В караулку ей выпало войти последней. Переступая через ногу мертвого, майтера Мята лишь чудом одолела охватившую ее дрожь.
«Через ногу Гиракса, – твердо напомнила она самой себе. – Нога Гиракса – всего-навсего нога, а вовсе не предмет почитания».
Гиракс… практически омофон Иеракса, расхожее имя для мальчишек, чьи матери умирают при родах…
«Ну а теперь, – подумалось майтере Мяте, – Иеракс явился и за самим Гираксом».
– Эти… эти… э-э…
На сем Ремора умолк, не успев начать.
– Солдаты, – вздохнул Паук, опускаясь на табурет. – Солдаты их кончили.
Задрав рубашку, он сунул иглострел за брючный пояс, оправил подол и вытер ладони о бедра.
– Видал, патера, как аккуратно? Точно по центру туловища, всех троих. Армейская выучка.
– Я одного не пойму: отчего тело Гиракса не послужило Краксу предупреждением? – рискнула полюбопытствовать майтера Мята, не сводя с трупа Кракса глаз. – Он ведь должен, непременно должен был заметить убитого издали, как и мы.
– Вот-вот, – закивал Паук, – заметил, и потому рассудил, что засады бояться не стоит. Решил: кабы его внутри ждали, так труп убрали бы с глаз, а у него ж еще пулевое ружье при себе, верно? Мне б на его месте тоже обязательно захотелось проверить, что там еще интересного, кроме торчащей из-за порога ноги. Потому-то он осторожненько внутрь и пошел – оглядеться, смекаешь? Я сделал бы в точности так же, а Кракс не глупее меня. Вошел, опустил ружье, поставил его в уголок, взял бутылку с водой. Тут-то его и кончили. Со спины пристрелили, из дальнего угла. Вишь, где лежит? Пил и за дверью приглядывал. Закрыть ее, не убрав Гиракса, не вышло бы, а убрать его он еще не успел, но за дверью следил, а что солдат здесь караулит, не знал, и схлопотал пулю в спину.
– Можно мне тоже сесть? – осведомилась майтера Мята, отыскав еще один табурет. – И Его Высокопреосвященству тоже.
– Ясное дело.
– Мы… э-э… где же оружие? Надо бы вооружиться, – пробормотал Ремора, оглядываясь по сторонам. – Пулевыми ружьями, э? Ружья против солдат и… мм… хемов. Особ химических, э? И тех и других. Где же ружья… мм… почивших?
– Не ищи: не найдешь, – сообщил ему Паук. – Ружья были у всех. И у Кракса, и у Гиракса, и у Аплодонта. Если из пулевого ружья солдата уложить можно, думаешь, солдаты оставят их валяться где попало?
– Мне крайне жаль, – сказала майтера Мята. – Пойми, искренне жаль. Сочувствую твоему горю… и не из вежливости, в самом деле.
– Да верю я. Верю.
– Но, как бы там ни было, выигрыш в споре за мной. Ты поручился словом честно ответить на три вопроса. Предпочтешь подождать – я пойму, потерплю, но, может статься, времени у нас не так уж много.
– То есть у меня? – поправил ее Паук. – Ты ж обо мне, верно? Ну, стало быть, так и скажи.
Майтера Мята отрицательно покачала головой.
– Нет, не об одном тебе, поскольку не до конца разобралась в сложившемся положении, но, выслушав твои ответы, возможно, смогу оценить его в полной мере. Первый вопрос таков. Пулевыми ружьями располагает отнюдь не только армия. Ружья имеются и у всех бойцов Бизона, и у многих других. Однако ты абсолютно уверен, что Пака убит не одним из людей Бизона. Отчего?
– Он ведь уже объяснил, э? – вставил Ремора. – Дело… э-э… в меткости. В точности выстрелов.
– Ага, так и есть. А еще мы их видели, и мои парни стреляли по ним. Вот вы, под замком сидя, стрельбу слышали, так? Стало быть, их перестрелку и слышали. Солдат было двое, от силы трое. По-моему, знали б они, что нас всего пятеро, а я без ружья, перестреляли бы всех сразу, да только откуда им знать: вдруг нас здесь пара дюжин? Куда надежнее сделать ноги и остудить наших по одному. Не сообразил я вовремя, что надо всем вместе держаться, – вздохнув, повинился Паук.
Майтера Мята, сцепив пальцы на коленях, ненадолго задумалась.
– Благодарю тебя. Если они шли выручать нас с Его Высокопреосвященством, нам, имейся у нас пулевые ружья, стрелять по ним было бы ни к чему. Нет, Паук, это не вопрос. Всего-навсего замечание.
– Вопрос, замечание – все едино, мысль верная. Только если ты думаешь выяснить, кто их послал да зачем, от меня ничего не добьешься. Я не знаю. Армия с нами, с Аюнтамьенто, и о нас всем солдатам должно быть известно.
– Возможно… мм… один из советников? – предположил Ремора, подойдя к ним с табуретом в руках. – Могли ведь его… э-э… одолеть сомнения? У вас же есть… мм… информаторы? Среди сил генералиссимы, а? Мог ведь кто-либо из советников подумать, что таковые… э-э… имеются и у кальда? А ты?
– Может, и так…
Поднявшись, Паук подошел к двери, ухватил Гиракса за запястья и волоком втащил его в комнату.
– Может, и так, но мне в это не верится.
– Мне тоже, – пробормотала майтера Мята.
Паук затворил дверь и запер ее на засов.
– Полагаешься на авось, э? Рискуешь собой, а заодно… мм… и нами? Что, если солдаты, коих ты опасаешься, прячутся где-то здесь, а? Есть же тут другие… мм… помещения? Кроме того, где… э-э… в данный момент находимся мы?
– Вон там уборная, – ответил Паук, кивнув в сторону одной из внутренних дверей. – Мы туда переносной гальюн притащили. За другой дверью кладовая. Ну да, они могут прятаться и там, и там. Или снаружи. Как я пока что считаю.
Вновь вздохнув, он повернулся к майтере Мяте.
– У тебя еще два вопроса, генералиссима. Задавать будешь? Или сначала еще попьешь да перекусишь чем-нибудь? Хочешь – поешь, а там уж спрашивай на здоровье.
– А отчего бы мне не задать их прямо во время еды? – оценив выражение лица Реморы, предложила майтера Мята. – В конце концов, мы – люди взрослые.
– Отлично. Патера, ты у нас самый голодный, так?
– Я… э-э… весьма возможно.
– Тогда топай в кладовку и принеси. Дверь не заперта. Войдешь, погляди на жратву, выбери, что вам с генералиссимой больше по вкусу. И вина захвати, и еще воды, если надо.
Ремора гулко сглотнул.
– А если они… э-э… там, внутри?
– В тебя, скорее всего, стрелять не станут. Скажешь им, что в меня стрелять тоже незачем. Что у меня при себе только иглострел. Когда мы поднимались в тот особняк, я рассудил, что иглострела за глаза хватит. И рука свободной останется, и, кроме того, с ним привычнее.
– Постараюсь… мм… подчеркнуть сей момент… при условии…
Отвернувшись, Ремора склонил голову книзу.
– Ну так давай же, лохмать твою. Открывай дверь.
– Он молится, – пояснила майтера Мята. – Поскольку знает, что, как только откроет дверь, в него могут выстрелить. И посему препоручает дух свой Высочайшему Иераксу, а прочим богам возносит последние… вполне возможно, последние прижизненные молитвы.
– Ну так давай поскорей!
– Благодарю тебя за ответ на первый вопрос, – сказала майтера Мята, чтобы отвлечь Паука на себя. – Согласна: ответил ты полностью, честно, как мы и договаривались. Второй вопрос может оказаться несколько более щекотливым. Заранее оговорюсь: секретных дел города… либо Аюнтамьенто, насколько уж их можно различать, он не касается. Но прежде чем перейти к нему, не хочешь ли ты тоже помолиться? Если за дверью солдаты, что ты полагаешь весьма вероятным, они скорее застрелят тебя, чем Его Высокопреосвященство, а уж если застрелят Его Высокопреосвященство, то, вне всяких сомнений, заодно покончат и с нами.
Паук одарил ее кривой улыбкой.
– А что же ты, генералиссима? Ты же сибилла, а вроде не молишься. Отчего бы?
Задумавшись над ответом, майтера Мята принялась перебирать вынутые из кармана четки.
– Оттого, что уже много, очень много молилась в течение последних дней. Поскольку, сама постоянно пребывая в опасности, посылала других навстречу опасностям куда более страшным и молилась за них. Что толку повторять заново просьбы, высказанные столько раз? К тому же я столько раз заверяла богов в готовности умереть, если будет на то их воля, что если уж стану молиться, то лишь о спасении тебя да Его Высокопреосвященства. О сем и молю богов. Услышь мои мольбы, о Всевеликий Пас!
– Эк оно! – в удивлении крякнул Паук.
– Кроме этого, по-моему, прячущихся солдат там не окажется. По-моему, случилось так: один из них что-то искал в этой комнате, услышав, как сюда вошел Кракс, спрятался, а после того, как Кракс, наскоро оглядевшись, не заметил опасности, покинул укрытие и застрелил Кракса. Воду Кракс где взял? В кладовой?
– Точно, – кивнув, подтвердил Паук.
– Тогда солдат, по всей видимости, укрылся в уборной. Возможно, рассудив, что для Кракса это окажется неожиданностью, поскольку хемы ими не пользуются.
Паук, не ответив ни слова, слегка прикрыл глаза и прислонился спиной к крылокаменной стене.
– Итак, вот мой второй вопрос. Вспомни, как советник Потто описывал нам с Его Высокопреосвященством положение наверху, а затем спросил, в чьих руках город. Из его описания явно следовало, будто он полагает, что город в руках рани. Ты при этом присутствовал и, полагаю, согласен с ним.
– Ясное дело. Когда ее штурмовики повалили с воздушного корабля наружу, некоторые из твоих открыли по ним огонь. Тебе об этом известно?
– Да. Это трагическое недоразумение многим стоило жизни.
– Так вот, твои бойцы решили, что в Вирон вторгся враг, и были правы. Конечно же, тривигантцы собираются помочь вам одолеть нас. И, конечно же, сделают этого Шелка кальдом… но вышибут с должности коленом под зад сразу, как только он заартачится. В чем вопрос-то?
– На вопрос ты уже ответил – по крайней мере, отчасти. Я собиралась спросить, что тебе известно о планах тривигантцев на будущее.
Ремора звучно откашлялся.
– Что ж, я… э-э… готов. А также полон решимости. А сами вы, э? Вы-то… мм…
– Топай уже, – велел ему Паук.
Ремора, твердым шагом подойдя к двери справа, распахнул ее настежь.
– Это ж уборная, путт!
– Об этом я… э-э… прекрасно осведомлен, – безмятежно обернувшись, ответил Ремора. – Ибо… мм… подслушивал, а? Да, именно. Не удержался. И слышал, как генералиссима… мм… заметила, что сия… э-э… нужная комната являет собою место величайшей… э-э… особо опасное. Преклоняюсь перед ее интеллектом. Намного превосходящим твой… сколь это ни… э-э… неучтиво с моей стороны.
– Ну обычно-то я соображаю куда как лучше, – буркнул Паук. – Теперь топай куда велено, да не забудь для меня бутылочку прихватить.
– Несомненно, ты… э-э… заставил бы меня… мм… с риском для жизни заглянуть и в… мм… нужную комнату, – пояснил Ремора, отворяя дверь в кладовую. – Посему я… э? Умудренный бессмертными богами. Или же… мм… тешась надеждой, будто слушаю их совета… начал с наибольшего риска.
С этими словами он переступил порог кладовой.
– Что касается сей… э-э…
Хлопок в ладоши, и одинокий тусклый светоч под потолком засиял ярче.
– В равной мере… мм… безгрешна? Безлюдна.
– В таком случае, Твое Высокопреосвященство, будь добр, принеси мне еще бутылку воды, если сие для тебя не слишком обременительно, – не допускающим возражений тоном велела майтера Мята. – И хлеба, если найдется. И мяса тоже. Буду весьма признательна. Заметь, – продолжила она, обращаясь к Пауку, – меня интересует, что ты знаешь точно. Догадки мне ни к чему. Скажи, ты знаешь, что говоришь, или попросту делишься умозаключениями?
– Знаю. Теперь спросишь, откуда?
Майтера Мята покачала головой, мысленно не на шутку удивлясь самой себе. Подумать только: крошка майтера Мята с Солнечной улицы торгуется с таким типом по поводу таких материй!
– Источников можешь не разглашать.
– Да я отвечу, не жалко. Мне рассказал об этом советник Потто перед тем, как мы пошли наверх. Причем он тоже… знал, что говорит. Не гадал.
Из кладовой с запыленной винной бутылкой, двумя еще более пыльными бутылками воды и полудюжиной пакетиков в обертке из цветного полимера в руках вышел Ремора.
Паук потянулся к вину.
– В бурых хлеб, в красных мясо. Надо было заранее предупредить, но ты, вижу, сам расчухал, где что.
– Причем… э-э… без труда, – похвастал Ремора, усаживаясь на табурет. – Майтера, вот этот… э-э… пакетик цел, а этот я… мм… взял на себя смелость отведать. Несколько пересолено, однако ж вкусно.
Приняв от него пакет в красной обертке, майтера Мрамор с нетерпением разорвала полимер. Внутри оказались полоски вяленой говядины.
– Благодарим всех богов… особенно Прекрасную Фэа… за сию добрую трапезу, – пробормотала она. – Хвала Всевеликому Пасу, Набольшему Средь Пастухов, взрастившему для нас тучный скот.
Разорванная зубами, полоска жесткого вяленого мяса показалась ей слаще сахарного тростника.
– Конечно, врать советник Потто горазд. Захочет, птицу с дерева уговорами сманит… – Завладевший бутылкой Паук с громким хлопком выдернул из горлышка пробку. – Бывало, слушаю его, слушаю и чувствую: а ведь вот-вот поверю. Ты там, в коридоре, говорила, что мне, если захочу, ничего не стоит тебя одурачить. Не знаю, не знаю… Конечно, советник Потто очень даже мог бы мне голову заморочить… только на этот раз дело было не в том. Он просто говорил, будто с самим собой, и, по-моему, плевал, лохмать его, верю я или не верю. Но я поверил, а знаю его, если помнишь, вот уже двадцать лет.
Майтера Мята, кивнув, проглотила разжеванное.
– Благодарю тебя. А тебе, Твое Высокопреосвященство, спасибо за эту трапезу. Богов я поблагодарить не забыла, но, к сожалению, об исполнителе их воли даже не вспомнила.
– Весьма кстати, а? Мм… рад. Рад. Возьми хлеба, – промычал Ремора, протянув ей пакетик в бурой обертке. – Подкрепляет… э-э… придает сил.
– И снова благодарю тебя. Благодарю от всего сердца. Восхвалим же Плодоносицу Эхидну, волею коей я стала мечом разящим!
Сделав паузу, она оторвала от каравая краюшку.
– Паук, я, с твоего позволения, задам третий вопрос немедля, не то, набив рот сим превосходным хлебом, буду вынуждена надолго умолкнуть. Возможно, ответ тебе неизвестен…
– Ну если неизвестен, ничего не попишешь.
Протерев рукавом горлышко бутылки, Паук подал бутылку ей.
– Может, и это благословишь заодно, между делом?
– Разумеется.
Уложив на колени хлеб с остатками вяленой говядины, майтера Мята осенила бутылку знаком сложения.
– Хвала тебе, Пьянящая Фельксиопа! Хвала и тебе, сумрачный сын Фионы!
– Хочешь глотнуть? Угощайся.
Не без опаски пригубив вино, майтера Мята на секунду задумалась, глотнула смелее.
– Готов поспорить, до этого ты вина в жизни не пробовала. Признайся, верно я мыслю?
Майтера Мята отрицательно покачала головой.
– Миряне – в основном, надо заметить, мужчины – время от времени жертвуют нам то бутылку, то две. В таких случаях мы выпиваем… вернее сказать, выпивали по бокалу за ужином, пока вино не кончалось, – осекшись, поправилась она. – Вдвоем с майтерой Розой, но более этому не бывать. В прошлую тартлицу майтера Роза ушла из жизни, а у меня до сих пор не нашлось свободной минутки, чтобы погоревать о ней. Между тем она была…
– Э-э… мм… превосходной сибиллой, – вставил Ремора, не прекращая усердно жевать. – Вне всяких сомнений. Не имел счастья… мм… быть знакомым с ней лично, но ничуть, э? Нисколько в сем не сомневаюсь.
– …Доброй женщиной, с которой жизнь обошлась так неласково, что порой она била первой, не дожидаясь удара, – печально закончила майтера Мята. – А ближе к концу, можно сказать, нападала на окружающих в силу привычки, на всякий случай. Не слишком приятная манера, однако ж все ее резкости являли собою исключительно самозащиту. Прекрасное вино. Паук, можно еще немножко?
– Ясное дело.
– Благодарю… благодарю! – Майтера Мята вновь пригубила вино. – Возможно, Его Высокопреосвященство тоже не откажется?
– Ну так козырно. На здоровьице.
Майтера Мята, следуя его примеру, протерла горлышко и передала бутылку Реморе.
– Итак, третий вопрос. Ответа ты, как я уже говорила, можешь не знать, но каково изначальное, подлинное назначение всех этих подземелий? Этот вопрос не дает мне покоя с тех самых пор, как кальд описал их, а ответ многое может значить.
Паук прислонился спиной к стене, прикрыл глаза, поднял кверху невзрачное, грубоватое лицо.
– Об этом-то я рассказать могу, и еще как, только надо подумать.
– Если ты…
Паук, вновь подавшись вперед, открыл глаза, обхватил ладонью щетинистый подбородок.
– Нет, нет, я ж не говорю, что не знаю. Советник Потто мне о них много чего рассказал. Главное дело, подземелья – они… как бы сказать… не просто одно подземелье. Подземелий у нас три, а может, даже четыре, и тянутся эти коридоры под всем круговоротом. Ты это знала?
Майтера Мята, не прекращая жевать, отрицательно покачала головой.
– Если идти вдоль того большого коридора, из которого мы свернули сюда, – продолжал Паук, ткнув большим пальцем в сторону двери, – все прямо да прямо, так, может, до самых небесных земель доберешься. Пробовал ли кто, не знаю, но так мне советник Потто однажды сказал. Заберись хоть в самую глухомань, где нет ни домов, ни другого чего, кроме кустов да деревьев, и то один из таких коридоров может оказаться прямо под ногами, только поди пойми, глубоко ли. Может, в целой сотне кубитов, а может, совсем рядом – столб для ограды чуть глубже вбей, и дотянешься.
– Невероятно… это какой же труд! – заметила майтера Мята, надеясь, что охватившее ее недоверие не отражается на лице.
– Так их ведь не кто-нибудь, сам Пас выстроил. Даже чудно как-то: вроде не мне бы вам обоим об этом напоминать. А выстроил он их, когда строил круговорот – то есть строителям не так тяжко пришлось, как вы полагаете.
Дождавшись возвращения бутылки, Паук как следует хлебнул вина и утер губы тыльной стороной ладони.
– Конечно, советник объяснил, что на самом деле трудиться – копать да строить – пришлось его парням. Что «подземелья выстроил Пас» – это просто так говорится, в смысле идеи и руководства.
– И… э-э… божественного могущества, вдохновлявшего слуг.
– Не буду спорить. Но работы-то была уйма, смекаешь? И закончить ее требовалось поскорее… Можно мне тоже малость? – Паук подхватил с колен майтеры Мяты пару полосок вяленого мяса. – Так что Пасу, как я понимаю, тоже пришлось нелегко. Оно ведь как: нужно дело сделать, делай сам. Сам заверни в бумажку и бечевкой перевяжи. Доверишь кому другому лямку тянуть, обязательно что-нибудь пойдет вкривь, – пояснил он и вгрызся в обе полоски разом.
– Если они действительно сооружены самим Пасом, то вовсе не просто так. Не без веской причины. Таков один из парадоксов изагогики…
Осекшись, майтера Мята бросила взгляд на Ремору, испрашивая разрешения высказаться по столь фундаментальному богословскому вопросу. В ответ Ремора милостиво кивнул.
– Наделенный безграничным могуществом, Пас не растрачивает понапрасну ни крохи силы. Любое его деяние имеет определенную цель, каждый шаг приносит множество выгод.
Майтера Мята умолкла в ожидании опровержений, но таковых не последовало.
– Нас, сибилл, не обучают в схоле, однако в послушницах мы получаем кое-какое образование и, разумеется, читаем книги. Кроме этого, при желании можно обращаться с вопросами к авгурам, но я, признаться, прибегала к их помощи крайне редко.
– Все… э-э… совершенно верно. Восхищен глубиной твоих познаний, майтера… генералиссима.
– Вот и советник Потто насчет подземелий что-то похожее говорил, – согласно кивнул Паук. – Разговор у нас шел о тех временах, когда их построили…
– Послушаю с удовольствием.
– А строили их – я уж сказал – во время строительства круговорота. Известно тебе, что сделан он из громадной каменной глыбины?
– Разумеется. В Хресмологическом Писании это не раз подчеркивается.
– Ну так как же им было забраться внутрь и вынуть камень? Пришлось выкопать уйму туннелей. Затем требовалось натащить сюда земли и деревьев, и вскоре огромные повозки начали давить, разрывать колесами все посаженное. Подземелья во многих местах крылокаменные, особенно там, где повыше. Это ты заметила?
– По-моему, они почти все таковы.
– Ага. А сделали их до того, как завезти сюда землю, смекаешь? Прямо на поверхности, в сплошном камне, а теперь до них где десять, где двадцать кубитов. Выстроили коридоры, сверху завалили землей, и вози себе хоть новую землю, хоть деревья, не портя уже законченного.
Майтера Мята проглотила разжеванный хлеб.
– Но те туннели, которые глубже, пробиты в камне? Наш кальд описывал их именно такими.
– Ясное дело. По ним камень изнутри вывозили. В следующий раз выйдешь на свежий воздух, погляди на небесные земли. Оцени, сколько пустого места: одни тучи, да воздух, да солнце с тенью, и больше ничего. Какие-то подземелья по сравнению с этим – пустяк.
Ремора истово закивал.
– «Сколь же велик труд Паса!» Э-э… начальный стих Хресмологического Писания, а? И, следовательно, известный… э-э… всем. Даже мирянам. Но мы, лица… мм… духовного звания, склонны о сем забывать.
– И воду внутрь закачивали через них же, – продолжил Паук. – Возьмем хоть озеро. Это ж, лохмать его, сколько воды! Представьте, как бы старина Пас таскал ее бочками! Поэтому до всякой мелочи он просто протянул под землей трубы, но большие емкости вроде нашего озера отгородил от коридоров, которые задумал оставить сухими, огромными дверьми, чтоб воду удерживать, а лишнюю воду из подземелий потом откачал. Если что, я сам знаю неподалеку от озера пещеру с одной из таких дверей в глубине. Через нее Пас качал в озеро воду, а дверь поставил, чтобы, когда закончит, вода обратно в подземелья не хлынула. Пока озеро не усохло, эта пещера под водой была…
Умолкнув, Паук сдвинул брови, склонил голову книзу.
– По-моему, ты чем-то обеспокоен, – отметила майтера Мята.
– Просто задумался о паре вещей. Помнишь, как я о коридоре, заканчивающемся тупиком, стеной земли, где мы своих хороним, рассказывал?
Майтера Мята кивнула.
– Так вот, прямо перед земляным тупиком тоже такая же дверь поставлена. Наверное, наш большой коридор – один из тех самых, которые прокладывали для закачки воды, но решили оставить сухими, а этот, где мы сейчас, прорыт после. Как бы оно ни было, разговор о дверях мне напомнил, что надо еще убитых олухов похоронить. Это ж сколько копать…
– Я полагала, мы вскоре этим займемся, – откликнулась майтера Мята. – Однако ты упомянул не об одной – о паре вещей. Скажи, в чем состоит вторая? И какой еще прок от этих подземелий?
Паук пожал плечами.
– Ну это, по сути, один и тот же вопрос… а вот спросить, отчего озеро становится все меньше и меньше, тебе небось даже в голову не пришло!
– Я полагала, тебе это неизвестно, и, правду сказать, никогда в жизни о сем не задумывалась. Очевидно, вода уходит куда-то еще. Быть может, в эти же самые подземелья.
– Вот тут ты, генералиссима, ошибаешься так, что дальше некуда.
Ремора поставил бутылку с водой на пол, между ступнями.
– А ты… что-то знаешь, э? Обладаешь сей… мм… информацией?
– Да, мне тоже весьма, весьма любопытно, – присоединилась к нему майтера Мята, – если, конечно, ты не прочь поделиться… тем более, что я еще отнюдь не наелась.
– А дело все в том же самом. Ты спрашивала, для чего еще нужны подземелья, и… извини, насчет второго запамятовал.
– И о второй причине твоих тревог.
– Опять то же самое, одно к одному. Солнце светит все время, так?
– Разумеется.
– Но половину времени у нас ночь. Отчего? Из-за тени. Из-за нее все вокруг остывает. Когда на дворе жарко, все радуются затени, потому как знают: с затенью станет прохладнее. Вот зимой – дело другое. Зимой затени радуются куда меньше.
– Примитивно… мм… до первобытности. Что же сие… э-э… может значить?
– Видишь эту комнату, патера? Три двери. Допустим, все три закрыты. Окон нет, так? Теперь представь, что солнце тянется из этого угла в тот, вроде веревки. Выйдет тот же самый круговорот. Только намного меньше, смекаешь? Так ведь внутри скоро довольно жарко станет, верно я говорю?
– Мысль мне понятна, – ответила майтера Мята, – но что из нее может следовать? Круговорот изрядно велик.
– Не так уж велик, не так уж! Говорят, существует он три с лишком сотни лет…
– А вот это… мм… неоспоримый факт. Доказуемый многими… э-э… способами.
– Хорошо, патера. Когда Пас начал стройку, круговорот требовалось подогреть, чтоб люди внутри не перемерзли, смекаешь?
Ни Ремора, ни майтера Мята не проронили ни слова.
– Однако чересчур нагревать его тоже не стоило, иначе б мы все изжарились. А как нагреть в меру, если солнце все время работает? Выходит, нужно придумать, куда лишнее тепло девать.
– Э-э… наружу, а? За пределы круговорота. В Писании… мм… сказано, а? Студеная… э-э… мм… ночь…
– Точно. Заметили вы, что тут, внизу, постоянный сквозняк? И холодно вдобавок – уж точно прохладней, чем наверху.
– Я… мм… не вполне…
– Понимаю! – перебила его майтера Мята. – Циркуляция воздуха в подземельях, верно, Паук? Должно быть, часть коридоров отводит теплый воздух вовне, в сторону студеной ночи, а теми, которыми шли мы, на поверхность поступает холодный!
– В яблочко, генералиссима. Так вот, все это хозяйство уже не работает с той же отдачей. Помнишь, ты говорила насчет озерной воды, уходящей под землю?
Майтера Мята кивнула.
– Допустим, заполнила она коридор до половины – уже сквозняк вполовину слабее, смекаешь? А если коридор, пускай в одном-единственном месте, зальет доверху, дуть перестанет вообще. Там, где крылокамень треснет, осыплется – то же самое. Сквозняку ходу нет. В круговороте становится жарче и жарче. Мы этого не замечаем, потому как жара нарастает чересчур медленно, но спроси стариков, они подтвердят: раньше зимы были и холоднее, и дольше. Ладно, – вздохнул Паук, поднимаясь на ноги, – идемте. Начну копать. Кто не наелся, еду берите с собой.
– Лично я так и сделаю!
Собрав остатки хлеба и мяса, майтера Мята подхватила бутылку с водой и поднялась тоже. Казалось, лязг отодвинутого засова наружной двери предвещает недоброе, однако полутемный боковой коридор за дверью оказался по-прежнему пуст.
– Убрались, – оглянувшись, сообщил ей Паук. – Разобраться бы, с чего они вдруг по моим парням стрелять начали…
Майтера Мята вздохнула.
– Следует полагать, оттого, что они – аюнтамьентадос. Четверо храбрецов, многие годы оберегавших Вирон от вражеских поползновений, сражены другими, охранявшими город не первую сотню лет… вот до чего мы докатились!
– Не все, э? – ободрил ее Ремора, затворяя за собой дверь. – Все, кто… мм… не… э-э… пха…
С этим он и умолк, замер, беззвучно шевеля губами.
Слегка удивленная, майтера Мята обернулась к нему. Казалось, глаза Реморы провалились глубже в глазницы, нос сделался много короче и тоньше; губы медленно, точно в кошмарном сне, раздвинулись, расползлись, устрашающе обнажив крупные, изрядно потемневшие зубы.
– Разрази меня Сфинга! – с дрожью в голосе выдохнул Паук.
– Не тот, – сообщил Ремора майтере Мяте.
В ответ майтера Мята лишь вымученно улыбнулась.
– Это другой, говорящий с тем, кого нет. А тот был здесь, внизу, с рослой девушкой. Мог тут отыскаться.
– Мукор, – пояснила майтера Мята Пауку. – Внучка майтеры. Мы с ней уже разговаривали. Помнишь, Мукор? Ты явилась ко мне с известием, что нашему кальду грозит плен, и я повела своих на штурм Палатина, а после мы познакомились лично, в Хузгадо.
Ремора кивнул, отчего его голова закачалась, точно голова куклы, а жидкие пряди черных волос милосердно прикрыли жуткие бездонные глаза.
– Маленький авгур… Наковальней зовут.
– С ним я не знакома, однако Его Высокопреосвященство о нем рассказывал. Мукор? Мукор!
Глумливый оскал мертвой головы мерк, угасал на глазах.
– Мукор, прошу тебя, вернись! Увидишь Бизона или нашего кальда, расскажи им – обоим или любому из них – где я и что этот человек держит нас здесь по приказу советника Потто!
– Тогда уж поздно будет…
Последнее слово прозвучало едва уловимо. Оскал исчез, как не бывало, Ремора привычным движением откинул со лба упавшие на глаза волосы, и взгляд его оказался нисколько не страшным.
– Не все, э? Многие из наших… мм… сторонников кальда… и генералиссима, – не дождавшись отклика, прибавил он.
– Хошь, иглострел мой возьми? – предложил Паук майтере Мяте.
– Разумеется, если ты готов мне его доверить.
Паук подал ей иглострел рукоятью вперед.
– Ты же, генералиссима, не станешь в меня стрелять, так? Тем более из моего собственного, из моих рук полученного иглострела?
Осмотрев принятое оружие, майтера Мята опустила иглострел в один из боковых карманов облачения.
– Нет. Разве что буду вынуждена… да и тогда, может быть, воздержусь.
– Ладно. Я буду могилы копать, смекаешь? Вы заканчивайте с едой и держите ухо востро, а если…
Сделав паузу, Паук шагнул в безлюдный коридор.
– А если меня остудят до того, как закончу, считайте, яма моя. Оберните и суньте внутрь. Нож – тут, в кармане.
Последовав за Пауком вдоль коридора, майтера Мята с Реморой подошли к массивной двери из ржавого железа, перегораживавшей коридор от стены до стены.
– Советник Потто не хотел бы, чтобы при посторонних, – признался Паук, – однако, сдается мне, это уже неважно… Фравс!
Секунду-другую помедлив, огромная дверь содрогнулась, заскрежетала и поползла кверху, отталкивающе втягиваясь в собственное нутро. Ноздри майтеры Мяты защекотала вонь мертвечины, тошнотворная, однако столь рассеянная, что вполне могла бы оказаться плодом воображения. Ремора, громко, по-конски, фыркнув, утер нос рукавом.
– Пока дверь заперта, свежего воздуха туда не попадает. Ничего, скоро проветрится, – заметил Паук, шагнув вперед, в полутемный тупик за поднявшейся дверью и остановившись у нужного места. – Вот, видите? Где крылокамень кончается. Поглядите.
Майтера Мята двинулась к нему. Поношенные черные туфли вязли в рыхлой земле под ногами на каждом шагу.
– Очень рада, что ты позволил нам услышать слово, отпирающее эту дверь. Страшно подумать, каково нам пришлось бы, останься мы здесь взаперти, не имея возможности отворить ее.
– Ну я с вами по-доброму, а вы меня, как положено, в яму сунете, когда придет время. Вон, видите полимер в рулонах?
– Разумеется, – подтвердила майтера Мята, внимательно изучая край крылокаменной стены. – А она не так толста, как я себе представляла.
– Однако прочная на удивление. Там железные прутья внутри.
– А вот и… э-э… погребения, – заметил Ремора, указав на клочки бумаги, рядами белевшие вдоль отлогой земельной насыпи в конце коридора. – И это… мм… все? – Умолкнув, он беззвучно зашевелил губами, подсчитывая бумажки. – Общим э-э… общим счетом одиннадцать?
Паук кивнул.
– Места еще полно, но у нас на руках трое из караулки, Пака в большом коридоре, да еще я.
– Ты… э-э… подавлен? Уныние есть всего-навсего… мм… состояние сознания, сын мой. Эмоции, э?
– Да-да, Паук, – горячо подхватила майтера Мята, – не стоит считать смерть… то есть скорую гибель от рук этих солдат, неизбежной. Поверь, это вовсе не так, а я молюсь о том, чтоб подобного не случилось.
– А демоница, которую ты назвала внучкой вашей сибы, генералиссима?.. О чем она толковала?
– Она вовсе не демоница, – твердо возразила майтера Мята, – а вполне живая, настоящая девочка… вот только обращались с нею из рук вон скверно.
Паук, охнув, вооружился лопатой на длинной ручке, лежавшей между рулонами полимера.
– Так эта… э-э… внучка, генералиссима. Трудный ребенок, э?
С этим Ремора впился зубами в полоску вяленой говядины.
Майтера Мята, рассеянно кивнув, обнаружила, что не сводит глаз с одного из зловещих клочков изрядно грязной бумаги. Наклонившись, сощурившись, ей удалось разобрать имя, дату и пару строк краткого описания жизненного пути погребенного.
– Скажи, Паук, этот – последний? Бумага заметно чище, чем у других.
– Ага. Прошлой весной…
Хлеба оставалось еще целых полкаравая. Погрузившаяся в раздумья майтера Мята принялась отщипывать его по кусочку и отправлять в рот, запивая водой из бутылки.
– Тут я почти закончил, – объявил Паук, прекратив копать и опершись на лопату. – Вы – как, одного из парней притащить сюда сможете? Дверь не заперта.
– Да, я как раз собиралась предложить то же самое, – ответила майтера Мята.
– Нам… э-э… доверяют? Отпускают… мм… под честное слово?
– У меня в кармане его иглострел, Твое Высокопреосвященство. Мы сможем уйти, когда пожелаем, а вздумай он помешать, я пристрелила бы его, и вся недолга.
– В таком случае положение дел… мм…
– Однако не забывай: он отдал мне оружие сам. Кроме того, ему эти подземелья знакомы, а нам – нет.
– А… э-э… а солдаты?
– Уверена, они помогли бы нам, сумей мы их отыскать, но что, если не сумеем? Паук, мы с радостью принесем сюда для погребения одного из твоих усопших друзей. Благодарю тебя за доверие. Будь спокоен, мы его не обманем.
Паук кивнул.
– Отрежьте кусок полимера побольше. Кладите его сверху и тащите волоком: скользит полимер неплохо, а как притащите, я его в тот же кусок заверну.
– Тогда будь добр, одолжи нож.
Паук, вручив ей вынутый из кармана нож, продолжил копать. Ремора потянул на себя край рулона потоньше, и майтера Мята, раскрыв лезвие, откромсала от рулона полотнище в два человеческих роста длиной.
По пути в караулку Ремора пробормотал:
– Ты с ним… мм… просто чудесно, чудесно, майтера. Мои поздравления.
Майтера Мята, пожав плечами, машинально сунула руку в карман, нащупала иглострел Паука.
– У него нет пулевого ружья, Твое Высокопреосвященство, а без такового он беззащитен против солдат и надеется, что наше присутствие обеспечит ему возможность сдаться.
– Я… э-э…
Отворив дверь в караулку, Ремора обвел помещение взглядом. Ни сдвинутых в круг табуретов, ни трех мертвых тел, покоившихся на шероховатом крылокаменном полу, явно никто не трогал.
– Но ведь… э-э… сдаться? Капитулировать. Можно в любой момент, а? Нет, мы… мм…
– Действительно, поднять руки и совершенно открыто выйти навстречу врагу можно в любой момент, – ответила майтера Мята. – Именно таким образом множество бойцов распрощались с жизнью. Начнем, пожалуй, вот с этого, ближайшего к двери. Если Твое Высокопреосвященство развернет полимер и расстелет рядом, мы перекатим на него тело несчастного без труда.
– Ты чем-то… э-э… озабочена?
Встряхнув полотнище полимера, Ремора расстелил его на полу, прижал край коленями и с силой потянул убитого за плечо.
– Я наблюдал твое поведение… э-э… там. Пока ты ела.
– Скорее озадачена.
С трудом оторвав взгляд от глаз мертвеца, майтера Мята искренне пожалела, что тело нельзя вновь уложить ничком.
– Лезвие той лопаты, Твое Высокопреосвященство, было испачкано свежей землей. По крайней мере, мне она показалась свежей… как минимум довольно свежей. Наша майтера завела в садике возле киновии небольшой огород, а я порой помогала ей, мотыжа и вскапывая грядки по весне. Однако Паук, кажется, ничего не заметил.
– Не понимаю, в чем… мм… суть. Кто-то еще, э? Возможно, еще один из… мм… подначальных советника Потто?
– Вот и я никак не пойму, к чему бы это, – призналась майтера Мята. – Будь добр, возьми тот, другой угол.
К их возвращению в тупик за железной дверью Паук закончил первую из могил и начал копать вторую.
– Это у нас Гиракс, – пробормотал он, вынимая из кармана огрызок карандаша с изрядно потрепанным блокнотом. – Я напишу, что требуется, а вы пока замолвите за него словцо перед богами.
Едва оба преклонили колени, майтера Мята, к немалому собственному удивлению, стиснула ледяную ладонь мертвеца.
«Сложись все иначе, мы с тобой могли бы стать мужем и женой… ты ведь примерно моего возраста».
Монотонный речитатив Реморы напомнил ей певучие голоса детишек в классной комнате, повторяющих хором таблицу умножения, заучивающих молитвы на случаи трапезы, обручения, смерти. Кого же учила она в этом году, девочек или мальчишек? Надо же… не припомнить!
«Могли бы целоваться, держаться за руки, проделывать все, что и другие мужчины с женщинами, и, может статься, я родила бы тебе дитя. Но с тех пор, как я встретила Бизона…»
– Порядок, генералиссима, отпусти его. Пора накрывать.
Миг – и Гиракс превратился из мертвого тела в статую либо образ, вполне различимый, но смутный, слегка синеватый под пеленой из прозрачного полимера.
Поднявшись с колен, майтера Мята по привычке отряхнула черные юбки от крошек рыхлой земли.
– А нож? – спохватилась она. – Тебе ведь понадобится его нож… для записки.
– Нож я уже забрал. Патера, помочь не желаешь? Я, конечно, и сам справлюсь, но вдвоем проще.
Оба присели на корточки по бокам от мертвого тела.
– Поднимай вместе со мной, смекаешь? – пояснил Паук. – И-и – раз, и-и – два, и-и… три!
Подняв укрытый полимером труп на высоту пояса, оба сунули тело в могилу, и Паук принялся забрасывать нору землей, время от времени прерываясь, чтобы утрамбовать сырой, темный лик смерти черенком лопаты.
– Вы, надо думать, смотрите и гадаете, отчего мы копаем вбок, а не вниз, как положено, – заметил он.
– Э-э… мм… записки, – отважился предположить Ремора. – Дабы не… мм… наступить, э? Не затоптать.
– И это тоже. Но главное, здесь так копать проще. Ну и не надо топтаться по старым могилам, чтоб новую вырыть.
Стоило майтере Мяте с Реморой выйти из караулки, волоча за собой тело Кракса, распростертое поверх свежего полотнища полимера, тишину главного коридора нарушили затухающие отголоски дикого хохота, донесшегося откуда-то издали.
– Постой! – велела майтера Мята. – Ты слышал? Наверняка слышал!
– Я… э-э… возможно, – с дрожью в голосе пролепетал Ремора.
– Не окажет ли Твое Высокопреосвященство мне небольшую услугу? – Впрочем, согласия майтера Мята дожидаться не стала. – Вернись обратно и прихвати еще два пакетика того вяленого мяса. Один для себя, другой мне. Их можно спрятать в карманы.
– Однако сей… э-э… сие веселье…
– Понятия не имею, Твое Высокопреосвященство. Просто, если угодно, предчувствую: запас пищи может нам пригодиться.
– Если мы… э-э… впрочем, вздор. Вздор.
С этими словами Ремора скрылся в караулке.
Когда он вернулся, майтера Мята вручила ему иглострел.
– Но я… э-э… возможно, у тебя, генералиссима, он… лучшая… сильная твоя сторона…
– Этот – не Паука, а Кракса, – пояснила майтера Мята. – Помнишь, Паук обмолвился, что иглострелы ему привычнее? В то время на меня это особого впечатления не произвело, однако после, стоило только подумать о том несчастном, переодевавшемся женщиной, мне пришло в голову, что прочие ловцы шпионов вполне могли бы сказать то же самое. Сам посуди: без оружия им никуда, а до начала восстания расхаживать по городу с пулевым ружьем не позволялось никому, кроме стражников. Вот тогда-то, пока мы с тобой тащили в тупик Гиракса, я и задумалась: а как они, разжившись пулевыми ружьями, могли поступить с иглострелами? Вероятнее всего, попросту попрятали под рубашки, заткнув за брючный пояс, в силу давней привычки.
– Весьма… мм… прозорливо.
– Благодарю, Твое Высокопреосвященство. Далее. Как бы там ни было, слышали мы с тобой не солдата, согласен?
– Я… мм… вне всяких сомнений, – промычал Ремора, не сводя глаз с иглострела в руке.
– Не солдата и вообще не хема какого бы то ни было рода. Если так, иглострелов вполне достаточно, и, возможно, они нам с тобой пригодятся. Как и это мясо, за которое я еще не успела тебя поблагодарить. Большое тебе спасибо, Твое Высокопреосвященство. Послушавшись меня, ты проявил небывалую снисходительность.
Казалось, Ремора ее не слышит.
– Должно быть, тебе известно, как… мм… действует? Как с этим управляться?
– Ничего сложного. Нужно выстрелить – сдвинь вниз вот это, – объяснила майтера Мята, указывая на предохранитель, – прицелься и нажми на спуск. Если нужно выпустить еще иглу, нажми на спуск снова. Как его перезаряжать, показывать пока не стану: времени нет, да и запасных игл тоже.
Ремора, сглотнув, кивнул.
– А пока что заткни его, пожалуй, за пояс под ризами. По-моему, наш кальд именно так и делал.
– Я… э-э… сие ведь… мм… не одобрят. Когда мы… э-э… вернемся наверх.
– Если ты сам не проговоришься, я никому ничего не скажу.
Нагнувшись, майтера Мята вновь подхватила угол полотнища, на котором покоилось тело Кракса.
– Ну а теперь идем, да поскорее, не то Паук начнет беспокоиться, раздумывать, что могло нас задержать.
В тупике она вновь, как и прежде, преклонила колени, стараясь сосредоточить мысли на подобающих просьбах к богам. Незадолго до того, как Паук запер их с Реморой, чтоб дать себе и своим людям отдых, Кракс ударил ее ногой, отчего правое бедро до сих пор ныло и плохо гнулось. С тех пор, как это произошло, майтера Мята почти не задумывалась о полученном пинке, или, по крайней мере, постаралась убедить себя в сем. Теперь, стоя на коленях над телом убитого Кракса, она обнаружила, что не может отвлечься от воспоминаний о перенесенном унижении. Конечно, сказать «прощаю тебя» и попросить богов, в особенности Эхидну, не винить его в этом пинке – дело нетрудное, однако сердце майтеры Мяты не желало прощать, не желало забывать зла, как ни старайся.
Наконец Кракса накрыло полотнище прозрачного полимера – точно такое же, отрезанное от того же рулона, что и укрывшее Гиракса, и майтера Мята поднялась на ноги. Как звали третьего? Самый спокойный, тихий из их пленителей, он показался майтере Мяте угрюмым и, предположительно, самым опасным, однако права она была или нет – теперь уже не узнать…
– Патера, ты как, за яму для Аплодонта возьмешься? А я бы с генералиссимой Мятой сходил приволочь его.
– Но отчего же… э-э…
– Он вовсе не собирается напасть на меня, Твое Высокопреосвященство, – заговорила майтера Мята, заметив, что Ремора, коснувшись запястьем пояса, проверяет, на месте ли иглострел. – По-моему, ему нужно побеседовать со мною наедине.
Ремора вымученно улыбнулся.
– В таком… мм… случае мне… э-э… безусловно, следует согласиться. Охотно. Охотно.
– Ну а на самом деле, – пояснил Паук, – я просто хочу поглядеть, управишься ли ты как надо. Тебе ж еще для меня яму копать, смекаешь? Ладно. Как копал я, ты видел, а теперь потрудись для Аплодонта с Пакой, вот и выйдет по справедливости: двое тебе, двое мне. Идем, генералиссима.
Майтера Мята, не прекословя, двинулась следом за Пауком к выходу из бокового коридора.
– Что я патере сказал, чисто лилия, – на ходу сообщил ей Паук. – Знаешь такое слово? Значит, правду сказал.
– Да, знаю, хотя всю жизнь считала это словцо выражением из детского арго. Мои ученики употребляют его порой…
– Но что сказала ты, генералиссима, тоже чисто лилия.
Майтера Мята кивнула, постаравшись вложить в кивок как можно больше сочувствия.
– Ты меня извини, что говорю так. Самому стыдно. Привычка… бывает, и не захочешь, а выругаешься.
– Поверь, я все понимаю.
Паук остановился, как вкопанный.
– Вся штука в том, что я тебе не верю. И этому тоже… патере, как его там…
– Ремора.
От подсказки Паук досадливо отмахнулся.
– Вот ты говоришь, тебя Эхидна генералиссимой сделала? Сама тебе так и сказала?
– Разумеется.
– И ты ее видела, вот как меня сейчас? И смогла разобрать, что она говорит? А говорила она с тобой из такого большого стекла, как во всех мантейонах?
– Именно. Если хочешь, могу повторить все ею сказанное. Мне сие только в радость.
Вернувшаяся на привычную почву, майтера Мята вмиг воспрянула духом. Такой уверенности в себе она не чувствовала с той самой минуты, как вместе с Реморой миновала разрушенные ворота имения Крови.
– Один знакомый говорил, что на самом деле ее слов не слышал. Просто понял, о чем она ведет речь.
– Так ведь он знал женщину, – объяснила майтера Мята, надеясь, что Паук поймет вложенный в слово «знал» смысл. – Либо… прошу прощения за этакую неделикатность…
– Ясное дело.
– Либо знал другого мужчину или мальчика, как мужчина женщину. Вот тот человек, о котором ты нам рассказывал… Тити? Следует полагать…
– Ну да, и я тоже, и наоборот. Конечно, знал. В этом-то все и дело?
– Да. Волею Эхидны познавшие радость плотского обладания другими не могут ни лицезреть богов, ни даже разобрать их речений, хотя понимать оные в большинстве случаев способны. У каждого с этим по-разному, а отчего – на сей счет существует около полудюжины объяснений. В подробности я, если не возражаешь, вдаваться не стану: они касаются частоты и специфики различных половых связей. Точно такие же либо схожие предположения ты без труда сможешь измыслить самостоятельно.
– Конечно, генералиссима. Обо всем этом можешь не распространяться.
– Ну а я не знала Мужчины никогда в жизни и посему узрела лик богини в точности так же, как вижу твое лицо… нет, даже гораздо явственнее, ибо ее лик был необычайно светел… слышала каждое изреченное ею слово, от первого до последнего, и, как уже говорила, могу повторить услышанное наизусть. Познавшая же Мужчину…
Грешные слова сорвались с языка сами собой. Чувствуя, что краснеет, майтера Мята поспешила продолжить:
– …Я, подобно твоему другу, более не смогу узреть Эхидну. Случись мне познать Мужчину… то есть вступить в сношения с… с мужем… да, с мужем… я утрачу способность повторять речения богов. Стану глуха к ним, подобно тебе.
– Вот об этом-то я и хотел с тобой поговорить.
– О словах богини? Она сказала…
От слов Эхидны Паук отмахнулся, будто от назойливой мухи.
– О твоем замужестве. Познании мужчины, как ты выражаешься. Тут я тебе скажу вот что.
Пальцы майтеры Мяты сомкнулись на рукояти иглострела в кармане.
– Уж не себя ли ты имеешь в виду, Паук? Нет. Разве что против собственной воли.
Паук отрицательно мотнул головой.
– Бизон! Смекни, я ж не слепой. Я ж видел, как ты о нем говорила. И как заволновалась, услышав, что у тебя среди свойских мои шпанюки есть. Испугалась, как бы Бизон не оказался из них.
– Вот уж нисколько! – Отсчитав три глубоких вдоха, майтера Мята слегка разжала пальцы, стиснувшие рукоять иглострела. – Хотя, возможно, и да… самую чуточку.
– Ага, знаю, знаю. И все твердила себе: не может, дескать, этого быть, потому как наслушалась от него всякого…
Отступив на шаг, майтера Мята коснулась лопатками холодной крылокаменной стены коридора.
– Я ничего не говорила ему, Паук, и он не сказал мне ни единого подобного слова. Ни единого! Однако я видела… а может, мне просто почудилось… и он, Бизон, несомненно, тоже. Тоже видел меня. Видел и слышал мой голос. Тем же манером.
К немалому ее удивлению, Паук прислонился к стене рядом с нею, так что взгляд его ее больше не смущал.
– Ага, понимаю. Понимаю, генералиссима. Тебе годков сколько?
– А это уж не твое дело, – как можно тверже ответила майтера Мята.
– Может, и не мое, а может, как раз мое. Ну а мне сколько, по-твоему, лет?
Майтера Мята покачала головой.
– Поскольку я отказалась раскрыть секрет собственного возраста, строить догадки о твоем в высшей степени неприлично.
– Мне сорок восемь, слово-лилия, а тебе бы я на глаз дал года так тридцать три… может, тридцать четыре. Извиняй, если что: ты ж сама сказать не пожелала.
– И теперь не скажу.
– Да я это только к тому, что летят годы жуть как быстро. Моргнуть не успеешь, глядь – вся жизнь прошла. Ты ж, лохмать твою, думаешь, будто все о ней уже знаешь, ан не тут-то было! Я столько всякого помню еще с тех пор, как мелюзгой числился…
– Понимаю, Паук. Вполне понимаю, о чем ты.
– Это тебе только кажется. Баб у меня перебывало, наверное, с сотню… жаль, счета не вел: не догадался вовремя. И только двум из них не приходилось платить, причем с одной, стоило только познакомиться ближе, сразу же ясно делалось: трёхнутая.
– Ну, считать женщин… – Слегка запнувшись, майтера Мята задумалась в поисках наиболее дипломатического выражения. – Считать женщин существами иррациональными для мужчин совершенно естественно. Как и для женщин – считать иррациональными существами мужчин.
– Вообще, если уж чисто лилейно, второй тоже платить приходилось. Не гельтухами, нет, но обходилась она, лохмать ее, куда как дороже всех остальных. Куда дороже, чем стоила, – искоса глянув на майтеру Мяту, продолжил Паук. – И вот тут я хочу сказать кое-что серьезное, важное, только не знаю, как бы… ты ж наверняка не поверишь.
– А это правда, Паук?
– Еще какая, лохмать ее! Каждое слово.
– Тогда поверю, пусть даже ты не веришь мне насчет богов. Что ты хотел сказать?
– Да нет, я не про то. Сказать это я должен был не сейчас, давным-давно, смекаешь? Выпал мне раз случай найти себе женщину вроде тебя, да не срослось. Миновало, вишь, и быльем поросло, и назад ничего не воротишь. В прошлом году познакомился я с одной, которая могла бы прийтись мне по сердцу, малость за ней приударил, и она вроде тоже давай меня охмурять, а после видит: я дело всерьез веду, и приморозилась. Глядит на меня, а в глазах: стар чересчур, стар чересчур… Вот как она, жизнь, пролетает-то. Я ж вовсе не чувствовал, что состарился, да и сейчас стариком себя не чувствую.
Вздохнув, Паук надолго умолк. Пауза затянулась на добрых полминуты, если не больше.
– Ладно. Теперь насчет этого мужика, Бизона.
Майтера Мята с трудом заставила себя кивнуть.
– Я, понимаешь, долго прожить не рассчитываю. По-моему, жить мне осталось всего ничего. Там, в тупике, где мы моих хоронили, надеялся, что меня подстрелят, а я, пока остыть не успел, все и скажу: уж тогда-то ты б точно поверила. Только они же стреляют наверняка. Моих шпанюков – вон, наповал уложили, а значит, сказать надо прямо сейчас. Он был одним из моих. Бизон. Фартовым подручным мне был…
Сказала она хоть что-нибудь или нет? В этом майтера Мята сомневалась сама. Наверное, все-таки промолчала.
– Ему полагалось докладываться каждую ночь. Встречаться со мной, понимаешь, как раз вот здесь. Однако ж явился он только на первую встречу. В первую ночь. С тех пор – как отрезало.
Майтера Мята вновь обрела способность дышать.
– Пришлось послать к нему человечка. Этого самого шпана, Аплодонта, за которым мы с тобой идем. А Бизон – он сказал ему, выхожу, мол, из дела. Тебе о нас обещал ни слова не говорить, но и нам о тебе хоть что-нибудь сообщать отказался. Слово-лилия, генералиссима. Вот так оно все и вышло. Не поверишь – обижаться не стану: наверное, сам бы на твоем месте не поверил… однако прекрасно знаю: сегодня мне крышка, и очень хотел бы, чтоб ты замолвила за меня словцо, когда остывать буду.
– То есть чтоб я помолилась о твоем духе?
Осмыслить происходящее майтере Мяте при всех стараниях не удалось до сих пор.
– Ага. Так что – слово-лилия… Я, конечно, предупреждал, что своих среди ваших, которых ты считаешь за свойских, не назову, но он-то больше не мой. Такие дела.
Вновь входя в караулку, майтера Мята обнаружила, что не помнит, как дошла до нее.
– Не вернуться ли мне в тупик за куском полимера? – спохватилась она. – Совершенно вылетело из головы, что нам понадобится новый: ведь если ты понесешь Аплодонта на плечах, то весь перепачкаешься в крови.
– У меня он с собой, – успокоил ее Паук, продемонстрировав свернутое полотнище.
– Но ведь твой нож у меня… ты сам отдал его мне, чтоб…
Паук улыбнулся. Легкая, скорбная улыбка казалась противоестественно, душераздирающе чужой на его грубом, точно наскоро вытесанном из куска дерева лице.
– А я Краксовым ножом воспользовался, прежде чем про него писать. Тут, вишь, трое-то ни к чему. Даже двоих не требуется. Пару раз мне одному своих здесь хоронить доводилось, и оба раза я первым делом нож убитого олуха принимался искать.
– Да, – вздохнула майтера Мята. – Да… уверена, тебе не раз приходилось оплакивать этих людей в одиночестве…
Сунув руки в карманы, она нащупала четки, иглострел и, наконец, нож Паука.
– Будь добр, возьми. Я не хочу хоронить тебя, Паук. Не хочу и не стану. Мне хочется спасти твою жизнь, и я приложу к этому все усилия. Постараюсь, как только могу, и добьюсь своего обязательно.
Паук отрицательно покачал головой, однако майтера Мята едва ли не силой вложила грубоватый складной нож в его ладонь.
– Будь добр, затвори дверь. По-моему, пугать Его Высокопреосвященство вовсе ни к чему.
Уверенно двинувшись вперед, она пересекла караулку и вошла в кладовую.
– Мне следовало заглянуть сюда раньше, – пояснила она, оглянувшись на Паука, – но я, проявив трусость, оба раза предоставила сие Его Высокопреосвященству. Вот этот рундук… полагаю, у вас он называется так?.. с красным знаком сложения посреди дверцы. Носилки хранятся в нем?
– Ага, так и есть, – ответил сзади Паук.
Майтера Мята, развернувшись, направила на него иглострел.
– Подними руки, Паук. Ты – мой пленник.
Паук в изумлении вытаращил глаза.
– Возможно, он видит нас – тут я ни в чем быть уверена не могу. Подними же руки! Подними повыше, не то он убьет тебя!
Едва Паук поднял руки, дверца рундука распахнулась, и выступивший наружу солдат, лязгнув стальными каблуками, отсалютовал майтере Мяте поднятым вертикально ружьем.
– Нет, ты не сержант Песок, – отметила майтера Мята. – Как тебя зовут?
– Рядовой Шихта, твое превосходительство!
– Благодарю тебя. В комнате за дверью лежит убитый. Насколько я понимаю, убил его ты?
– Так точно, твое превосходительство!
– Возьми у этого человека полимер и оберни его… то есть убитого, лежащего за дверью. Оберни полимером тело убитого. Я покажу, куда его отнести.
Шихта вновь отсалютовал ей ружьем.
– Так ты с самого начала знала, что он здесь? – подал голос Паук.
Внезапно ослабшая от невероятного облегчения, майтера Мята отрицательно покачала головой.
– Хотелось бы мне вправду быть… не знаю даже, как выразиться… настолько богоподобной. Люди уверены, будто я в самом деле… но это же вовсе не так! Тут нужно думать и думать…
Сделав паузу, она бросила взгляд в дверной проем, на Шихту, присевшего возле мертвого тела Аплодонта.
– Я же постоянно советовалась обо всем с Бизоном и тем капитаном… и зачастую обнаруживала, что они понимают задачу гораздо лучше, чем я. Полагаю, спрашивать, рассказал ли ты о Бизоне всю правду, теперь уже бесполезно… а руки ты, думаю, вполне можешь опустить.
Судя по выражению лица, Пауку тоже сделалось гораздо легче на сердце.
– Ага, точно так. Но как ты догадалась, что он там, внутри?
– По земле на лопате. Точнее, по лезвию лопаты, перепачканному свежей землей. Разве ты ничего не заметил?
Паук покачал головой.
– Готово, твое превосходительство! – доложил Шихта из караулки.
– Прекрасно. Паук, тебе лучше пойти впереди и снова поднять руки. Он, видишь ли, не один. Тебя давным-давно могли бы застать врасплох, но, видимо, опасались, как бы ты не убил нас с Его Высокопреосвященством.
Голову майтеры Мяты переполнили сотни мыслей.
– Кроме того, следуя позади нас, ты можешь решить, что долг перед советником Потто призывает тебя бежать. Тогда этот солдат откроет огонь…
– И попаду, – закончил за нее Шихта. – Промахи я даю редко.
В доказательство он легонько хлопнул по спине укутанное в полимер тело Аплодонта, переброшенное через левое плечо.
– Ну чтоб дверь-то открыть, руку опустить можно?
– Разумеется, – ответила майтера Мята.
– Ясное дело, – поддержал ее Шихта.
– Следует объяснить, – продолжила майтера Мята, как только все трое вышли из караулки, – что не далее как в сфингицу, на следующий день после спасения нашего кальда, я имела разговор с сержантом рядового Шихты. Зовут его Песок, и он перешел на нашу сторону, на сторону кальда, со всем своим взводом… вернее, с остатками взвода, так как несколько его солдат погибли в бою с талосом.
– Понимаю, каково ему…
– Не сомневаюсь, Паук. Война придумана не тобой, и не мной, и не сержантом Песком. Но я собиралась сказать, что после этого наш кальд, я, сам сержант Песок, генералиссимо Оозик и генерал Саба начали совещаться, как лучше использовать Шихту и остальных. Горстку солдат, оказавшихся в нашем распоряжении. Надолго дискуссия не затянулась, поскольку ответ все нашли вполне очевидным. Солдаты знают эти подземелья, а мы – нет, хотя наш кальд и провел здесь какое-то время. К тому же здесь, под землей, они могут встретиться с другими солдатами и привлечь их на нашу сторону. Таким образом, наибольшую пользу они принесут, будучи снова отправлены сюда, дабы разведать расположение вражеских сил и при случае пополнить свои ряды.
– Ладно, но как ты по земле на лопате смогла догадаться, что он там?
– Я же сказала: земля была совсем свежей. До сих пор несколько влажной. Тогда я заинтересовалась последним из захоронений, прочла на бумажке дату и выяснила, что последняя могила выкопана довольно давно. Таким образом, лопатой воспользовался кто-то другой. Прежде всего мне подумалось, что в тупике закопано так называемое «ухо» или еще что-либо в этом роде. Но у Песка, насколько мне известно, таковых не имелось…
Умолкнув, майтера Мята прислушалась к отзвукам их шагов.
– А дальше? – поторопил ее Паук.
– Со временем мне сделалось ясно: та задняя комната – место намного лучшее. Несомненно, столь проницательный солдат, как Песок, должен был предвидеть, что мы остановимся там подкрепиться и посоветоваться, и, разумеется, пожелал бы узнать, о чем у нас пойдет разговор: ты ведь вполне мог бы сказать нечто для него ценное. Действительно, стоило нам войти, я начала задавать вопросы… словом, как бы там ни было, Песок приказал Шихте укрыться и слушать, а покинув караулку, мы направились сюда.
Казалось, путь к тупику завершился необычайно быстро. Один за другим все трое миновали громадную железную дверь, и Ремора уставился на Шихту, вытаращив глаза.
– Все в порядке, Твое Высокопреосвященство! – успокоила его майтера Мята. – Мы спасены, а Паук – наш пленник!
Земля вокруг Реморы вздыбилась, брызнула в стороны, выпуская на волю еще двух солдат.