет, он никак не безумен. Он всего лишь умнее тебя, а это вовсе не одно и то же.

Способен ли умерший встать и пойти? Сказок о таких вещах рассказывали немало, и все они промелькнули в голове увлекаемой наверх майтеры Мяты одна за другой.

«Меня принесли в жертву, – подумалось ей. – Это следовало понять еще в тот миг, когда советник Потто велел Пауку перегнуть меня через колено, а уж ударившая в лоб капля… Ах, как бы чудесно было, если бы все на свете могло точно таким же образом возвращаться обратно, наверх!»

Прямоугольный проем желоба над головой сиял так ослепительно, что майтера Мята нисколько не сомневалась: на дворе полдень, а значит, в окна мантейона, куда ее поднимают, льется все золото длинного солнца, вся благодать Всевеликого Паса. Точно завороженная, взирала она на темные очертания рук Грифеля, мерно, неторопливо перебиравших ремни. Перехват, перехват, перехват…

Наконец к ней потянулась рука из плоти и кости – длинная, перевитая синеватыми венами ладонь Реморы. Ухватившись за нее, майтера Мята ступила на мозаичный пол и высвободила из петли другую ногу.

– Вот и ты, майтера. Я… мм… мы ждали тебя с нетерпением. Сержант… э-э… так и рвется начать, а?

Лицо Реморы оказалось на удивление чистым, перепачканные верхние ризы куда-то исчезли, а весьма недешевое церемониальное облачение сменилось другим, куда дороже прежнего.

Оглядевшись в поисках залитых солнцем окон, которые представляла себе, глядя вверх, майтера Мята не обнаружила ни одного. Зал освещало лишь множество священных лампад из горного хрусталя, увенчанных длинными язычками яркого пламени, да огонь, полыхавший на алтаре.

– Я… э-э… разжег… мм, – подал голос Ремора, заметив, куда устремлен ее взгляд. – Счел… э-э… благоразумным.

– Разумеется. Вижу, Твое Высокопреосвященство даже успел привести в порядок одежду. Могу я осведомиться где?

Тут она заметила Зубра, украдкой, шаг за шажком отступающего к задней стене мантейона.

– Сержант! – крикнула она. – Задержать пленного!

– Э-э… гардеробная? Кубикула. Рядом с сакристией, э? Для сибилл. Там же, в шкафах… э-э… в платяных шкафах, как мне… мм… дали понять… есть и одежда.

– Мне потребуется вода и мыло, – распорядилась майтера Мята. – Вода – по возможности теплая. Ты ведь явно умылся?

– Сержант хочет начать жертвоприношение прямо сейчас, – вмешался Паук. – Говорит…

– Пролокутор, твое превосходительство, – проскрежетал сам Песок, занявший позицию между Зубром и дверью, – сообщил, что нам явится Пас. О чем я уже докладывал. Таков его Замысел, а в постоянных приказах-инструкциях Замыслу отведен наивысший приоритет.

Грифель согласно кивнул.

– В самом деле, однако Пас вполне может и не явиться. К такому повороту событий тоже надлежит приготовиться. Умолчать о нем я не могу, как ни претит мне становиться на одну сторону с Зубром, уверенным, что Паса нам не дождаться. Однако если Пас, согласно нашим надеждам, явится, предстать перед ним надлежит в подобающем виде, и не только мне – всем вам также.

Следуя за Реморой, майтера Мята поднялась к святилищу и обогнула увенчанный пламенем алтарь.

– А место… мм… каково место, а?

Казалось, Ремора вот-вот расплывется в улыбке.

– В каком смысле, Твое Высокопреосвященство? Если ты спрашиваешь, известно ли мне, где мы… – Майтера Мята вновь огляделась по сторонам. – Понятия не имею. О существовании подобного мантейона я даже не подозревала.

Сакристия оказалась втрое просторнее, чем в мантейоне Шелка, на Солнечной. Вдоль полок шкафа тянулся длинный ряд украшенных самоцветами чаш, чуть ниже лежал брус ароматного сандалового дерева, а довершала все это великолепие целая дюжина жертвенных ножей с рукоятями из золота либо слоновой кости, инкрустированными драгоценными камнями.

– Богослужений я здесь свершил… э-э… без счета, – сообщил Ремора. – Пять сотен, э? Тысячу? Пожалуй, даже столь непомерного числа оспаривать не стоит. Мы с тобою в… мм… так сказать, «ораториум аболитус», личной часовне Его Высокомудрия в подвалах Дворца. Предназначенной исключительно для него, э? И авгуров, занимающих… э-э… руководящие посты, а? Здесь, в уединении, в своем кругу, мы… э-э… тоже изредка служим богам.

Развернувшись, он направился было к двери, однако майтера Мята ухватила его за рукав риз.

– А комната, где я могла бы вымыться? Где найти чистое облачение, которым можно воспользоваться?

– О да, да, да! Вот сюда… э-э… в правую, – спохватился Ремора, распахнув перед нею дверь справа. – Думаю, там найдется… мм… задвижка? Изнутри. Вне всяких сомнений, вне всяких сомнений. А также вода. Цистерна, э? – пояснил он, указывая на потолок. – Под этим… э-э… в западном куполе.

Эта комната вдвое превосходила размерами ее вожделенную спальню в киновии. Радуясь передышке, майтера Мята затворила дверь и заперлась на засов. Пара огромных платяных шкафов, умывальная раковина, дырчатая медная бельевая корзина, ростовое зеркало на стене… а на стене напротив – стекло. И столик в углу.

Распахнув дверцы одного из шкафов, майтера Мята обнаружила внутри полдюжины чистых облачений разных размеров, завесила самым большим стекло, содержимое карманов выложила на столик, сняла собственное облачение и бросила его в бельевую корзину. Спасению оно, вероятнее всего, уже не подлежит, а Капитул задолжал ей как минимум целую сотню новых.

С отвращением переступив через грязные, пропотевшие исподники, она избавилась от камизы со строфионом (их она решила сохранить при себе, чтоб после отдать сибиллам, столь же неимущим, как и сама).

Сняв туфли с чулками, она словно бы очутилась в чертогах Майнфрейма, хотя для этого пришлось усесться на пол, из чего следовало, что чистых чулок здесь, скорее всего, не найдется. Простирнув снятые, майтера Мята, как сумела, отжала их и повесила на распахнутую дверцу платяного шкафа.

Поначалу почти холодная, в скором времени струя воды, исторгнутая краном слева от нее, сделалась приятно теплой. Очевидно, где-то во Дворце имелся котел для нагрева воды: про подобные приспособления майтера Мята слышала от майтеры Чубушник, дочери богатых родителей, но о том, чтоб такую роскошь предоставили в распоряжение обычной сибиллы, не дерзала даже мечтать.

Мыть руки (душистым мылом!) пришлось три раза: лишь после третьего мыльная пена сделалась светлой, не черной от грязи. К сожалению, избавиться от темных серпиков под ногтями это не помогло, но с ними справилась иголка, извлеченная из иглострела.

Не менее, если не более перепачканным казалось изнуренное крохотное лицо в зеркале. Осторожно касаясь ожогов и кровоподтеков, майтера Мята отмывала его вновь и вновь, промыла короткие темно-русые волосы, а затем, не обращая внимания на лужи, растекшиеся по красной керамической плитке пола, прошлась мочалкой по всему телу.

Тут из-за массивной дощатой двери донесся брюзгливый голос Реморы:

– Э-э… сержант Песок… Сержант Песок желает…

Невзирая на все старания, сдержать лукавой улыбки майтере Мяте не удалось.

– А я, Твое Высокопреосвященство, желаю сандвичей. Так ему и передай. И заодно спроси, что ему известно о военно-полевых судах.

– Ты… э-э… шутишь?

– Ничуть. Передай все как сказано.

Собственное отражение в зеркале привело ее в ужас. Если б Бизон хоть раз увидел ее такой!..

Нет, вероятнее всего, ни Бизону, ни любому другому мужчине увидеть ее такой не судьба, однако мужчинам не по сердцу ни тощие ноги, ни узкие бедра, ни крохотные груди – словом, все то, чем в высшей, в ужасающей степени наделена она… однако лет двадцать тому назад многие (причем в большинстве – мужчины) считали ее довольно-таки симпатичной.

Довольно-таки симпатичной девушкой с длинными, почти каштановыми кудрями… Возможно – нет, даже наверняка – некоторые из тех мужчин врали, но не могли же они врать все поголовно!

Второй платяной шкаф оказался разделен изнутри на множество ячеек, в основном пустых, но в одной нашлась пара чистых камиз и две пары чистых исподников – несколькими размерами больше, чем требовалось, однако затянуть потуже шнурок, и сойдут. Строфион, подобно чулкам, можно выстирать…

Охваченная внезапным приступом возмущения, майтера Мята швырнула строфион в бельевую корзину. Что под ним прятать-то? Что им подвязывать? До сих пор она носила строфионы лишь по настоянию матери, а после – майтеры Розы, однако сейчас, в слегка пожелтевшей камизе с чужого плеча, выглядела точно так же, как и в одной из собственных, оставшихся в киновии.

Сорвав со стекла облачение, она хлопнула в ладоши.

– Смотритель? Смотритель?

Пользоваться стеклами ей в последние дни доводилось не раз, однако полностью освоиться с ними она еще не успела.

– Да, сударыня?

Парящий посреди стекла серый лик казался бесстрастным, но в то же время исполненным почтения.

– Взгляни на меня. Мне недостает существенной части дамского костюма. Какой?

– Нескольких, сударыня. Платья, сударыня. Чулков. Туфель.

– А кроме этого? – Повернувшись к стеклу боком, майтера Мята приподнялась на носки. – Какой?

– Я в затруднении, сударыня. Могу лишь строить догадки.

– Не утруждайся.

С этим майтера Мята извлекла из платяного шкафа самое маленькое облачение.

– Знаешь ли ты, кто я?

На миг ее окутала тьма, а после голова проскользнула в ворот.

«Опять без куколя. Опять без куколя», – подумалось ей.

– Теперь узнаю, сударыня. Ты – генералиссима Мята. Прежде я пребывал о сем в неведении. Возможно, ты предпочтешь обращение «генералиссима»?

– Обращайся как хочешь. Пытался ли кто-нибудь связаться со мной?

Примерно на секунду лицо монитора скрылось за рябью из непоседливых, дрожащих черточек.

– Несколько человек, сударыня. В данный момент – капитан Сервал. Не угодно ли тебе поговорить с ним?

Казалось, это имя должно быть ей знакомо, однако узнать его майтере Мяте не удалось. Поразмыслив, она согласно кивнула. К чему гадать? Куда проще выяснить, кто он и что ему угодно, и делу конец.

Лицо смотрителя преобразилось, обрело цвет, обзавелось округлым подбородком и изящными усиками.

– Генералиссима!

Щелчок каблуками, салют… и майтера Мята едва ли не автоматически отсалютовала в ответ.

– Генералиссимо Оозик приказал доложить тебе о сложившемся здесь положении.

Майтера Мята кивнула. Интересно, что значит это «здесь»?

– В чем же дело?

– В «Спутницах», генералиссима. «Спутницы» разместили у нас караулы, в данный момент стоящие на часах совместно с моими. Я попросил их офицера объясниться с генералиссимо Оозиком, но она отказалась.

Майтера Мята, глубоко вздохнув, от всего сердца пожалела, что в комнате не на что сесть.

– Понятно. Но для начала я, капитан, хотела бы сказать, что искренне рада видеть тебя.

– Польщен, генералиссима. Для меня это высокая честь.

– Благодарю, капитан. И, кстати, весьма сожалею, что ты все еще лишь капитан. Непременно поговорю об этом с генералиссимо. Стало быть, «Спутницы»… верно? Это – название подразделения?

– Так точно, генералиссима.

Из глубин памяти вновь всплыл наверх кипящий чайник в руке советника Потто.

– Прошу извинить меня, капитан: я… несколько отстала от жизни. – (Казалось, отставание затянулось не на одну неделю.) – Мне сообщали, что к городу движется орда из Тривиганта. Если не ошибаюсь, «Спутницы» – это некая ее часть?

– Так точно, генералиссима. Отборный гвардейский полк.

О гвардейских полках майтера Мята прежде не слышала, но отвлекаться для уточнений не стала.

– Что именно ты просил их офицера объяснить генералиссимо Оозику?

– Я требовал объяснений, отчего она со своими штурмовиками берет под охрану наш Хузгадо, охраняемый мною и моими людьми. – (Ах, вот что, выходит, значило его «здесь»!) – Требовал объяснить, кем и с какой целью отдан такой приказ.

– И ответа, насколько я понимаю, не получил.

– Так точно, генералиссима, не получил. Она сообщила лишь, что ей даны указания охранять наш Хузгадо, пока ее не сменят. Не более.

– И генералиссимо Оозик попросил тебя сообщить о сложившемся положении мне. Где он сейчас?

– Во Дворце Кальда, генералиссима. Ужинает с кальдом. Также он сообщил мне, что кальд видел тебя, генералиссима, в стекле, и приказал отвести тебе место за столом. Еще мне приказано, сумев связаться с тобой, передать тебе приглашение присоединиться к ним, если это удобно.

– Мне бы сначала выспаться, – само собой сорвалось с языка.

– Ты совершенно себя не щадишь, генералиссима. Я замечал это и прежде.

– Вполне вероятно. А можешь ли ты сказать, какие приказы получил от генералиссимо Оозика относительно этих тривиганток?

– По его мнению, им известно о какой-то опасности для Хузгадо, генералиссима. Мне приказано не препятствовать. Не допускать трений между своими бойцами и их, либо… – Сделанная капитаном пауза казалась весьма, весьма многозначительной. – Либо свести оные к минимуму. А между делом оценивать ситуацию и, обнаружив что-либо существенное, немедленно докладывать по команде.

– И сообщить обо всем мне.

– Так точно, генералиссима. Что я и делаю.

– А также, надеюсь, полковнику Бизону. Если генералиссимо Оозик не упомянул о полковнике Бизоне, приказываю держать в курсе дел и его. Генералиссимо Оозику передай, что я считаю его позицию благоразумной.

Кто-то настойчиво постучал в дверь.

– Полковник Бизон также ужинает у кальда, генералиссима. Генералиссимо Оозик изъявил готовность информировать его обо всем лично.

– Прекрасно. В таком случае, капитан, у меня все. Благодарю за донесение, – подытожила майтера Мята, отсалютовав в ответ на его салют. – Смотритель, есть ли среди пытавшихся связаться со мною полковник Бизон?

Лицо капитана вмиг посерело, сделалось резче.

– Да, сударыня.

– Мне нужно немедля поговорить с ним. Он во дворце Кальда.

Смутно вспомнив, как видела Дворец год назад, по пути на жертвоприношение в Великом Мантейоне, майтера Мята невольно вздрогнула: уж очень ставни множества окон, рядами тянувшихся вдоль огромного фасада, напоминали вереницы узких, высоких гробов.

– Минутку, Твое Высокопреосвященство, минутку терпения! – крикнула она, оглянувшись на дверь.

– О сем я осведомлен, сударыня, – ответил смотритель. – Сейчас попрошу кого-либо пригласить его к ближайшему стеклу.

Еще немного, и она увидит его… а он – ее. Усталый взгляд и бескровные губы, отражавшиеся в зеркале, и мокрые волосы, прилипшие к голове, и иссиня-черное от кровоподтеков лицо, и, в довершение всего, струп посреди лба…

– Смотритель?

– Да, сударыня?

– Позволь мне поговорить с любым, кто подойдет к стеклу. В личной беседе с полковником нужды нет.

Поступка труднее ей совершать еще не доводилось: зажмуриться посреди теофании Киприды – и то оказалось легче.

– Слушаюсь, сударыня.

Прошла минута, другая. Наконец серый лик дрогнул, расплылся, преобразившись в лицо человека с тяжелыми, вислыми веками.

– Слушаю тебя, генералиссима Мята, – заговорил он. – Я – Улит, личный пилот кальда. Чем могу служить?

– Она идет с ним сюда, Шелк, – заговорила генерал Саба, если и сохранившая прежнее сходство со свиньей, то скорее с дохлой, чем с разъяренной. – Сюда, на этот самый холм, где мы с тобой ужинаем.

– Колдовство! – объявила Сийюф. – Колдовство это все!

Шелк поднялся на ноги так стремительно, что Орев захлопал крыльями, дабы не потерять равновесия.

– Не согласен, однако сейчас у меня нет времени сие обсуждать. Понимаю, оставлять вас сейчас – верх дурного тона, и все вы имеете полное право прийти в ярость, но все равно ухожу. Ухожу, а своей представительницей назначаю майтеру Мрамор. Искренне, от всего сердца молю о прощении, однако я должен идти.

Последние слова Шелк произнес уже от середины стола. Стоило ему миновать кресло Меченоса, тот упруго вскочил на ноги.

– Один, – специально для него добавил Шелк.

Ничуть не смутившийся, Меченос поспешил за ним следом и с грохотом захлопнул за обоими дверь.

Саба, внезапно вскинувшись, сконфуженно огляделась вокруг.

– Об этом мы еще обязательно поговорим, – прошипела Сийюф, – и ты все мне опишешь подробно. Но не сейчас.

Майор Хадале осушила бокал до дна.

– Этого ужина я не забуду до конца дней. Ну и прием!

– Мне тоже нужно идти, – шепнула майтера Мрамор Синели. – Он ранен, и…

– Генерал Саба, – мягко перебила ее Сийюф, – сообщила мне, что недавно он сломал лодыжку, майтера… Майтера? Так ведь к тебе надлежит обращаться?

– Да, так и есть, – кивнула майтера Мрамор. – Так и есть. С неделю назад. Кажется, в прошлую фэалицу. Упал. Но… но…

– Он хром. Уж это-то я заметила. Он очень спешил, шагал широко, но правой ногой – не так широко, как левой. А старая мечница… мечник… тот тоже хромал, однако на левую ногу.

– В кальда стреляли, – пояснила майтера Мрамор, коснувшись уцелевшей рукой собственной груди, – и это гораздо серьезнее.

– Не из ружья: пулевое ранение в грудь оказалось бы смертельным. Стало быть, иглострел?..

Сийюф обвела собравшихся вопросительным взглядом.

Оозик смущенно развел руками.

– Да, генералиссима. Иглострел… причем иглострел одного из моих офицеров. Подобные трагические недоразумения мы всеми силами стараемся предотвратить, но, несмотря на все наши старания, совсем без них, сама понимаешь, не обходится.

– Поразительный юноша. По-моему, у нас в Тривиганте таких не растят. Знаком ли ты с… как это? Запамятовала… С идеями! Да, с идеями полковника Абанчи?

– Нет, – признался Оозик, кивнув штабному офицеру Сийюф, – но с радостью ознакомлюсь, особенно если они касаются нашего кальда. В чем же они состоят, полковник?

– Я, генералиссимо, в некотором роде историк-любитель. Военный историк-любитель, если угодно.

– Как и надлежит каждому хорошему офицеру.

– Благодарю. Меня обвиняли в том, что моя теория создана, дабы польстить генералиссиме Сийюф, но это неправда. Предмет моего исследования – успех. Не просто победы, поскольку победа может оказаться случайной, а зачастую зависит только от численности и матобеспечения. Я искала примеры побед малых сил над крупными – такими, которым надлежало бы расправиться с победителем в считаные дни, а то и часы.

– Как хочешь, – заговорила наконец-то опомнившаяся Саба, – а я все же считаю, что главное дело – талант. Стратегический гений.

Майтера Мрамор без стеснения хмыкнула.

– А вот полковник Абанча считает иначе, – сказала Сийюф. – Талант полководца хорош лишь при условии в той же мере талантливого исполнения его замыслов. Насчет гениальности спорить не стану, так как не знаю о ней ничего. Кроме того, что встречается она слишком редко, чтоб на нее полагаться.

– Кстати, у меня своя теория есть, – вмешался Бизон. – Глядя на генералиссиму Мяту придумана. Интересно, как она будет выглядеть рядом с твоей, полковник.

– Об Абанче я вспомнила, – продолжала Сийюф, – так как считаю кальда Шелка прекрасным примером ее правоты. Абанча полагает, что дело не в гениальности и не в каких-либо свойствах человеческого разума вообще. Что главное есть энергия, направляемая выдающейся ясностью мышления. Излагай, Абанча.

– Успешными, – начала полковник Абанча, – следует полагать командиров, сохранивших способность к действиям, причем разумным действиям, к четвертому дню от начала. Самых выносливых. У нас есть игра, род конного состязания. По-моему, здесь она неизвестна, однако я за последний год выиграла немалые деньги, делая ставки на исход партий.

Кончики усов Оозика дрогнули, приподнялись кверху.

– Тогда тем более, полковник, тем более расскажи нам обо всем!

– Игра эта, как и большинство игр, есть имитация боевых действий. В данном случае – кавалерийской сшибки. После каждого набранного очка всадницы вправе менять лошадей, но сами замене не подлежат, пусть даже кто-то из них серьезно пострадал.

Оозик с сыном дружно кивнули.

– Однако им полагается двадцатиминутный отдых, перерыв, разделяющий состязание на две части – на первую и вторую, как у нас говорится, половину игры. Так вот, я обнаружила, что исход определяется не превосходством в очках, набранных во время первой половины, поскольку к этому времени разница обычно невелика. В итоге победа достается команде, играющей лучше, агрессивнее всего во второй половине. Замечая такое за командой, которую поддержала, я по возможности удваиваю ставку.

Сийюф кивнула. Голова ее склонилась книзу всего лишь на толщину пальца, однако кивок, вне всяких сомнений, означал, что время дискуссий прошло.

– Теперь вернемся с полей для «килли» в сей город, в Вирон, где развернулось столь показательное противостояние. Кто победитель? Нет, говорить об этом вовсе не рано. Одна сторона прячется по норам. Наверху с ревом рыщет виронское воинство при поддержке орды, вверенной мне рани. Еще раз спрошу вас, все слышавших… – Театральная пауза. – Еще раз: кто же тут победитель?

Никто из собравшихся не проронил ни слова.

– Мужчина? Вот этот мужчина, кальд Шелк? Неужели? Отметьте: сломанная нога, рана в грудь, о которой сообщила майтера, принимающая нас в гостях… однако ж он ведет колдовскую охоту за требующейся ему женщиной, а отыскав ее колдовством, бросает друзей и застолье и отправляется за ней! Редкая женщина отважится на такое!

– Вот только помощи одного старика ему маловато, – пробормотала Синель. – Жаль, не додумалась с ним навязаться…

– Двух стариков, – поправил ее Маттак поверх брошенной Меченосом тарелки. – Его Высокомудрие ушел тоже.

Сийюф в изумлении уставилась на опустевшее кресло рядом с собственным.

– Чему я лично очень рад, – негромко добавил Мат-так.

– Не пришел, – объявил всем сержант Песок.

Преклонивший колени над обезглавленной, лишенной лап тушкой второй из тварей Сохатого, Ремора поднял взгляд.

– Однако продолжить… э-э… не помешает. Сам… мм… дезориентирован. Энтузиазм… заразителен, а? Но все же я… мм… коадъютор, не так ли, э? Узревший божество. Может статься, жертва, прольет свет на… э-э…

– Ясное дело, читай, – поддержал его Паук, едва священный нож рассек тушку зверя от грудины до таза. – Какой от этого вред?

«С последним несчастный зверь, пожалуй, не согласился бы, – подумала майтера Мята, – однако, по крайней мере, смерть его оказалась быстрой, практически безболезненной».

Песок вскинул к плечу пулевое ружье. Обернувшись, майтера Мята увидела Зубра, успевшего одолеть железную винтовую лестницу в задней части мантейона до половины и, перемахивая разом по три ступеньки, мчащегося наверх.

– Не стрелять! – крикнула она.

Песок опустил оружие. Спустя еще пару секунд наверху, где заканчивалась лестница, громко хлопнула дверь.

– Он думал, мы собираемся принести в жертву его, – объяснила майтера Мята Сохатому. – Надеюсь, ты о себе так не думаешь? Не бойся. Я этого не допущу.

Ремора, по-прежнему стоявший на коленях возле второй жертвы, поднялся на ноги и двинулся к амбиону.

– Экстраординарно, а? Экстраординарно… э-э… сыновья мои. И дочь. Изначально… э-э… ничего, а тут!..

Песок, склонив голову, уселся на место.

– Да… э-э… предисловие. Полагаю, необходимое. Некогда в жертву богам могло быть принесено и… э-э… человеческое, так сказать, существо. О чем многие из вас… э-э… осведомлены. Несомненно. И только нынешний… э-э… носитель посоха… мм… запретил сие личным эдиктом.

«О боги, – подумалось майтере Мяте, – сейчас он объявит, что внутренности велят нам принести в жертву Сохатого. Что же делать? Что делать?»

– Даром богам, как правило… э-э… почти всегда становились дети. Ибо какой смысл в посланце, неспособном узреть… э-э… адресата, а? Но человеческие жертвы в виде… мм… невинных детей отнюдь не являли собою… э-э… нечто обыденное даже прежде, э? Лишь в крайней нужде. в острейшей нужде…

Грифель исподволь сдвинулся в сторону, заняв позицию за спиною Сохатого.

– До авгурства… до принятия мною сана, а? Я… э-э… заявил бы…

Сделав паузу, Ремора замер, вцепился костлявыми пальцами в края амбиона, устремил взгляд на обезглавленную тушку зверя.

– Ни за что, э? Не смог бы. Ни ребенка, ни даже… мм… Зубра. Ну а теперь… э-э… о двух сторонах внутренностей. Надеюсь, вы не утратили… э-э… нить? Одна для прихожан и города… мм… в целом. Другая – для дарителя и авгура. Священный Наш Град ожидает… э-э… война, гибель, разрушения. Новые бедствия! Скверно… скверно. Ну, а мне… мм… велено… да. Принести в жертву э-э… человеческое существо. Мужчину. Так велит нам… мне… Пас.

– Сохатый, способен ли ты видеть богов? – во весь голос осведомилась майтера Мята.

Во взгляде Сохатого мелькнуло легкое удивление.

– Не знаю, генералиссима. В жизни ни одного не видал.

Увы, для деликатности времени не оставалось.

– Женщины у тебя были? Не сомневаюсь, да!

– Ясное дело. Уйма… пока я в яму не угодил.

Майтера Мята повернулась к Реморе.

– Он не годится, Твое Высокопреосвященство. Даже я это вижу, а уж тебе…

Песок поднялся со скамьи.

– Я подойду, – объявил он, с лязгом наподобие лязга увесистой цепи ткнув себя в грудь стальным пальцем.

– Э-э… ты серьезно?

– Так точно, твое превосходительство, – подтвердил Песок и плавно, без единого лишнего движения двинулся к ступеням святилища. – Он ведь явился. Владыка Пас явился в Великий Мантейон.

Майтера Мята неохотно кивнула.

– Обратился к Пролокутору, велел ему все объяснить нам. Мне. Послать нас сюда, тебе на выручку, так как это тоже часть Замысла, а Замысел, твое превосходительство, превыше всего.

– Разумеется.

Грозная, точно талос, металлическая громадина в пять центалов весом придвинулась к ней вплотную.

– Только тебя учили этому в одной из палестр, а я это чую триплексом. Нам велено выручить тебя, принести ему жертву, и тогда он придет опять, скажет, что делать дальше. Таков приказ самого Паса.

Майтера Мята, не прекословя, кивнула вновь.

– Поэтому мы изловили тех био, а затем я подумал: может, этого мало, и заставил их изловить двух богов.

– Булек, сержант.

– Пусть так, твое превосходительство. Только бульки не подошли, а теперь вы с ним говорите, что эти био тоже не подойдут.

Развернувшись лицом к Реморе, Песок сунул ему в руки ружье.

– Я все понял, патера. Понял еще до того, как ты взрезал жертве брюхо. Тебе самому хотелось когда-нибудь умереть?

– Мне? Э-э… нет.

«Врет, – подумала майтера Мята. – Нам ведь обоим известно, что это значит».

– А вот мне – да. И им, – добавил Песок, ткнув пальцем в сторону Шихты, Сланца и Грифеля, – тоже. Может, они в этом и не признаются, но хочется, точно могу сказать, а уж отдать жизнь за Паса я готов всегда.

С этим он, преклонив колени, опустил взгляд долу. Ремора беспомощно уставился на пулевое ружье.

– Если Твое Высокопреосвященство предпочтет воздержаться, нам, полагаю, вполне позволительно возложить сию обязанность на того, кто лучше знаком с подобным оружием, – пробормотала майтера Мята.

– Так ты… э-э… согласна, генералиссима?

Майтера Мята тяжко вздохнула.

– Очевидно, сержанты порой нужны и затем, чтоб напоминать генералам об их генеральском долге. Выучили ли меня этому в палестре, или нет, сержант Песок прав. Замысел Паса важнее всего в круговороте, а жертва не ропщет.

– Спасибо, твое превосходительство, – пробормотал Песок, не поднимаясь с колен.

Майтера Мята преклонила колени с ним рядом.

– Я слышала, хемы тоже способны к… к размножению. У тебя нет детей?

– Ни у кого из нас нет, генералиссима, – заверил ее Грифель, – да и хему в подруги уже, считай, не сыскать.

– Никак нет. Ни единого, – ответил Песок.

Майтера Мята, взглянув на Ремору, протянула руки к пулевому ружью.

– Я из таких тоже никогда не стреляла, Твое Высокопреосвященство, но знаю, как с ними управляться, да и со стороны – с тех пор, как все это началось – стрелявших видела тысячи тысяч раз.

– Нет, майт… нет, генералиссима. Нет.

– Прошу, Твое Высокопреосвященство. Ради тебя же самого.

Однако Ремора, подняв ружье и неловко направив ствол на Песка, заставил ее умолкнуть.

– Вот именно. Точнее… мм… некуда, генералиссима. Ради меня самого. Уж если исполнять… мм… долг, то… э-э… свято. Самоотверженно. Всю ответственность – на себя. Понимаешь? Как уголовную, э? Так и духовную. Вплоть до… э-э… извержения из действующего клира.

Казалось, его хриплое дыхание слышно в каждом уголке мантейона.

– Но для него… э-э… для высочайшего божества. Для Паса!

С этим он дернул спуск.

– Не так, Твое Высокопреосвященство. Во-первых, оно на предохранителе, а во‐вторых, если держать его как ты, тебя искалечит отдачей… по крайней мере, я в этом не сомневаюсь, – заговорила майтера Мята, поправляя ружье в его руках. – Держи как следует, а приклад покрепче прижми к плечу. Тогда тебя просто-напросто толкнет назад. Если держать нетвердо, да еще на вытянутых руках, ружье ударит тебя, будто дубина.

– Цель в лоб, патера, – добавил Песок. – Так лучше всего.

– Авгур здесь я, – огрызнулся Ремора и нажал на спуск.

В стенах мантейона грохот выстрела показался оглушительно громким. Куда угодила пуля, майтере Мяте удалось разглядеть не сразу. Поднявшись с колен, Песок развернулся к Священному Окну, воздел руки кверху, издал странный, жутковатый звук – возможно, вскрикнул от боли, а может, и резко, отрывисто захохотал. Черная жидкость, струей хлынувшая из его горла, обрызгала чистое, только что надетое черное облачение майтеры Мяты, и…

Окно озарилось Священной Радугой еще до того, как тело Песка рухнуло на пол.

Майтера Мята зажмурилась, широко раскрыла глаза, зажмурилась вновь. Вместо одного лика в рамке Окна теснились разом два: один – задыхающийся, с широко разинутым ртом, другой же – лучащийся мощью, величием, беспристрастием и даже более чем беспристрастием: в каждой его черте чувствовалась беспощадная жестокость, но в то же время отеческая забота.

– Примите благословение своего бога, правоверные, – напевно провозгласил Двоеглавый Пас.

– Я его вижу! Вижу!

Судя по голосу, выкрикнул это Паук, однако тут майтера Мята вполне могла и ошибиться: ведь голос Паса не уступал мощью ни грому, ни всесокрушающим ветрам:

– Отнесите сего благороднейшего из моих солдат в Великий Мантейон. Там я явлюсь вам вновь…

Внезапно оба его лика померкли. Окно в Майнфрейм заполнилось охряной желтизной пополам с переливчато-черным, от края к краю его, извиваясь, поползли змеи, облепленные кишащими поверх спин скорпионами, а позади всего этого Паук с майтерой Мятой, и Сохатый с Реморой, и Грифель со Сланцем и Шихтой увидели искаженное мукой лицо Эхидны.

Еще миг – и Эхидна исчезла, как не бывало, а в Окне вновь возник Пас.

– Там Чистик, пророк наш, восстановит, вернет его нам.