Взойдя на крылечко древней обители авгура при мантейоне на Кирпичной улице, Чистик забарабанил в дверь рукоятью иглострела. Наковальня за его спиной смущенно – пожалуй, так виновато, тихонько мог бы кашлянуть кролик либо белка – откашлялся. Позади зашушукались меж собою их спутники и спутницы, общим числом двадцать два.

Чистик забарабанил в дверь снова.

– Он там, боец, – объявил Молот. – Внутри точно кто-то да есть. Я его слышу.

– А я – нет, – заметил Чистик, – хотя на уши не жалуюсь.

– Однако слух у тебя не так остр. Патера, может, я дверь выбью, а?

– Ни в коем случае! Чистик, сын мой, позволь-ка мне.

Чистик устало шагнул в сторону от дверей.

– Ладно, патера. Думаешь, будто умеешь стучаться лучше меня – валяй, действуй.

– Уверен, сын мой, мой стук окажется нисколько не действеннее твоего. Если уж на то пошло, даже менее… однако благодаря силе разума я, может статься, чего-либо и добьюсь.

– Патера – самый башковитый из био, – сообщил Молот сопровождающим, – самый башковитый био на весь Круговорот.

Спутники встрепенулись, придвинулись ближе, заглядывая ему за спину.

Наковальня расправил плечи, выпрямился во весь свой отнюдь не внушительный рост.

– Благословляю сию обитель Наисвященнейшим Именем Паса, Отца Богов, во имя коего мы пришли сюда! Благословляю ее столь же священным именем Супруги Его, Достославной Эхидны, а равно и именами Сыновей их и Дщерей, отныне и вовеки, а особо – именем старшей из чад их, Сциллы, Заступницы и Покровительницы Священного Нашего Града, Вирона, и моей лично!

– Движение прекратили, патера. Затаились, – громогласным сценическим шепотом сообщил Молот, склонившись к его уху.

Наковальня вновь набрал в грудь побольше воздуха.

– Патера Тушкан! Обращаемся к тебе с величайшим почтением! Преклоняемся перед тобой! Я, говорящий с тобою – святой авгур, подобно тебе… нет, даже более, ибо я есть авгур, избранный самой Блистательной Сциллой, дабы возглавить Капитул Священного Нашего Града, Вирона! Сопровождают меня двое мирян, также вполне, в высшей мере достойных твоего благосклонного внимания, ибо это не кто иные, как Молот и Чистик, особы химического и биохимического естества, в совокупности избранные самим Владыкой Пасом, чтобы во исполнение его воли свершить под моим руководством священный акт жертвоприношения на алтаре сего достославного…

Дверь отворилась на ширину ладони, явив взорам пришедших бледное от ужаса лицо патеры Устрицы.

– Ты… ты… ты вправду авгур?

– Так и есть, сын мой. Но если ты и патера Тушкан, авгур сего мантейона, то не тот патера Тушкан, которого мы разыскиваем.

– Да какой с него авгур: ты на гипончик его погляди! – объявил один из приверженцев Чистика, стоявших за спиной Молота, в передних рядах.

Наковальня, придержав дверь крохотной ступней, повернулся к нему.

– Нет, сын мой, он – воистину авгур! Мне ль не узнать собрата по клиру? Уж меня-то какой-то рубашкой не проведешь!

– Ага, – поддержал его Чистик, – как есть авгур, или я авгуров никогда не видал. Поди сюда, патера, – велел он, ухватив Устрицу за руку и рывком вытащив на крыльцо. – Как тебя звать?

Но Устрица лишь, округлив глаза, беззвучно захлопал губами.

– Это патера Устрица, мой аколуф, – откликнулся человек с белой от седины бородой, занявший место Устрицы на пороге.

Старческий голос седобородого поскрипывал, постанывал, точно колесо перегруженной повозки, однако его яркая васильковая рубашка подошла бы скорее человеку куда более юных лет.

– Ну а патера Тушкан, авгур сего мантейона, – я, – продолжил он, не сводя с Наковальни обильно слезящихся глаз. – Итак, ты ищешь меня? Слышу я уже плоховато, однако это расслышал. Что ж…

Шагнув через порог, Тушкан начертал в воздухе меж собою и Наковальней символ сложения, причем куда шире и выше, чем требовал современный обычай.

– Делайте что задумали, но отпустите Устрицу.

Однако Чистик уже разжал руку.

– Да, точно, ты – он самый и есть. Скажи-ка, патера, Окно у тебя в мантейоне имеется?

– Без такового здесь не было бы мантейона, а я… – Закашлявшись, Тушкан сплюнул мокроту. – А я служу моему Окну шестьдесят второй год.

Умолкнув, он причмокнул губами, бросил взгляд на Наковальню и вновь повернулся к Чистику.

– Кто из вас главный?

– Я, – ответил Чистик, протянув старому авгуру руку. – Я, патера, как у вас говорится, этот… тео… дидакт. Если что, вот он, патера Наковальня, подтвердит. Мне ниспослал просветление Тартар, и сейчас я выполняю кой-какую работенку для его папаши… и вот они все – тоже, – добавил он, ткнув большим пальцем через плечо, в сторону Молота с Наковальней, и вновь протянув руку Тушкану.

Тушкан стиснул его ладонь. Пальцы старого авгура оказались сухими, холодными, на удивление слабосильными для человека этакой величины, однако глаза на миг прояснились, ожили.

– Я собирался сказать, что хотел бы расстаться с жизнью перед своим Священным Окном, сын мой, но, вижу, вы пришли не с тем, чтоб погубить нас.

– Ясное дело, не с тем. Дело, патера, такое: в тебя вложена частица Паса.

Успевший несколько успокоиться, Устрица вновь вытаращил глаза.

– А теперь она ему снова потребовалась, вот он нас за ней и прислал.

– Сын мой…

– Об этой-то работенке и речь, патера. Об этом он меня во время теофании и попросил.

– Нынешним днем, патера! Вот прямо при нас! – во весь голос подтвердил один из приверженцев Чистика.

– Еще одна теофания?

Подняв морщинистое лицо к меркнущей золотой нити длинного солнца, Тушкан словно бы сделался почти одного роста с Чистиком.

– В мантейоне Шелка! – выкрикнул все тот же приверженец Чистика из толпы.

Чистик кивнул.

– Только на этот раз к нам пришел Пас, патера. Ты же с ним вроде знаком, так? Сам его однажды видел… он так сказал.

– Так и есть, – неожиданно для всех объявил Устрица.

– Вот и козырно.

Чувствуя, что последние сомнения растаяли без следа, Чистик осклабился, заулыбался от уха до уха.

– Козырно, патера. Вправду козырно! Сколько в городе жаловались, что ни один бог к Окну давно уже не являлся… ну пока Киприда не сказала нам, что нынче ночью мы любую малину подломить сможем, какую ни захотим. Только никто ни словом не поминал, когда бог приходил в последний-то раз, и кто его, бога, упросил явиться… а Пас сказал, что был это ты, имя твое назвал, но где тебя искать, мы не знали.

Устрица с мольбой в глазах взглянул на Наковальню.

– Ничего не пойму, патера. Какая частица Паса? Безусловно, некая часть Паса имеется в каждом, однако…

– Ну кусок от него, – пояснил Молот. – Вроде отрезанного ломтика, или как если бы я, например, палец себе отвинтил.

– Теперь нам живность для него требуется, – повысив голос, объявил Чистик, – да побольше! Целое стадо! Эй, шпанюки, слушать сюда! Мы его отыскали! Вот он, перед вами, тот самый святой авгур с частицей Паса в голове! С той самой, которая Пасу снова нужна! Нам – то есть мне, Молоту и вот патере – велено было найти его…

Рядом с Тушканом, точно тень, возникла сибилла – столь же старая, сгорбленная.

– Не со злом ли они явились к тебе, патера? Я прошла через обитель. Нарушила устав… и плевать. Если ты… если у них на уме что-то скверное…

– Все будет в порядке, майтера, – заверил ее старый авгур. – Еще немного, и все будет в полном порядке.

– Так что мы свое дело сделали, – обращаясь к приверженцам, продолжил Чистик. – Теперь ваш черед. Хотите приложить руку ко всему этому? Лично помочь в серьезной, небывало великой деляне хотите? Хотите вернуть людям всего круговорота самого Паса? Тогда давайте, добудьте нам живности, да как можно лучше! Как угодно добудьте и тащите сюда, вот к этому вот мантейону!

– Самому отворять дверь на стук тебе не положено, – пожурила Шелка майтера Мрамор. – Не положено ни под каким видом!

Садясь на место, Шелк мимоходом пожалел о необходимости отложить долгожданный отдых от возни с грудами бумаг на столе. На счетах города в самых разных фисках, в общем и целом (тут он, неосознанно подражая Ласточке, постучал по листу бумаги карандашом) имелось немногим более четырех сотен тысяч карточек. В руках лица частного – несметное богатство, однако он-то должен платить из городской казны и страже, и комиссарам, и писарям, и прочим чиновникам, не говоря уж о подрядчиках, время от времени подметающих улицы и якобы, по бумагам, отвечающих за содержание в порядке мостовых, да еще…

Вспомнив с необычайной легкостью данное обещание наградить всех, храбро бившихся на той или иной стороне, Шелк невольно поморщился.

Кроме этого, за всех четырех талосов тоже следовало расплатиться, прежде чем Ласточка поставит хоть одного: так значилось в договоре, подписанном Шелком менее часа назад. Задолго до завершения работы над этими талосами страже понадобится провизия, боеприпасы и ремонт пяти бронированных пневмоглиссеров. (В десятый, если не в двенадцатый раз задумавшись о применении пневмоглиссеров в подземельях, Шелк вновь отверг эту мысль.) Кстати, обоим талосам, имеющимся в рядах стражи на данный момент, также положено жалованье…

В кабинет с поклоном вернулась майтера Мрамор.

– К тебе генералиссимо Оозик, патера. Желает поговорить с тобой, причем немедля.

Действительно, массивная фигура Оозика, маячившая в богато украшенном дверном проеме посреди приемной, в нетерпении покачивалась с пятки на носок.

– Разумеется, – с жаром согласился Шелк. – Пригласи его, майтера, а за просьбу ответить на стук прошу меня извинить.

– Невелики хлопоты, патера. Мне это только в радость.

Заранее двинувшийся к дверям. Оозик строевым шагом вошел в кабинет за ней следом и, щелкнув до блеска отполированными каблуками, щегольски отсалютовал Шелку.

– Надеюсь, ранения не слишком обременяют тебя, кальд?

– Нисколько, генералиссимо. Благодарю, майтера, это пока что все.

– Кофе, патера? А может, чаю?

Оозик отрицательно покачал головой.

– Благодарю, майтера, не нужно, – ответил Шелк, взмахом руки отсылая ее прочь. – Возьми себе кресло, генералиссимо, присядь, отдохни. Удалось ли тебе отыскать?..

Оозик вновь покачал головой.

– К сожалению, нет, кальд.

– Присаживайся. В таком случае с чем ты пожаловал?

– Ты наблюдал парад вместе со мной, – начал Оозик, возвращаясь к столу с креслом без подлокотников, казавшимся чересчур маленьким для его габаритов, в руках.

– По-моему, подразделение стражи выглядело на удивление опрятно, хотя его только-только отозвали из боя.

– Пфе! – скривившись в адрес подразделения стражи, фыркнул Оозик. – Благодарю, кальд, ты крайне любезен… но тривигантцы-то, тривигантцы-то, а? Орда Сийюф – вот на что вправду стоило посмотреть!

– А мне, – заговорил Шелк, обрадовавшись возможности свести разговор к предмету, занимавшему его мысли едва ли не с самого полудня, – представляется самым значительным то, чего я не видел. Будь добр, сядь. Смотреть на тебя снизу вверх, знаешь ли, не слишком удобно.

Оозик сел.

– Однако их пехоту ты видел и, смею надеяться, впечатлен не меньше меня.

– Разумеется.

– А также их кавалерия… да как много, кальд! Вдвое больше, чем я ожидал.

С этими словами Оозик дернул себя за увенчанный белым кончиком ус, в раздумьях намотанный на палец.

– Спору нет, кавалерия их превосходна, но что меня поразило, так это орудия. Тяжелых пушек такой величины я не видел еще никогда. Есть ли у нас… у тебя, генералиссимо, нечто подобное?

– Да, несколько единиц. Куда меньше, чем хотелось бы. А что ты, кальд, скажешь об их пневмоглиссерах?

– Пневмоглиссеров с ними не было ни одного.

– А как насчет талосов? Мне крайне важно твое мнение, кальд.

Шелк отрицательно покачал головой.

– Тут я вновь разочарую тебя, генералиссимо. Талосов с ними не было тоже. По этому-то поводу я и…

– Вот именно! – Отпустив ус, Оозик потряс указательным пальцем, подчеркивая свою мысль. – Нет, кальд, я вовсе не намеревался тебя оконфузить. Всякий из нас, прекрасно разбираясь в одних предметах, совершенно ничего не смыслит в других. Иначе и быть не может. Хода войны не в силах предсказать никто, однако любой командир должен, обязан думать о будущем. К сражениям какого рода готовилась Сийюф, отправляясь сюда? Орда подбирается точно так же, как наряд: для охоты – одно, для похода в театр – другое. Ее орду я видел и могу сказать точно.

– Внимательно тебя слушаю, генералиссимо, – подбодрил его Шелк, приготовившийся к пространному монологу сам.

– Сражаться она рассчитывала на земле, никак не в подземельях. И не в городе – ну разве что совсем немного. Для городских боев, кальд, и для обороны города предназначена пехота. Орудия, столь впечатлившие тебя – также для обороны. Но в основном Сийюф намерена атаковать, отчего и привела кавалерию, способную быстро выдвинуться в точку, выбранную ею с воздушного корабля, и нанести удар там, где его не ждут. Помнишь, она говорила о мулах для высвобождения пушек из топкой грязи? Случилось так, что я подслушал ваш разговор. Надеюсь, ты меня извинишь?

– Разумеется. Стоя рядом с генералом Сабой, ты и должен был слышать все.

– Вот именно. Почему мулы, кальд? Почему не талосы? У нас, в твоей страже, с увязшими в грязи орудиями и даже фургонами они справляются превосходно, поскольку один талос сильнее тридцати мулов. Отчего бы ей тоже талосами не воспользоваться?

– Оттого, что у нее их нет. Я это отметил сразу и еще до конца парада осознал сей факт в полной мере. Может статься, в Тривиганте никто не умеет их делать, хотя в таком случае туда, наверное, отправлялись бы в поисках работы наши талосы, не имеющие таковой.

– Своих талосов, кальд, они держат дома, для обороны города. И пневмоглиссеры – также. В уличных боях с ними не сравнится ничто. В подземельях, думаю, тоже.

– Согласен.

– Но в наших подземельях, в сражениях с солдатами и талосами Аюнтамьенто, их ждет полное уничтожение, понимаешь?

– Не так отчетливо, как хотелось бы, – ответил Шелк, опасавшийся, что понимает все чересчур хорошо. – Продолжай, генералиссимо.

Оозик вновь покрутил ус.

– Моя супруга регулярно ходит с визитами к женщине, утверждающей, что предсказывает ей будущее. Супруга говорит, будто не верит в это, но я-то вижу: верит, и еще как. Распекал ее, распекал – все без толку. Верно в народе говорят: не имеющий жены избавлен ровно от половины жизненных неприятностей.

– Мы, авгуры, – сдержанно ответил Шелк, – также утверждаем, что способны предсказывать будущее. Вернее сказать, что различаем волю богов во внутренностях жертвенных животных. Согласен, овечьи кишки кажутся не слишком подходящей скрижалью даже для божества, однако истории известно множество ярких примеров предсказаний, сбывшихся в точности.

Губы Оозика дрогнули, сложились в легкую улыбку, чуть приподняв усы.

– Вижу, кальд, смена предмета беседы тебя не смутила.

– Нисколько.

– Прекрасно. Об этой женщине я упомянул оттого, что она и многие ей подобные – жулики, а мне не хотелось бы, чтоб ты счел меня лжепророком наподобие них. Если я успешно предскажу следующий поворот хода военных действий, укрепит ли это твою веру в меня?

– Укреплять ее далее некуда, генералиссимо.

– В таком случае верное предсказание наглядно продемонстрирует, что доверяешь ты мне по заслугам. Сийюф отправит под землю значительные силы. Тривигантцы храбро дадут врагу бой, и резня будет ужасающей. Думаю, тебя, кальд, пригласят взглянуть на поле боя. Не откажешься – увидишь коридор, заваленный трупами доверху.

В ответ Шелк, задумчиво сдвинув брови, кивнул.

– А воротившись назад, в Хузгадо, начнешь настаивать, чтоб эти силы, этих доблестных юных девиц, отозвали наверх. Действительно, вскоре им скомандуют отступление, и после Сийюф под землю больше не сунется.

– Да ты, генералиссимо, и в самом деле лжепророк, – объявил Шелк, – ведь, выслушав твои пророчества, я ничего подобного не допущу.

– В таком случае драться внизу придется нам, а коридоры столь узки, что более сотни-другой бойцов одновременно в бой не пошлешь. Мало-помалу, одного за другим, мы потеряем и талосов, и пневмоглиссеры, а заодно – многие дюжины штурмовиков. Затянется это дело надолго, и, пока оно не завершится, наши ряды будут таять день ото дня. Вот эти тысячи тысяч бойцов генералиссимы Мяты, собравшей столь грозную силу… по карману ли тебе платить им?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Тогда что же удержит их вместе, если им почти не придется драться? Боец, кальд, будь он хоть штурмовиком генерала Ската, хоть ополченцем генералиссимы, идет в бой ради славы. Или из преданности. Или – бывает и так – за добычей. А вот ожидать согласен только за деньги. Без жалованья ждать не станет, поскольку вне боя не завоюешь славы, над головою не реет знамя, за которое не жаль отдать жизнь, да и добычей не разживешься.

– Тривигантцы уже сильнее, чем мы, – меланхолично пробормотал Шелк. – По крайней мере, я после увиденного сегодня думаю именно так.

Оозик покачал головой.

– Пока нет, кальд, хотя ряды Мяты, похоже, начинают редеть. К концу зимы…

Закончить Оозику помешал мелодичный перезвон и частый топот ног Бивня.

Посовещавшись, троица авгуров согласилась на том, что первую, самую обильную жертву принесет патера Тушкан. Остальную живность – восемь голов, приведенных в студеных сумерках под своды древнего мантейона на Кирпичной, и прочих, ожидаемых с минуты на минуту – предстояло поделить меж собой Наковальне и Устрице, причем Наковальне достались вторая, четвертая, шестая и восьмая жертвы по его собственному выбору, с условием не выбирать самой крупной.

Безмолвный свидетель их дискуссии, Чистик с интересом уставился на ковыляющего к амбиону Тушкана. Вот в этом хрупком теле, в этой облысевшей со лба, убеленной сединами черепушке хранится крохотная частица Всевеликого Паса, Владыки Круговорота, Отца Семерых? А знает ли она, что ее вот-вот воротят на место?

«Еще как, – подумал про себя Чистик. – Еще как, лохмать ее, знает».

И вправду: разве он, Чистик, не растолковал старику Тушкану все расклады? И как богам удается отрывать от себя по куску, не становясь меньше, и как кусок этот всовывают в голову какому-нибудь олуху… После кусок, если захочет, может стать хефе, но вовсе не обязательно. Он же, кусок, может (вот это Чистик, честно говоря, упарился объяснять) просто жить себе да жить, как живется. Вроде мужика на осле. Ну да, осла можно развернуть кругом, пустить рысью, остановить, направить туда либо сюда, только всадника-то никто к этому не принуждает. Захочет – просто ослабит поводья, закинет ногу на луку седла да захрапит в обе дырки, а осел пускай себе травку щиплет или ищет водопой… пускай, словом, делает, что пожелает. Вот именно так многие годы дремал в седле и Пас, но надолго ли еще его хватит?

– Драгоценнейшие мои новые друзья, – начал Тушкан. – Знаю, вы… никто из вас вовсе не… – Закашлявшись, он явно собрался сплюнуть, однако вовремя опомнился и на сей раз проглотил мокроту. – Никто вовсе не принуждал вас собраться в нашей глуши, приготовив богам столько прекрасных даров, скольких мы не видывали с самого… с самого… даже не помню.

Умолкнув, он перевел благосклонный взгляд на сибилл, собравшихся возле огня, разжигаемого младшей из них на алтаре.

– Майтера Роща, у тебя память получше. К нам только что привели еще одного тельца. С ним получается три… нет, четыре. Четыре прекрасных, упитанных тельца, и четыре агнца, и жеребенок! Ручаюсь, прежде чем мы управимся с ними, кто-либо приведет и быка… э-э… майтера, о чем бишь я хотел тебя спросить?

– Когда к нам приводили более обильные жертвы, – напомнила ему старейшая из сибилл. – А было это, патера, когда тебя прислали к нам из схолы. Твои родители с тетушкой приобрели по такому случаю молодого бычка, и павлина, и… ох, горе мне: я ведь сама слышала обо всем этом от майтеры Шалфей… Кого же она еще поминала?

– Обезьянку, – сообщил ей Тушкан. – Обезьянку я помню точно.

Очевидно, приносить в жертву богам обезьянку пришлось ему не по сердцу: отголоски пережитого отразились на его лице даже сейчас, шестьдесят один год спустя.

– Впрочем, неважно. Всего жертв насчитывалось девять, по одной на каждого из Девятерых.

С этим он устремил взгляд на Чистика с Молотом и успевших вернуться приверженцев Чистика, воззрился на них, точно на нерадивых великовозрастных учеников.

– Великих богов, как всем вам, молодые люди, надлежит знать, девятеро. Относятся к таковым Пас, Эхидна и их чада. Посему мои отец с тетушкой решили приобрести по дару для каждого, дабы я поднес богам сии дары во время первого в жизни самостоятельного жертвоприношения. На этом вот самом алтаре… да. В большинстве своем – мелкая живность. Какая-то певчая птичка для Мольпы, крот Тартару и обезьянка. Этих я помню прекрасно.

Наковальня, ждавший своего часа рядом с Устрицей, в нетерпении заерзал, но Тушкан, если что-либо и заметил, даже не повел бровью.

– Однако дарители сделали очень важное дело, а именно – помогли юноше начать… – тут он снова закашлялся. – Прошу прощения. Божья воля, вне всяких сомнений. Я только хотел сказать, что наша сегодняшняя служба еще важнее. Бог – да не просто какой-либо бог, но якобы сам Владыка Пас – велел нашим новым прихожанам, вот этим добрым людям и патере… патере?..

– Наковальне, – подсказал Наковальня, сидевший в первом ряду.

– Наковальне… что за зверь такой – «наковальня»? По-моему, наковален я за все годы служения в жертву не приносил. Ладно, не суть. Очевидно, так называется одна из тех мелких тварей, живущих на деревьях и поедающих птичьи яйца… – Вновь приступ кашля. – Велел им разыскать меня… не так ли?

Готовый взорваться и без церемоний указать старику на ошибку, Наковальня сумел взять себя в руки.

– В самом деле, патера, ты и есть авгур, отмеченный самим Пасом, если, конечно, ты – тот Тушкан, коего он имел в виду.

– Уверен, патера, так оно и есть, – ободряюще добавил Устрица.

– Итак, он сказал, что придет к нам вновь, буде они отыщут меня и принесут ему жертву… в сем я не ошибаюсь?

Молот, Наковальня и даже Устрица, не говоря уж о многих собравшихся, закивали, подтверждая его правоту. Внезапно в задних рядах зароптали: порог мантейона переступил прихожанин невероятно высокого роста с ручным бабуином на поводке.

– Так вот что я хотел сказать, пока наши добрые сибиллы возжигают огонь. Происходящее – не пустяк, отнюдь не пустяк. Теофания за теофанией на Солнечной… та, коей стали свидетелями вы, уже третья… однако и я им не чужд, нет, вовсе не чужд!

Звучно зашаркав ногами позади амбиона, он повернулся к Наковальне.

– Это ты говорил с Пасом, не так ли?

– Я, – подтвердил Наковальня, гордо выпятив грудь.

Тушкан вновь повернулся лицом к собравшимся.

– И Пас сказал, что намерен явиться… Что ж, посмотрим, посмотрим. Это станет великим, колоссальным событием… если, конечно, произойдет.

Майтера Роща вручила ему жертвенный нож, подавая знак, что священный огонь горит как положено.

– Принесу ему в дар вон того черного тельца с белой мордой, – решил Тушкан.

– Птичка… дома!

Остановившийся напротив стола Бизон отсалютовал в тот же самый момент, как Орев, въехавший в кабинет на плече Бивня, вспорхнул на макушку Шелка. Нет, прячущиеся в густой черной бороде губы Бизона даже не дрогнули, выдавая усмешку, однако мимолетнейший из проблесков веселья в его живых, карих глазах, кажется, все же мелькнул.

– Рановато я, кальд, – повинился Бизон. – Нарочно пришел заранее: разговор к тебе есть. Выставишь – не обижусь, пойму. Так и скажи: некстати. Но разговор не пустячный. Надеюсь, закончив с делами, ты не откажешься меня выслушать.

– Так ведь мы могли бы поговорить и за ужином, – ответил Шелк, задумавшись об отданном Бизоном салюте. Подражать стражникам – щелк-лязг-картинный жест – Бизон не старался, однако его салют выражал почтение к порядку и должности кальда недвусмысленно и даже на свой манер привлекательно.

– Там гостей многовато будет, а я хотел бы сказать кое-что…

С этим Бизон и умолк, оставив фразу незавершенной.

Оозик поднялся на ноги.

– Ну а наш с тобой разговор, кальд, нужно будет продолжить. Не сию минуту, но вскоре. Надеюсь, ты согласишься.

Потревоженный кивком Шелка, Орев спрыгнул с его макушки и устроился на левом плече.

– Сейчас я, с твоего позволения, должен проведать сына. Надеюсь, он достаточно окреп, дабы присутствовать на приеме. К восьми вернусь.

Взглянув на часы, Шелк обнаружил, что стрелки показывают начало восьмого.

– Разумеется. Будь добр, передай сыну, что все мы от всего сердца желаем ему скорейшего выздоровления.

Оозик, отсалютовав, развернулся на каблуке.

– Улит просил передать, что мастера Меченоса уже доставил, – доложил Бивень, отступив в сторону, чтоб пропустить Оозика к двери.

Тут Шелк едва не велел Бивню называть Госсана настоящим именем, но в последний момент счел за лучшее прикусить язык. Если Госсан назвался Бивню Улитом, у него, несомненно, имелись на то причины.

– Мастер Меченос в Синем Зале. Сказал: видеться с тобой до ужина ему незачем, если только ты сам не захочешь его повидать.

– Вот это просто замечательно, – с улыбкой ответил Шелк. – Мне крайне, крайне недостает людей, которым незачем со мной видеться. Побольше бы таких! А ты, Бивень, ступай-ка домой, не то к ужину опоздаешь.

– Мы с Крапивой тут помогать будем. Голодными не останемся.

– Р-рыбьи головы? – осведомился Орев.

– Если где подвернутся, обязательно для тебя сберегу, – пообещал ему Бивень.

– Хорошо, Бивень. Благодарю тебя, – кивнул ему Шелк и вновь повернулся к Бизону. – Я понадеялся, что ты нарочно пришел пораньше, поскольку сумел отыскать майтеру Мяту, но ты ее, надо думать, еще не нашел.

– Нет, кальд, не нашел, но поговорить хочу как раз о ней.

– Тогда присаживайся и начинай. Времени до ужина у меня маловато: вскоре сюда прибудут прочие гости, однако, если потребуется, закончим разговор после.

Бизон сел. Казалось, он также, подобно Оозику, с трудом помещается в кресле.

– Ты, кальд, разговаривал по стеклу с Лори и Потто.

Шелк согласно кивнул.

– Со мной они разговаривать не пожелают наверняка: я до прихода сюда пробовал с ними связаться, однако с тобой поговорить согласились, и, может быть, не в последний раз. Попроси их при случае, чтобы генералиссиму Мяту позволили повидать. Говорят, что она у них, так пусть докажут.

– А отчего ты, полковник, сомневаешься в их словах?

Бизон со вздохом откинулся на спинку кресла.

– Так и знал, что ты спросишь об этом. Ну да, сам бы спросил, так что совсем не в обиде… но не терял надежды, что не спросишь.

– Гор-ремыка! – посочувствовал ему Орев.

– Когда я попрошу позволения ее увидеть, им захочется знать зачем. Мне потребуется что-то ответить, и чем более веским, убедительным будет ответ, тем выше вероятность, что нам согласятся ее показать… при условии, что она вправду у них в руках.

– Ты и мне позволишь присутствовать?

– Конечно! – Сделав паузу, Шелк принялся вычерчивать указательным пальцем кружки на щеке. – Ты ведь переживаешь, и это чувствую не только я, но даже Орев. Надеюсь только, твоя привязанность к майтере Мяте, вполне разделяемая и мной самим, не подтолкнет тебя к необдуманным действиям.

– Сам на то же надеюсь, кальд, – вздохнул Бизон, стиснув волосатые кулаки величиной с добрый окорок каждый. – Во время того совещания ты рассказывал, что побывал там, в подземельях…

– Др-рянь нор-ра! Сквер-рная!

– Ну так я там тоже бывал. Наверное, надо было тогда же об этом и рассказать, но я не стал: во‐первых, как-то оно показалось не к месту, а во‐вторых, не хотелось, чтоб ты подумал, будто я выхваляюсь. Кроме хода под землю из Хузгадо, которым воспользовался Песок и его солдаты, есть еще ход в Орилье, и наверняка он такой не один.

Шелк безмолвно кивнул. Прежде ему как-то не приходило в голову, что Бизон может оказаться вором, и к сей информации следовало попривыкнуть.

– И вскоре, – продолжал между тем Бизон, – появилась у меня догадка. Вспомнил я одно место внизу – старую караулку, заброшенную с тех пор, как под городом постоянно солдаты дежурили. Не туда ли, думаю, ее увели? И пошел вниз с тридцатью бойцами, проверить.

– Др-рянь нор-ра! Сквер-рная! – повторил Орев.

Шелк вновь кивнул.

– Действительно, полковник, норы там скверные, и я отнюдь не уверен в благоразумии твоей затеи… однако отчего ты так поступил, понимаю вполне.

Громадные ладони Бизона сплелись, сцепились, словно задавшись целью оставить друг дружку без пальцев.

– Караулку мы нашли без труда, кальд. Глядим, дверь открыта, а пол сплошь залит кровью. Свежей кровью, кальд.

– Каковая могла оказаться чьей угодно, – заметил Шелк, надеясь, что выражение лица не выдает охватившего его уныния. – Бивень! Бивень, будь любезен, вернись сюда на минутку!

– Когда мы выбрались наверх, я попробовал поговорить с этими, из Аюнтамьенто, по стеклу, – продолжил Бизон. – Думаю, стекло и в той старой караулке должно было иметься, но если так, его давным-давно сперли. Одним словом, попробовал я достучаться до Потто, а когда он отказал в разговоре, до Лори. А после и до Долгопята с Галаго. Ни один меня слушать не пожелал. Тогда я пошел к тебе.

– А не пробовал ли ты попросить стекло отыскать майтеру?

Бизон отрицательно покачал головой.

– Не додумался. Полагаешь, ее могут держать там, где стекло есть?

В кабинет стремглав влетел Бивень.

– Да, патера… то есть кальд?

– Час уже поздний, – заговорил Шелк, – и сил у меня все меньше. Кажется, я целый день приглашаю людей на ужин, а вести им счет предоставил майтере. Будь добр, попроси ее, как только у нее выдастся время, составить мне полный список ожидаемых гостей.

– Я сам их могу перечислить, кальд. Или список составить, если тебе так удобнее. Я же писал эти… кувертные карточки и раскладывал их по местам.

– Тогда перечисли всех, а если мне после потребуется список, я снова обращусь к тебе.

– Во главе стола – ты, кальд. Справа от тебя сядет генералиссима Сийюф. Майтера сказала, ее нужно посадить туда как почетную гостью: ведь ужин устроен по случаю ее прибытия в город.

– Совершенно верно, – кивнув, подтвердил Шелк.

– Дальше – Его Высокомудрие. Получается, она между вами будет сидеть.

Орев беспокойно захлопал крыльями.

– Продолжай, – велел Шелк.

– Потом – генерал Саба, капитан их воздушного корабля. Потом – полковник Бизон.

– Полковник Бизон – это я, – пояснил Бизон, – только пришел малость раньше времени, чтобы поговорить с кальдом.

– Человек… хор-роший! – заверил Бивня Орев.

– Ну а Бивень – один из мальчишек, учащихся в нашей палестре, – сообщил Шелк Бизону. – Вернее сказать, вожак мальчишек, учащихся у нас в палестре, и проку от него – не меньше чем на сто карточек. Будь добр, Бивень, дальше.

– Угу. Полковник Бизон, потом штабной офицер генералиссимы Сийюф, уж не знаю, как ее звать, а дальше, в самом конце стола, майтера, только, по-моему, кальд, не станет она особо на месте рассиживаться и занимать гостей. Слишком волнуется, беспокоится, все ли в порядке на кухне – вдруг что не так пойдет, а это кресло к кухне ближе всего.

– Понимаю.

– Справа от нее сядет штабной офицер генерала Сабы, потом – Синель, а потом – мастер Меченос.

– Стоп. Путаться начинаю, – остановил его Шелк. – Где сядет генералиссимо Оозик?

– Слева от тебя, кальд. Дальше – его сын. Он, когда заходил сюда, попросил, чтоб сына усадили с ним рядом, так как тот хвор. Беспокоился за него.

– Естественно, – вздохнул Шелк.

– Потом, слева от сына генералиссимо – мастер Меченос.

– И, если я не упустил ничего из сказанного, получается пять человек с правой стороны стола и пять с левой, – подытожил Шелк и принялся загибать пальцы. – Справа: Сийюф, Его Высокомудрие, Саба, присутствующий здесь полковник Бизон и штабной офицер Сийюф. Слева: Оозик, его сын, Меченос, Синель и штабной офицер Сабы.

– Точно так, кальд, а с тобой и майтерой всего выходит двенадцать.

– Птичка… кор-рм?

Шел, улыбнувшись, покосился на Орева.

– Да, в самом деле. Об ужине без твоего общества я не мог и помыслить. К несчастью, в силу стечения обстоятельств за столом ты станешь тринадцатым… однако унывать раньше времени не спеши. Бивень, попроси майтеру приготовить по левую руку от меня еще одно место. Место для генералиссимы Мяты. И карточку для нее обязательно напиши, и прибор поставь в точности как для всех остальных. Конечно, слева станет чуточку теснее, чем справа, но ничего не поделаешь: придется гостям с той стороны потерпеть сии неудобства.

– Не придется, кальд: там стол во какой! Все поместятся.

– Знаю, я его видел. Будем надеяться, генералиссима Мята тоже заглянет к нам, и если наши надежды сбудутся, несомненно, примем ее с распростертыми объятиями.

– Уж это точно, – пророкотал Бизон.

– Итак, они… нет, погоди-ка. А как же Мукор? На кухне она помогать вам наверняка не собирается… а ужинать с нами разве не собирается тоже?

Бивень смущенно опустил взгляд.

– Майтера считает, ей лучше поужинать у себя в спальне, кальд. Она не всегда… ну понимаешь.

– Мукор – внучка майтеры Мрамор, – пояснил Шелк Бизону. – По-моему, ты с нею не знаком.

Бизон отрицательно покачал головой.

– Ей непременно следует поужинать с нами. Я настаиваю, так майтере и передай. Однако посадить ее нужно поближе к майтере… думаю, справа, между майтерой и штабным офицером генералиссимы Сийюф. Таким образом, выходит по шестеро с каждой стороны и четырнадцать мест… а ужинающих, включая Орева, общим счетом пятнадцать. Не забудь приготовить кувертную карточку для Мукор, и, разумеется, для генералиссимы Мяты.

Умолкнув, Шелк, с самого утра не чувствовавший себя лучше, испустил вздох облегчения. Неофициальный ужин уже не казался ему пустой формальностью, а когда он завершится, с формальностями (к каковым Шелк успел проникнуться глубочайшим отвращением) также будет покончено.

– Может статься, ее уже нет в живых, – сказал он Бизону. – От всего сердца молюсь о ее жизни и здравии, но…

Бизон угрюмо кивнул.

– Однако пусть даже так – пусть даже вскоре мы, отыскав ее тело, убедимся в гибели генералиссимы окончательно и бесповоротно – допустить, чтоб тривигантцы узнали о ее смерти или хотя бы заподозрили, что мы полагаем ее погибшей, нельзя. Нельзя ни за что. Она одержала куда больше побед, чем любой другой из наших командиров, и чем большими они сочтут наши шансы на окончательную победу, тем больше, охотнее станут нам помогать. Это понятно?

Бизон вновь кивнул.

– И ее бойцам об этом тоже сообщать ни к чему, – добавил он. – Узнают, что она схвачена Аюнтамьенто – половина сама, не дожидаясь приказов, пойдет на выручку.

– И вашим бойцам тоже. Совершенно верно.

Отодвинув от стола кресло, Шелк поднялся.

– Идем со мной. Стекло в соседней комнате.

Скрипнув кожей перчатки, старый Тушкан выдернул жертвенный нож из горла тельца. Вмиг обмякший, телец пал на колени, осел набок, наполняя горячей кровью глиняную чашу в руках одной из младших сибилл. С неожиданной для Чистика легкостью отделив от туши голову, Тушкан возложил ее на огонь. С правым задним копытом старику пришлось повозиться, однако упорство и опыт взяли свое.

В Священном Окне вспыхнуло цветное пятнышко, но стоило Чистику ахнуть, пятнышко тут же угасло, кануло в серую рябь.

Отправленное в огонь, последнее копыто тельца выбило из пылающих дров фонтан алых искр, и Тушкан, воздев руки, повернулся лицом к Окну.

– Прими же, о Всевеликий Пас… – Осекшись, он вновь закашлялся. – Пас, изо всех богов…

Окно расцвело розовым, фиолетовым, золотом. Миг, и пляшущие разноцветные пятна на глазах онемевшего, невольно разинувшего рот Чистика слились в лик сверхчеловеческой красоты, причем Чистик смог разглядеть его явственно, точно лицо любой другой, обыкновенной женщины.

– Вы ищете моего возлюбленного, – заговорила богиня.

– Воистину, о Великая Богиня… – Надтреснутый, старческий голос Тушкана прозвучал слабее, чем когда-либо прежде. – Воистину, ищем, ибо стремимся выполнить его волю.

– Он сказал, что придет, если мы разыщем патеру, – выпалил Чистик.

Богиня, блеснув васильково-синими глазами, перевела взгляд на него.

– Сколько любви… Сколько же здесь любви! Чистик? Ты – Чистик, так? Найди ее, Чистик. Прижми к себе и больше с ней не расставайся.

– Ладно… ладно, – пробормотал Чистик (спорить с богинями – дело не такое уж легкое). – Обязательно, о Пригожая Киприда. Только Пас вот это вот дело нам поручил. Велел патеру найти – мы нашли. Теперь еще Паса отыскать надо… вроде как вместе их обоих свести.

– Великий Мантейон, Чистик.

С этим богиня отвела от него взгляд. Казалось, вновь обращенные к Тушкану глаза Киприды обернулись озерами бездонной глубины.

– Согласен ли ты отправиться туда, старик? Дорогой мой старик, исполненный великой любви… Согласен ли ты отыскать его – моего возлюбленного, своего бога? Тушкан?

Престарелый авгур зашевелил губами, силясь что-то сказать.

– Я отведу его туда, о Великая Богиня. Мы пойдем вместе, – вмешался Устрица.

Такой твердости голоса Чистик за ним еще не замечал.

Коленопреклоненный Наковальня, не в силах отвести глаз от богини, отполз назад.

– Но я дал обет…

– Воспрепятствовать моим проказам? – Смех Киприды прозвучал переливчато, словно звон множества ледяных колокольчиков. – Погубить пятьдесят… сотню детишек? А то и более, дабы малышка Сцилла вняла твоему зову? Домашняя, скромная крошка Сцилла, наследница отцовского темперамента и материнской остроты ума…

Казалось, Наковальня не способен ни шевельнуться, ни даже издать хоть звук.

– Тебе понадобится принести жертву… Чистик? Но не детишек.

– Но не детишек, – едва не сомлев от небывалого облегчения, повторил за ней Чистик.

– Мой возлюбленный. Пас? Мой возлюбленный ныне занят супругой… – На сей раз драгоценные колокольчики зазвенели тепло, жизнерадостно. – Нет, новых… Отпрысков? Вы называете их мелюзгой… он порождать не намерен. Нет. О нет. Сейчас он стирает ее из ядра. Знаешь, что это значит? Чистик? – Улыбнувшись, Киприда отыскала взглядом Устрицу. – Объясни ему…

– Ни к чему, о Пригожая. Я тебя понял.

– Тебе понадобится жертва. Дабы привлечь внимание моего возлюбленного. Но не ребенок… Чистик? Что-либо необычное. Подумай о сем.

– Жертва в Великом Мантейоне, – будто завороженный, повторил Чистик.

– И не одна. Возможно… Чистик? Советов… не предлагаю. Но нынче же вечером. Как можно быстрее.

Богиня на полсекунды задумалась, морща высокое, гладкое, точно слоновая кость, чело.

– Частица, хранимая этим стариком, может помочь… надеюсь, поможет ему в бою.

Едва Шелк, прихрамывая, вошел в зал, один из присланных от Горностая официантов поспешил к креслу во главе стола. Остановившись позади кресла, Шелк оперся о его спинку. Бизон с широкой улыбкой направился к отведенному для него месту неподалеку от противоположного конца.

– Приветствую вас, – заговорил Шелк.

Поначалу он собирался приветствовать гостей во имя богов, но заранее приготовленные слова застряли в горле тугим комком.

– Приветствую всех собравшихся от имени Священного Нашего Града, Вирона. Глубоко сожалею, что не имел возможности поприветствовать вас сразу же по прибытии, однако я был занят беседой с полковником Бизоном. Уверен, майтера приняла собравшихся как подобает, приветствовав каждого во имя Сциллы.

Сидевшая в дальнем конце стола майтера Мрамор кивнула, подтверждая его правоту.

– Сядь, отрок! – шепнул Шелку Меченос. – Сядь, пока ногу не доконал!

– В таком случае, – продолжал Шелк, – приветствую вас во имя того, кто ниспослал мне просветление – во имя Иносущего, единственного из богов, кому я вполне верю.

– Он прав, кальд, – поддержал Меченоса Оозик, отодвинувшись от стола вместе с креслом. – Если не сядешь ты, нам с сыном также придется встать: не можем же мы сидеть в то время, как лицо начальствующее стоит.

Бледный как полотно корнет, сидевший возле Оозика, уже с трудом поднимался на ноги.

– Разумеется, генералиссимо. Прискорбное недомыслие с моей стороны. Прошу прощения и у тебя, и у твоего сына.

Усевшись, Шелк обнаружил, что доставшееся ему кресло из инкрустированного костью палисандра несколько высоковато.

– Так вот, я собирался сказать, что ему ныне верю вполне, как мне ни трудно поверить любому из богов.

Орев, вспорхнув с плеча Шелка, устроился на верхнем ярусе хрустальной люстры.

– Мы – словно дети, патера кальд, – заметил Кетцаль. – Ребенку, хочешь не хочешь, приходится доверяться родителям, пусть даже те недостойны доверия.

Бледный корнет вскинулся, смерил Кетцаля взглядом, исполненным возмущения, казавшегося не столько человеческим чувством, сколько симптомом болезни.

– На что это вы намекаете?!

– Ни на что, Маттак. Ровным счетом ни на что, – урезонил его Оозик, накрыв руку сына широкой ладонью.

Сийюф рассмеялась – звонко, приятно, искренне.

– Точно так же у нас, кальд, относятся к Сфинге. Но не слишком ли быстро мы затеваем меж собой ссоры? Согласно обычаям нашей родины, драки дозволены только после четвертой бутылки!

– Обычай прекрасный, – по-прежнему улыбаясь, вставил Бизон, – но десятая, на мой вкус, все же лучше.

Юный офицер, успокоившись, устало откинулся на спинку кресла, и Шелк улыбнулся.

– В таких тонкостях этикета я, признаться, не сведущ, однако ужин у нас сегодня в высшей степени неофициальный. Генералиссима Сийюф, все ли собравшиеся за столом тебе знакомы? Насколько я знаю, с Его Высокомудрием и генералиссимо Оозиком ты встречаешься не впервые.

– С одной из них мне особенно хочется познакомиться, кальд Шелк, а именно – с той весьма многообещающей девушкой, что сидит обок от майора Хадале.

– Зовется она Синелью, генералиссима, – сообщила майор, сухощавая, грубоватого вида дама лет сорока, – и временно проживает здесь, во дворце.

Сийюф, склонив голову набок, приподняла бровь.

– Странно, что ты не усадил ее рядом с собой. Она без труда поместилась бы здесь, между нами.

– Хор-рошая девочка! – заверил Сийюф Орев из-под потолка.

– Майор Хадале права, – подтвердил Шелк. – Зовут ее Синель, мы с нею в близкой дружбе, и с учетом всего пережитого вместе вполне можем называться старинными друзьями. Здесь же она помогает майтере… не так ли, Синель?

– Точно, патера, – ответила Синель, уткнувшись взглядом в тарелку.

– Ну а еще?.. Знакома ли ты с мастером Меченосом?

– Не имела удовольствия, – отвечала Сийюф, не сводя глаз с Синели.

– Мастер Меченос – мой друг и наставник в фехтовальном искусстве, а также лучший из всех известных мне мечников.

– А еще богатей, отрок! Богач, каких не видывал круговорот! Помнишь, ты меня открыть окно попросил? Там, у Горностая! Так тебя же все слышали! И, думаешь, никто после этого носу ко мне не кажет? Куда там! Толпами ломятся! В мольпицу плату удвоил! Вчера поднял втрое против обычной, хочешь – верь, хочешь – нет!

– Искренне за тебя рада, – отвечала Сийюф. – Однако твой кальд говорит о фехтовальщиках, а фехтовальщиц, возможно, не видел ни разу в жизни. Пожалуй, нам в скором времени нужно скрестить перед ним клинки.

Шелку немедля вспомнилась изображавшая фехтовальщицу Гиацинт с азотом в руке.

– Однако мы совершенно забыли о корнете, – заговорил он, дабы скрыть охватившие его чувства. – С тобою, корнет, незнакомы мы оба – как генералиссима Сийюф, так и я. Сие для нас, вне всяких сомнений, значительная утрата. Скажи, ты фехтуешь? Должно быть, да, раз уж служишь в кавалерии.

– Корнет Маттак, кальд, – учтиво представился юный офицер. – Некогда обнаживший клинок против тебя, о чем ты, уверен, уже извещен. Теперь же мне не терпится обнажить саблю вновь, на твоей службе.

– Вначале здоровье поправь, – напомнил ему отец.

– Я буду молиться о нем, генералиссимо, – негромко пообещал Кетцаль. – Мы, авгуры, учим… по крайней мере, стараемся выучить других молиться о своих врагах, но лишь изредка получаем возможность помолиться о врагах собственных, поскольку у нас их – считаные единицы. Что ж, воспользуюсь представившимся случаем с радостью.

– Ведь нас учит сему Владыка Пас, не так ли, Твое Высокомудрие? – подала голос майтера Мрамор, в равной мере обрадовавшись случаю повернуть разговор в сторону веры.

Безволосая голова Кетцаля качнулась из стороны в сторону на длинной морщинистой шее.

– Нет, майтера.

– Я хотел бы принести Твоему Высокомудрию извинения, – заговорил Маттак. – В горячке я…

Под немигающим взглядом Кетцаля голос юноши смолк.

– Моего сына мучают ужасающие сновидения, – объяснил Оозик всем, собравшимся за столом. – Порой он грезит даже наяву, и…

Закончить ему помешало появление вина – громадной бутыли, обильно покрытой пылью пополам с паутиной.

– Предшественник оставил мне в наследство богатейшие винные погреба, – сообщил Шелк Сийюф. – Сам я в подобных вещах полный невежда, но от специалистов слышал, что немалая часть заложенного на хранение могла скиснуть.

– Только не это, кальд, – заверил его виночерпий.

Наполненный на полпальца бокал Шелка окутался облачком легкого аромата с намеком на полевые цветы.

– В самом деле, – повертев перед собою бокал с бледным, почти прозрачным напитком, признал Шелк. – Честно говоря, мне и пробовать его ни к чему. Церемонию более бессмысленную представить себе нелегко…

Тем не менее вино он отведал и с одобрением кивнул головой.

– Если разведка у генералиссимы поставлена не хуже, чем я думаю, – внезапно заговорил Бизон, – все эти представления ни к чему. – Я – Бизон. Полковник Бизон, генералиссима.

– Не то чтоб совсем ни к чему, – возразила Сийюф, – однако о тебе я слышала и представленное описание нахожу вполне точным.

Позволив наполнить свой бокал до половины, она повелительным взмахом руки отослала виночерпия прочь.

– Ты – старший из подначальных Мяты, хотя еще недавно занимал ту же ступень, что и многие прочие. Теперь ты командуешь ими, а подчиняешься ей одной, так?

– Да, я – ее заместитель.

– Причем зарекомендовавший себя столь хорошо, что кальд Шелк уединился с тобою для разговора перед самым ужином. Мои поздравления.

Сделав паузу, Сийюф обвела взглядом собравшихся за столом.

– Неизвестна мне лишь одна из гостей: вон та худая девочка рядом с полковником Абанчей. Она также из домочадцев кальда? Синель, красавица, ты наверняка ее знаешь, так просвети и меня.

– Это Мукор, внучка майтеры, – объяснила Синель. – Мы за ней присматриваем.

– Внучка… приемная, насколько я понимаю?

Синель, в неуверенности помедлив, кивнула.

– Привет, Мукор. А я – генералиссима Сийюф из Тривиганта. Стоит ли надеяться, что вскоре ты станешь прекрасным крепким штурмовиком… или священнослужительницей, подобно бабушке?

Мукор не ответила ни слова. Остановившийся рядом виночерпий склонил бутыль над ее бокалом, однако майтера Мрамор накрыла бокал левой ладонью, а Шелк отрицательно покачал головой.

– Понимаю. Жаль, жаль… Ну что ж, кальд Шелк, с генералом Сабой ты знаком, а о полковнике Абанче и майоре Хадале по крайней мере слышал. Не соблаговолишь ли ты объяснить, для кого предназначено свободное кресло слева от твоего? Я не успела прочесть карточки у прибора, прежде чем села… хотя…

Сийюф вскинула кверху ладонь.

– Постой! Подожди. Позволь догадаться самой. Почетное место отведено мне, главной гостье, но второе, противу моих ожиданий, предназначается не для генералиссимо Оозика, а для кого-то еще. Очевидно, для того, кто заслуживает особой чести, причем не одного из наших, поскольку Журавль, спасший тебя от врага, ныне мертв…

Шелк украдкой начертал в воздухе символ сложения.

– Ответь, кальд, не ошиблась ли я в сказанном? Если ошиблась и Журавль жив, это просто прекрасно.

– Нет, Журавль мертв, как я об этом ни сожалею.

Едва принесший закуски официант в слегка не такой, как у других, ливрее поставил первую тарелочку перед Сийюф, Шелк узнал в нем Госсана, однако Сийюф если и узнала его, то никак сего не проявила.

– В таком случае Журавля исключаем. Каждому из присутствующих офицеров было дано позволение привести с собой подчиненного. Таков наш обычай – на мой взгляд, весьма неплохой. Меня сопровождает полковник Абанча, генерала Сабу – майор Хадале, а твоего генералиссимо – сын. Однако здесь также присутствует полковник Бизон. Самой Мяты нет.

– Ты совершенно права, – подтвердил Шелк.

Продолжая искоса наблюдать за Госсаном, он подал Сийюф кувертную карточку с именем майтеры Мяты. Бизона он приглашал сам и о позволении взять с собой подчиненного сказать попросту позабыл, но сей факт, пожалуй, упоминания не стоил.

– Птичка… кор-рм?

Среди закусок обнаружились моллюски из озера Лимна – на них-то и устремил алчный взгляд Орев.

– Разумеется, – ответил Шелк. – Спускайся и выбирай, что тебе больше по вкусу.

Орев беспокойно захлопал крыльями.

– Девочка… подтвер-рдить?

– Я? – удивилась Синель, подняв взгляд к люстре. – Ну и ну, Орев, как мило! Польщена, вот правда, честное слово. Я-то думала, тебе Чистик нравится больше…

Осекшись, она сглотнула, и майтера Мрамор устремила на нее испытующий взгляд.

– Только я на тебя не в обиде: сама о себе то же сказать могу. Сейчас, наберу побольше всякого, а ты выбирай что захочешь, как патера и говорит.

Орев плавно спорхнул с люстры на стол.

– А этот Чистик? Он мертв? – спросила Шелка Сийюф.

Шелк отрицательно покачал головой.

– Нет? Но тогда эта карточка должна бы предназначаться ему, не так ли? – приподняв карточку, осведомилась Сийюф. – Ведь он-то, по твоим же словам, жив, а твоя генералиссима Мята мертва, как и мой доктор Журавль.

– Ты уверена, генералиссима? – переспросил Кетцаль. – У меня имеются веские основания полагать иначе.

– Основания? То есть выпотрошенная овца?

– И, боюсь, не одна – множество.

– Однако боги разговаривают не только с вами. Царственнородная Сфинга заботится о нас куда больше, чем о любом из других городов. Единственная из богов, она обращается к нам на нашем древнем языке, том самом, которым разговаривали в доме моей матери и разговаривают поныне в моем.

– Тривигантская Высшая Речь? – заинтересовался Шелк. – Наслышан о ней, но самой ее, кажется, никогда в жизни не слышал. Не могла бы ты сказать нам что-нибудь? Прочесть молитву или что-нибудь из светской поэзии?

Сийюф решительно покачала головой.

– Высшая Речь – не для забав за званым ужином, кальд. Уж лучше я доскажу, что собиралась сказать. Ни один город не связан со своей богиней столь прочно, столь тесно, как наш. Посмотрите на себя. Да, у вас также почитают богиню. Сциллу. Однако ваши женщины – рабыни. А ведь Сцилла, заботясь о вас, должна заботиться и о них.

Маттак раскрыл было рот с намерением возразить, но Сийюф возвысила голос:

– Нам, пребывающим возле самого сердца Сфинги, незачем истреблять скот, дабы прочесть в требухе ее волю. Мы всего-навсего каждый день возносим ей молитвы и не докучаем Царственнородной вопросами, но восхваляем ее искренне, от всего сердца. А когда нужно что-то выяснить, идем и находим ответ. Ваша Мята застрелена.

С этим она бросила вопросительный взгляд в сторону Сабы, и Саба кивнула, подтверждая ее правоту.

– Конечно, ничего приятного в случившемся нет, – продолжала Сийюф, – и я глубоко сожалею, что говорить обо всем этом выпало именно мне, но… Она отправилась на переговоры с врагом, не так ли?

– В точности так, – подтвердил Бизон со своего места по правую руку от Сабы.

– И, предосторожности ради, взяла с собой священнослужителя. Противник убил обоих. Та сторона утверждает, будто они взяты в плен, но я разговаривала с их предводителем, с этим Лори, и он не смог предъявить мне ни той, ни другого.

В ожидании возражений Сийюф обвела взглядом стол, однако никто из собравшихся не проронил ни слова.

– Величие духа вашей Мяты поражает воображение. Как мне хотелось бы поговорить с ней! Поговорить и даже сразиться на учебном оружии, а этот старик приглядел бы за честностью поединка. Все, что я о ней слышала, явно свидетельствует об исключительном величии духа, и, несомненно, будучи взята в плен, она, пришедшая на мирные переговоры, оказала сопротивление. В результате какой-то глупец застрелил ее, а также ее спутника, человека безгрешной жизни. Сколь омерзительное преступление! Узнав обо всем этом после парада, я тут же отправила наш трудовой батальон на копку траншей. Мы найдем эти подземелья, отроем новый вход в них близ озера и вскоре отыщем убежище так называемого Аюнтамьенто Вирона. Будьте уверены, смерть Мяты не останется без отмщения.

Бизон вопросительно взглянул на Шелка. В ответ Шелк согласно кивнул, и Бизон заговорил:

– Должен сказать тебе, генералиссима, мы с кальдом видели генералиссиму Мяту в стекле незадолго до того, как усесться за ужин. Изначально кальд велел приготовить для нее место… я бы сказал, чтобы своего рода знак подать. Выразить этаким образом наши надежды, что она жива и здорова.

– И в скором времени непременно вернется к нам, – добавил Шелк.

– Ну а теперь это кресло, – кивнув в сторону свободного места, продолжил Бизон, – не просто символ надежд. Кальд Шелк велел смотрителю стекла показать, что он видел, перед тем как мы принялись его расспрашивать, и смотритель показал нам генералиссиму Мяту, спешившую куда-то подземными коридорами в сопровождении четырех человек, нескольких солдат и каких-то зверюг. Возможно, она присоединится к нам еще до конца вечера.

Сийюф поджала губы.

– Но если ваша Мята в руках солдат… разве они вам не враждебны?

Саба отставила в сторону бокал с вином.

– Твое превосходительство, виронские солдаты встали на защиту кальда, когда чья-то личная охрана покусилась на его жизнь. О чем я упоминала в ра…

Внезапно губы ее раздвинулись в стороны, устрашающе обнажая зубы, дрогнувший голос изменил тон.

– Нашла, Шелк. На рынке. Она купила зверька… маленького, говорящего… и теперь несет его туда, где их режут…