– Неужели мы в самом деле… мм… всеми оставлены, майтера? Оставлены в одиночестве? Или же здесь имеются сторонние уши, э? Сторонние уши в этом темном, зловонном… э-э… вот в чем вопрос, мм?

– Не знаю. Ничего определенного сказать не могу. А ты?

Самой майтере Мяте не давал покоя другой вопрос: не будет ли оскорбительной дерзостью лечь, прежде чем ляжет Ремора?

– Я… э-э… нет. Признаться, я тоже не знаю, как сие можно… э-э… выяснить.

– Быть может, тебе известен какой-то секрет, благодаря коему Потто и прочие советники сумеют вернуться к власти вопреки воле богов?

– Я бы… мм… генералиссима… я бы воздержался, э? От разговоров на такие… мм… темы. Небезопасно, а?

– Разумеется, если Твоему Высокопреосвященству известно нечто подобное. Тебе известно? – откликнулась майтера Мята, изо всех сил стараясь забыть о мучительной жажде.

– Безусловно, нет. В делах военных я… э-э… полный профан, а?

– Я также, Твое Высокопреосвященство, а стало быть, пусть слушают, сколько хотят.

Сбросив туфли, майтера Мята испытала поистине экстатическое наслаждение. С полминуты она размышляла, не снять ли и длинные черные чулки, но дисциплина возобладала.

– К этому времени командование взял на себя Бизон. Или еще кто-либо, но, вероятней всего, Бизон. Лучший мой офицер. Абсолютно спокоен и тверд в решительную минуту, а вот богатством воображения обделен. Если ему удастся подыскать чуть более смекалистого, изобретательного советника, Аюнтамьенто ждут нелегкие времена.

– Рад… э-э… всем сердцем рад этаким перспективам.

– Я тоже, Твое Высокопреосвященство. Остается только надеяться, что все это сбудется.

Вздохнув, майтера Мята прислонилась спиной к стене.

– Ты… мм… несомненно, будешь меня осуждать.

– Ни в коем случае, Твое Высокопреосвященство.

– Если не ты, так другие. Чего-чего, а критиков… мм… у нас хватает с избытком. Придиры… Патеры Щупики… Сейчас ты во весь голос объявишь, что мне как… м-м… посреднику надлежит сдерживать личные пристрастия. Приверженность той либо иной стороне.

Майтера Мята опустила голову на руки, скрещенные поверх коленей.

– В ответ я, генералиссима, торжественно… э-э… заявляю: да, так я и делал. И сдерживаю их до сих пор, а? В данном конкретном… мм… случае, и далее, э? Все это отнюдь не приверженность, но здравый смысл, а? Я – человек мирный. Каковым себя… мм… и объявил. Под флагом перемирия, э? Проконсультировавшись с бригадиром Беркутом. Проконсультировавшись также с кальдом Шелком. Пригласив с собой персону чрезвычайной… э-э… важности… мм… тебя, генералиссима. Привел тебя, дабы обсудить условия… э-э… прекращения боевых действий. Это ли не… э-э… дипломатическое свершение? Триумф! Однако моя… э-э… наши особы… Отнеслись ли к ним с должным почтением? Нет, нет и нет!

– Если Твое Высокопреосвященство не возражает, я собираюсь прилечь. Юбки подоткну под бедра.

– Не возражаю ли я? Нисколько, нисколько, майт… э-э… генералиссима! Мне ведь едва по силам разглядеть тебя в этой… э-э… мм… стигийской темени. Конфликт, коего невозможно уладить…

– В улаживании данного мы уж точно не преуспели.

– Я имею в виду противоборство добра и… мм… и зла. Да, зла. Ризоносец, авгур, изначально предназначен, э? Так сказать, обречен… мм… на величие. Как таковой, авгур… э-э… также подвержен ошибкам, э? Порой даже глуповат… однако же осознает абсолютную, высшую цель. Мне не по силам уладить все ссоры и конфликты, поскольку не по силам уладить сего. Однако я вписал… мм… вписал свое имя в реестры, э? Давным-давно. Принявший сторону добра, я не могу… э-э… закрывать глаза на зло. Не могу. И не желаю. Да.

– Вот и славно, – вздохнула майтера Мята, без колебаний закрывая глаза.

Единственным источником света в темной, без мебели, комнатке служила водянисто-зеленая щель под дверью. Открыты ли глаза, закрыты – разницы почти никакой, но насколько же легче сделалось, стоило лишь смежить веки! Отдых… отдых… блаженство…

– Если… э-э… а-а… мм… к-хм, – бубнил Ремора (по крайней мере, ничего другого она не услышала). Сверху на нее медленно, невероятно медленно падал фасад Хлебной Биржи, а она замерла на месте как вкопанная, не в силах сделать ни шагу.

Вздрогнув, она очнулась от дремы.

– Твое Высокопреосвященство?

– Да, генералиссима?

– Некоторые сны посылают нам сами боги.

– Э-э… вне всяких сомнений.

– А не предполагал ли кто-либо, что таковы все сновидения? Что любой сон – весть, ниспосланная богами?

– Я… мм… нет, не припомню, э? Но обдумаю сей вопрос… э-э… всесторонне. Возможно. Вполне возможно, так оно и есть.

– Понимаешь, Твое Высокопреосвященство, я только что видела сон, самый заурядный, обыденный, но чувствую: он послан кем-то из богов.

– Необычный? Экстраординарно. Не считаю возможным… а? Не хочу совать нос в… мм… но, если угодно, изложить некие собственные… э-э… могу.

– Мне снилось, что я стою посреди улицы напротив Хлебной Биржи. Здание рушится, падает на меня, но бежать я не в силах.

– Э-э… да… понимаю.

– Видишь ли, это произошло в действительности несколько дней назад. Фасад здания обрушили мы. Волами дернули, и… В тот миг я тоже не могла сдвинуться с места, однако и не хотела. Хотела погибнуть, отчего и стояла, глядя, как стена падает, пока Грач не уволок меня из-под обвала. Едва не погибнув вместе со мной.

– А… э-э… а суть, генералиссима? Признаться, суть от меня ускользает.

– По-моему, кто-то из богов хочет сказать мне вот что: решившая умереть в тот день, я не должна страшиться гибели ныне. Напоминает, что здесь со мною не смогут сделать ничего хуже, страшнее смерти под грудой камня, выбранной мной для себя считаные дни тому назад.

– Какой же бог… э? Кто из богов, генералиссима?.. Как ты считаешь, кто?

Судя по перемене тона, Ремора выпрямился, расправил плечи. Очевидно, ей, по крайней мере на время, удалось избавить его от жалости к самому себе. Ах, если бы кто-нибудь принес избавление и ей самой!..

– Кто из богов мог удостоить меня благосклонности, если это действительно так, я себе даже не представляю, Твое Высокопреосвященство. Возможно… нет, не припомню. Ни единой подсказки.

– Ни животных, ни птиц, а?

– Ни единого, Твое Высокопреосвященство. Только улица и падающие сверху камни. Случилось это вскоре после затени, и помню я лишь, какими темными казались они на фоне небесной тверди.

– То есть… мм… не Пас, Повелитель Дня, бог Солнца, э? Владыка Длинного Солнца и прочая, и прочая… Тартар, м? Бог ночи. Темные камни, темный бог… нетопыри… э-э… кружащие над головой?

Майтера Мята отрицательно качнула головой, так что кончик ее носа описал в воздухе коротенькую дугу.

– Я ведь сказала: никакой живности, Твое Высокопреосвященство. Вообще никакой.

– Тогда я… э-э… предпочел бы. Предпочел бы… мм… приостановить? Нет, отложить. Отложить сей вопрос. Под сукно, э? Хотя бы на время. Согласно моему… э-э… не столь уж незначительному опыту… мм… приметы… э-э… не укроются от того, кто… а? Присмотримся же внимательнее. Присмотримся внимательнее, майтера. День, а? Скажи, какой день?

– Сегодня?

– Э-э… да. И тогда, э? Какой, по-твоему, день был там, в твоем… мм… сновидении?

– То есть вечером какого дня это произошло?

– Нет. Не показался ли день тебе… э-э… неким определенным, а? Не вспоминала ли ты о… мм… о календаре?

– Не вспоминала, Твое Высокопреосвященство.

– Ну а сейчас что за день? В то время, как мы… э-э… беседуем?

Сколько же раз пленители останавливались, чтобы поесть и поспать? Трижды? Четырежды?

– С уверенностью сказать не могу.

Уже не раз пожалевшая, что завела разговор о приснившемся, майтера Мята прикрыла слипающиеся глаза.

– Хотя бы догадку, генералиссима? Что у нас нынче?

– Наверное, иераксица или фельксица.

– Трупы, а? Стервятники?

– Нет. Только небесная твердь, здание Биржи и камни.

– Зеркала, обезьянки, олени? Карты, чайные чашки… э-э… шнурок? Какой-либо цветной шнурок? Домашняя птица… ничего подобного?

– Нет, Твое Высокопреосвященство. Ничего.

– Ну а пространство… э-э… простор? Небесная твердь, э? Она ведь не оставила тебя… мм… равнодушной?

– Я ее видела, Твое Высокопреосвященство. Осознавала. Правду сказать, она словно бы многое значила… только не могу сказать, что.

– О! Уже… э-э… прогресс! Да, явный прогресс. Случилось в действительности, стало быть? Здание рухнуло, а? Здание рухнуло. Ты спасена.

– Да, Твое Высокопреосвященство, а случилось это в самом начале сражения. То есть теперь-то понятно, что с этого все началось. В то время нам казалось, будто бьемся мы давным-давно, будто те, кто пошел в бой первыми, уже проделали большую часть дела…

Майтера Мята умолкла, задумалась.

– Однако мы всего-навсего уподобились ребятишкам, впервые пошедшим в палестру год назад. К началу следующего года такие ребятишки чувствуют себя «старичками», ветеранами, покровительствуют новичкам, наставляют их, тогда как сами, сказать по правде, едва успели начать учебу.

Ремора согласно хмыкнул.

– Да, я наблюдал нечто… мм… нечто схожее.

– Ну а теперь… то есть перед тем, как мы отправились в дом, откуда был спасен кальд… страсти несколько поулеглись. Четвертую мы зажали в угол, добивать ее с ходу никто не захотел. Мы чувствовали, что Беркут колеблется, а ты подтвердил это. Аюнтамьенто укрылся здесь, в подземельях, и те из нас, кто задумался об этом, сразу поняли, как трудно будет их отсюда выкурить. Оценив перспективы, мы осмелились понадеяться, что сможем найти другой путь… оттого я с тобой и пошла.

В ответ Ремора не проронил ни слова.

– Едва все стихло, к нам толпами повалили люди. Зачем? Чтоб, так сказать, известить нас, как храбро они дрались и сколько совершили подвигов. А я слушаю их и думаю: да кто ты такой? Отчего я раньше не замечала такого выдающегося бойца? Бизон – вот кто сделал все, и почти в каждый бой шел лично. Бизон, да еще, наверное, Шерсть. Шерсть тоже многое совершил, ни от чего не увиливал и… нет, не говорил всякий раз, как Бизон: дескать, сделаю, генералиссима, но, когда нас отбрасывали назад, я оглядывалась и видела, что один боец еще на позиции, еще отстреливается, пока остальные отступают, хотя до лягв – то есть до стражников, Твое Высокопреосвященство, до штурмовиков из городской стражи – уже рукой подать… и этим бойцом всякий раз оказывался он, Шерсть. Так вот, вспоминала я, что Шерсть погиб, и думала: а где-то сейчас те, кто мчался со мной в атаку? Где-то сейчас Калужница – та, что не пожалела для нас собственных лошадей, всего своего достояния? Надеюсь, она жива, Твое Высокопреосвященство, но отыскать ее мне так и не удалось – исчезла, как в воду канула, а эти, новые, рассказывают о небывалых подвигах, хотя я их даже не помню в лицо. Вот Сцинк… возглавил штурм Палатина, остался без обеих ног. Где он? Где тот великан с прорехами в зубах? Я ведь даже имени его сейчас не припоминаю, однако прекрасно помню, как глядела на его щербатый рот снизу вверх – он ведь, наверное, вдвое превосходил меня ростом – и все гадала, кто ж оказался таким здоровенным, чтоб дать ему по зубам, и чем бил, и что сталось с ним после!

– А как его звали?

– Великана, Твое Высокопреосвященство? Говорю же: забыла… Кот? А может, Котяра? Что-то вроде… а, нет: Кошак! Да, точно, Твое Высокопреосвященство, Кошак. Порой котов называют и так, а кот означает Громорычащую Сфингу, покровительницу Тривиганта. Кошки и львы принадлежат ей… однако Кошака я во сне не видела.

– Да нет же! Того, кто тебя спас.

– А, вот ты о ком. Спас меня Грач, однако грачи не посвящены ни одному из богов, не так ли, Твое Высокопреосвященство? Орлы принадлежат Пасу, и ястребы тоже, поскольку ястребы – все равно что небольшие орлы. Дрозды и жаворонки – любимцы Мольпы, но грачи не умеют петь. Домашняя птица, как только что заметил Твое Высокопреосвященство, посвящена Фельксиопе, а вот грачи… постой-ка… постой… кажется, понимаю! Принялась перебирать названия, за перебором названий совершенно забыла о внешнем виде, а ведь грач с виду очень похож на ночную клушицу вроде ручной птицы нашего кальда! Кальд приобрел ее, чтоб принести в дар богу, ниспославшему ему просветление. Люди – кажется, почти все горожане – думают, будто это был Пас, но я спрашивала кальда, и он ответил: нет, то был вовсе не Пас, а один из меньших богов, Иносущий. Об Иносущем мне не известно почти ничего. Уверена, Твое Высокопреосвященство должен знать о нем куда больше, чем я, но, очевидно, ночные клушицы посвящены ему, а если и нет, то отныне связаны с ним, поскольку одна из них выбрана кальдом в дар Иносущему… не так ли, твое Высокопреосвященство?

Ремора не ответил ни слова.

Уж не ушел ли? Подняться, проверить? Казалось, майтера Мята уснула – уснула, говоря вслух… однако какое же это наслаждение, какое невероятное наслаждение лежать на месте, пока в соседней кровати негромко похрапывает Бизон, а Чистик стережет сон обоих!

– Чистик? – вполголоса проговорила она. – Чистик?

Вот Чистик уж точно принесет воды, наверняка принесет, если попросить – целый графин холодной, чистой воды, только что из колодца, и, конечно, бокалы… Ну-ка, погромче:

– Чистик!

«Ага, матушка. Тут я. Тут».

– Чистик, сын мой?..

– Извиняюсь, патера.

Неудержимо дрожа под предвечерним солнцем, Чистик вновь повернулся к Наковальне.

– Извиняюсь. Послышалось что-то.

– Ты желал поговорить со мной?

– Точно. Там, в мантейоне, ты растолковал, что он сказал…

На Палатине, среди величественных, изящных особняков серого камня, Чистику сделалось здорово не по себе: иначе как для грабежей он здесь еще не бывал.

– Разумеется, постарался… растолковать! Сие есть мой священный долг, и посему я приложил все усилия, дабы разъяснить речения божества.

– И все разъяснил, патера, прозрачней, чем полимер, – преданно объявил Молот. – Я будто бы понял каждое Пасово слово еще до того, как ты закончил.

– Стоять! – окликнули их разом на несколько голосов.

Путники послушно остановились.

– Био с пулевыми ружьями, патера. Я слышал их за спиной, но надеялся, что они не станут с нами связываться.

– Человеку что, уже на холм подняться нельзя? – проворчал Чистик, всерьез опасаясь ареста.

К этому времени старший среди патрульных заметил черные ризы Наковальни.

– Прошу прощения, патера. Мы про солдата… Говорят, некоторые из них за нас. Он тоже?

– Точно так, – кивнув, подтвердил Молот.

– В самом деле, сын мой, – ответил Наковальня, одарив патрульных зубастой улыбкой. – Ручаюсь в том священным словом авгура и вашего будущего… впрочем, в это вдаваться не стоит. Ручаюсь священным словом, капрал Молот жаждет свержения Аюнтамьенто в той же мере, что и я сам.

– Сержант Линзанг, – представился командир патруля. – Ты, патера, надо думать, в Великий Мантейон идешь?

Наковальня отрицательно покачал головой.

– Во Дворец Пролокутора, сын мой, обитателем коего ныне являюсь вследствие… – Голос его зазвучал доверительнее, едва ли не заговорщически. – Дело в том, что я удостоился теофании, причем сей милости удостоил меня сам Всевеликий Пас. Уже не впервые – дважды боги явили мне благосклонность! Понимаю, сколь нелегко тебе в это поверить, поскольку сам до сих пор с трудом верю своему счастью, но при последнем, втором, богоявлении присутствовали оба моих спутника. Нисколько не сомневаюсь, они охотно засвидетельствуют сию теофанию перед кем угодно.

Один из бойцов Линзанга, взявший было Чистика на прицел, поднял ружье к плечу.

– Погоди, а ты не Чистик ли, случаем? Тот самый Чистик, пророк?

– Ну да, я. Я он самый и есть.

– Ходит по всему городу, – объяснил боец Линзангу, – всем говорит: готовьтесь исполнить Замысел Паса. Сам Тартар, говорит, ему так велел.

– Велел, – непреклонно объявил Чистик. – И Пас тоже хочет, чтоб я не бросал это дело. Ты сам-то как, боец? В путь готов? Готов взять да распрощаться с целым круговоротом?

– А что Пас сказал? – заинтересовался Линзанг. – Что если я не…

– Случай не из обычных, – признал Наковальня, – однако канонам вовсе не противоречит. Все ли вы желаете услышать слова Отца Богов?

С полдюжины человек заверили его, что желают, да еще как.

– А согласитесь ли вы, – спеша воспользоваться случаем, продолжал Наковальня, – отпустить нас подобру-поздорову, не препятствуя завершению святого дела, как только услышите их?

Бойцы Линзанга истово закивали. Подростки от силы лет восемнадцати, на бойцов они походили только благодаря патронташам да пулевым ружьям за спиной.

– Сначала с солдатом надо до конца разобраться, – возразил Линзанг. – Молот? Так тебя звать, капрал?

Молот поднял пулевое ружье к небу и упер прикладом в бедро.

– Точно так и никак иначе.

– Ты за Аюнтамьенто или за кальда?

– За кальда, сержант.

– А к Аюнтамьенто как относишься?

– Если кальд либо вот он, патера, запретят в них стрелять, подчинюсь. А если скажут: решай, дескать, сам – считай, все они покойники.

– Мы слышали, советника Потто убил какой-то солдат, – отважился вставить один из бойцов.

Молот осклабился, запрокинув голову и выпятив вперед подбородок.

– Нет, это не я. При первом же случае пожму ему руку.

– Ладно, – решил Линзанг, стукнув прикладом оземь. – Можешь идти во Дворец Пролокутора, патера. И они пусть идут. Только расскажи нам, что Пас говорил.

Наковальня покачал головой.

– Боюсь, я вынужден отказать тебе, сын мой. Только что ты, отвергнув мое священное слово, настоял на том, чтоб Молот говорил сам за себя. Волею случая, хотя для бессмертных богов ничего случайного не существует, за минуту до этого он объявил, что понял речение бога от начала и до конца, тогда как другому моему спутнику, Чистику, потребовался полный пересказ. Не так ли, Чистик? – спросил он, обернувшись к новоявленному пророку. – Я не ошибся?

– Точно в яблочко, патера. Может, я и туп, как пенек… обо мне, правда, редко так говорят, когда я все слышу, но мало ли. Понимаешь, дело-то было важное и каким-то боком касалось меня. А если так, надо же убедиться, верно ли я все понял… верно ли сообразил, что ему от меня требуется.

– Ах, если бы глупость, подобная твоей, встречалась в жизни почаще! В Хресмологическом Писании сказано, что мудрость бессмертных богов в ушах смертных – всего лишь сумасбродство. Будь стоек в собственной глупости, и тебя встретят в Майнфрейме как желанного гостя! Молот, сын мой, – продолжил Наковальня, благосклонно кивнув огромному солдату, – расскажи нам, что понял ты, да не бойся промахов либо недочетов в священных предписаниях. В моих глазах ошибки столь невинного свойства вполне простительны, хотя я и уверен, что ты не допустишь ни одной.

– Так же гладко, как ты, патера, я не смогу, но приложу все старания. Дай только мыслительные контуры в ход привести…

Секунд на восемь, а то и десять, Молот замер, словно статуя.

– Ага, вроде бы есть. Случилось это, когда тот био принес к алтарю поросенка. Сначала в Окне появились цветные кляксы, так? Затем – его лицо. Начал он с благословления всех и каждого и сказал, что всякого, кто пришел туда следом за Чистиком – то есть всех, кроме тебя, патера, – благословляет дважды: раз потому, что пришли, и другой раз потому, что за Чистиком следуют, верно я понял?

– Восхитительно, Молот, – кивнул Наковальня. – Восхитительно, сын мой.

– Потом он сказал, что удостаивает нас теофании, поскольку услышал о происходящем в том мантейоне, где мы собрались, от сына… только не сказал, от какого.

– От Грозного Тартара, можешь не сомневаться, – заверил его Чистик.

Наковальня укоризненно погрозил ему пальцем.

– Прямо Пас этого не объявил.

– Может, и не объявил, но Тартар же как раз перед тем говорил со мной – стало быть, он и отцу обо всем рассказал. Больше некому.

– Так вот, он сказал, что сын передал Чистику его приказания, и приказания эти верны. И что они с сыном приглядят, чтоб вести о них получил каждый. Мы-то думали, до его Замысла еще жить да жить, ан нет, выступать давно уж пора, шевелиться…

– Дальше, сын мой.

– Виноват, патера. Дальше он начал говорить со мной, и я вроде как онемел от волнения. Это ж величайший момент всей моей жизни, так? То есть если б меня до сержанта повысили, или еще что-то вроде, я бы, конечно, порадовался… а тут сам Пас! Сам Пас, и я уловил, к чему он клонит, а после гляжу: ты объясняешь, и получается в точности то же самое! Слушаю тебя, а как будто снова слышу его! И подумалось мне: как только у нас война началась, все хорошие люди встали на его сторону. Что и сын этот…

– Грозный Тартар, – вставил Чистик.

– Ну да, и кальд, и Чистик, и, естественно, ты, патера… Раз так, значит, и я на его стороне. Рассказал он, как Чистика ранило там, с нами, под землей, и как он, себя не щадя, на благо Замысла трудится, и что из Майнфрейма к нему на помощь кое-кто послан.

– С Полюса, капрал, с Полюса. Ибо к сему выражению предпочел прибегнуть сам бог. Разумеется, возражать против того, что Майнфрейм расположен на Полюсе, я даже не помышляю.

Чистик придвинулся ближе.

– На помощь… мне? Мне, вот этому вот шпанюку?

– Ну а кому же еще? Только мне тоже велено помогать. Еще он сказал, что щедро вознаградит тебя за все сделанное, как только ты выполнишь следующее его поручение. Однако тут, в этом месте, патера сказал кое-что, и я тоже кое-что добавлю, иначе вот эти, другие био не сообразят, в чем суть. Пас – наш бог, бог хемов. Бог всего цифрового, ядерно-химического и так далее. Хочешь понять, откуда Пас вообще взялся, это нужно усвоить и крепко запомнить. Верно я говорю, патера?

Наковальня серьезно, без тени улыбки кивнул.

– А почему? Потому что Пас объяснил нам, чем наградит Чистика. Всякий раз, увидев штуковину вроде меня, он сразу же понимает всю ее подноготную. Как устроена, для чего предназначена, как работает… и все эти данные Пас собирается впихнуть в голову Чистика, так как Чистику при исполнении Замысла без них не обойтись.

Линзанг и его бойцы уставились на Чистика, поразевав рты. Чистик скромно опустил взгляд под ноги.

– Тут-то он и отдал мне непосредственный приказ, и вовсе не просто потому, что я случайно оказался рядом. В жизни бы не подумал, что со мной может случиться что-то похожее! Начал расспрашивать патеру там же, в мантейоне, а он сказал так: все потому, что Пасу нужен именно ты, иначе вместо тебя здесь оказался бы еще кто-нибудь из жестянок. Однако не тут-то было. Оказался там я. Патера говорит, это, наверное, оттого, что мы с ним, понимаете ли, будто братья, только намного ближе, да к тому же он – святой авгур… и я, как только дослушал его, тут же понял: верно, так оно все и есть. Вот нужен Пасу солдат. Которого выбрать? Солдат-то тысячи. Стало быть, друга авгура, верно я говорю? Друг авгура, избранного Сциллой в преемники нынешнему Пролокутору – вот кто тут требуется! Богу о таких вещах раздумывать незачем, бог просто знает – в точности знает, что да как. Мне он, говоря со мной, сказал: возможно, у Чистика в первое время дело не обойдется без трудностей. Держись рядом, помогай ему их одолевать. Ты – механизм, машина, помогай ему, а он поможет тебе. Вот потому мы с патерой и здесь. Помогаем чем можем.

– И это все, патера? – спросил Линзанг у Наковальни.

– «Все»?! Я бы сказал, этого более чем достаточно, сын мой, но нет. Нет, это еще не все. Молот, будь добр, изложи остальное.

– Еще он сказал, что не так давно – лет, сказал, сорок назад – понял: его ждет смерть…

– Смерть? – не веря собственным ушам, переспросил Линзанг.

– Он сам так сказал. Увидел, что конец близок, вроде как разобрал себя на крохотные частицы, частицы те попрятал в головы самых разных био, где их никому не найти, а потом умер и пробыл мертвым довольно долгое время.

Наковальня звучно откашлялся.

– Всем вам, а также и мне, следует понимать, с какими трудностями сталкивается любой из богов всякий раз, обращаясь к роду людскому. Говоря с нами, он вынужден обходиться словами, доступными пониманию простых смертных. Одним из них, словом «смерть», он обозначил собственное обновление. Недаром, недаром же Всевеликому Пасу посвящено благороднейшее из древ, именуемое золотым дождем… уж столь-то элементарный факт вам, безусловно, известен?

Линзанг и несколько его бойцов закивали.

– Предположим, что с нами заговорил целый лес золотых дождей. Разве он не сказал бы: «Дабы я, священный лес, сохранил юность и силу, состарившимся деревьям надлежит пасть, хотя они и прожили не по одной сотне лет. Пусть на их месте взрастут новые, молодые деревья, и я, лес, устою»? Молот?..

– Сейчас, патера. Сейчас дело дойдет и до этого. Он сказал, что с тех пор, как началось исполнение его Замысла, вновь собирает себя воедино. Сказал, что сейчас он всего-навсего собственный дух, дух Паса, но вскоре опять станет Пасом – нужно только отыскать побольше его частиц. В этом ему и требуется наша помощь. Особенно помощь Чистика, но к поискам должны подключиться все. Нам нужно найти определенного био, некоего патеру Тушкана, так как именно ему в свое время достался наш, виронский кусочек. К нам в мантейон био собралось немало – может быть, пять сотен, а может, все шесть, но когда патера объяснил им, в чем дело, среди них не обнаружилось ни одного, знающего, кто таков этот патера Тушкан и где его можно найти. Тогда патера велел им не сбиваться в кучу, а рассредоточиться по одному, немедля начать расспрашивать всех встречных и, отыскав патеру Тушкана, вести его к Чистику. Затем он сказал Чистику, что Капитул на этот счет ведет особые реестры, в которых записано, куда кто из авгуров направлен и что там делает, а хранятся они во Дворце, и ему, патере, известно, где и как их читать. Он же проработал с ними многие годы, верно я говорю, патера? Вот он и ведет нас с Чистиком поглядеть их. Вот такие дела.

– Что ж, сын мой, величавостью твой слог, надо заметить, не блещет, однако суть изложена досконально, – похвалил его Наковальня и смерил испытующим взглядом Линзанга с его бойцами. – Ну а что скажете вы? Мы всем сердцем стремимся исполнить повеления Отца Семерых. В силах ли вы помочь нам? Ни одному из святых авгуров не дано знать поименно всех братьев во клире, ибо ряды наши весьма, весьма многочисленны. Быть может, патеру Тушкана знает кто-либо из вас? Хоть кто-нибудь? Отвечайте же.

Увы, патеры Тушкана никто из патрульных не знал.

На сей раз майтеру Мяту разбудил грохот выстрелов. Поначалу она, не понимая, что это за шум, даже не подняла головы – лишь заморгала, сощурилась, вглядываясь в темноту. Измученная голодом и жаждой, она почти не замечала холода, но понимала, что замерзла давным-давно и дрожала даже во сне. Ягодицы и лопатки, прижатые к неподатливому крылокамню невеликой тяжестью ее тела, окоченели, ступни словно бы превратились в пару ледышек…

Майтера Мята заворочалась, села. В ее спальне, самой крохотной, убогой комнатке старой киновии на Серебристой, в дождь неизменно текло с потолка, но, несмотря на тесноту и убожество, место для окна с изветшавшими занавесками, пропускавшими внутрь толику света даже темнейшими ночами, там нашлось.

Три хлестких, резких удара, причем не подряд, вразнобой… Картины со стен попадали? Подумав об этом, майтера Мята вспомнила случай из детства, когда окончательно перегнивший, пожелтевший шнурок расползся под тяжестью старинной акварели, акварель с грохотом рухнула на пол, а по пути увлекла за собой еще одну картину и небольшую вазу. Еще она однажды слышала, как лошадь в конюшне била копытами, разнося стойло. Выстрелы прозвучали очень похоже…

– Э-э… генералиссима?

Узнав носовой, гнусавый голос Реморы, майтера Мята тут же вспомнила обо всем.

– Да, Твое Высокопреосвященство?

– Тебе ведь знакомы… мм… звуки ружейных выстрелов, а? К примеру, по недавним… э-э… сражениям?

– Да, Твое Высокопреосвященство. Знакомы, и довольно сносно.

Внезапно майтера Мята помимо собственной воли задумалась, сколько же вокруг таких Ремор? Сколько авгуров и сибилл, откликнувшись на теофанию Эхидны, попрятались и до сих пор прячутся по самым укромным местам, какие сумели найти? Вот патера Шелк – тот спрятаться не успел (а впрочем, и не пожелал бы). Напротив, раненный в грудь, схваченный, патера Шелк каким-то образом ухитрился переманить на свою сторону Оозика со всей Третьей бригадой, и сей успех повлиял на ход восстания сильнее любого другого. Однако сколько же еще…

– Э-э… генералиссима?

– Да, Твое Высокопреосвященство. Я просто обдумываю положение. Дверь изрядно прочна, плотно пригнана к проему и накрепко заперта, а стены из крылокамня… Должно быть, все эти факторы заметно влияют на звуки выстрелов, слышные нам.

– Ты полагаешь, там… э-э… вправду стреляют, э?

– Я обуваюсь, Твое Высокопреосвященство, – вздохнула майтера Мята, нащупывая в темноте снятые туфли. – Если нас куда-либо поведут…

– Совершенно верно! – жизнерадостно воскликнул Ремора. – Кетцаль, э? Старина Кетцаль! Вернее выразиться, Его Высокомудрие!

Измученная жаждой, как никогда прежде, майтера Мята облизнула пересохшие губы.

– Его Высокомудрие?.. При чем здесь он, Твое Высокопреосвященство?

– Спасение, э? Это он, он, старина Кетцаль, пришел мне… э-э… нам… или… э-э… прислал кого-то на помощь. Проницателен, а? Глубоко копает, играет наверняка. Чует карту в обоих… мм… применимых здесь смыслах!

Как ни пыталась майтера Мята представить себе престарелого Пролокутора с пулевым ружьем в руках, ведущим бой с Пауком и его ловцами шпионов, из этого не вышло ровным счетом ничего.

– На мой взгляд, это скорее Бизон отправил под землю разведчиков, Твое Высокопреосвященство. Возможно, нам посчастливилось, и здесь, рядом, кто-то из них, однако… Допустим, они заметят эту дверь, но что, если им не удастся ее отпереть?

Еще выстрел… на сей раз определенно выстрел!

– Дверь они непременно заметят, генералиссима. Я… мм… я в этом ручаюсь. Гаммадион, э?

– Гаммадион Твоего Высокопреосвященства?

– Вам, сибиллам… э-э… не положено. Но мы, авгуры… святые авгуры, а? Носим на шее пустотелый крест Паса. Разъятый… применяется для проверки Окон, э? Подтянуть контакты, поправить то, поправить се и тому подобные… э-э… процедуры. Золотой, а? Мой… коадъюторский, э? И камни. Не как у старины Кетцаля, ибо я… мм… но самоцветы. В основном аметисты. И золотая цепочка. Как правило, под рубашкой. Во время жертвоприношений – на виду, а?

– Гаммадионы я себе вполне представляю, Твое Высокопреосвященство.

– А я… э-э… просунул его под дверь, майтера. Протолкнул наружу, э? А после втяну обратно. Движущийся предмет, мм? Отразит свет, привлечет… э-э… взгляд.

Майтера Мята, едва не споткнувшись о Ремору, подошла к двери и резко, громко забарабанила в нее каблуком туфельки.

– Восхитительно… э-э… восхитительно! Примитивно, э? Однако же… ах!

Снаружи лязгнула задвижка, и дверь, не без труда сдвинув с места Ремору, распахнулась внутрь.

– Чего шумим? – прорычал рослый, плечистый Паук, заглянув в комнату.

Свет в коридоре оказался настолько тусклым, что майтера Мята даже не заморгала.

– Это я стучу в дверь туфлей. Услышав выстрелы, мы понадеялись на освобождение.

– Идем, – велел Паук, взмахнув иглострелом.

– Нам… э-э… требуется пища, – отважился объявить Ремора. – И вода, либо… э-э… нечто другое, пригодное… э-э… для питья.

– Так шевелитесь, а то ничего не получите.

– Стрелять в нас ты не посмеешь, – объявила майтера Мята. – Мы – чрезвычайно ценные заложники. Что ты скажешь своим…

Паук без церемоний ухватил ее за локоть и выдернул в коридор.

– Видала? Силой я не обижен.

– В чем я и не сомневалась, – заметила майтера Мята, для пробы шевельнув рукой: уж не вывихнул ли?

– Силен, как хем. С солдатами, может, и не сравнюсь, но с обычными – потягаюсь. Улавливаешь, сиба? Стрелять в тебя мне незачем. На то другие способы есть – десятка два, если не три.

В коридоре стоял, прислонившись к стене, расположился на отдых один из людей Паука с блестящим пулевым ружьем в руках.

– И парочку я готов испробовать, – продолжал Паук. – Ты чайник советника Потто оценила? Так это полная чушь. Просто играл он с тобой… любит такие штуки. Меня не проведешь. Шпионов мы изловили тьму.

– Счастлива слышать.

Опасавшаяся, что ей не позволят надеть туфлю, майтера Мята нагнулась, затянула шнурок бантиком и выпрямилась, торжествуя пусть мелкую, пустяковую, но победу.

– Работа с ними многому меня научила, а настолько крепких, чтоб не рассказали всего, что мне нужно знать, я еще не встречал. Сюда. Шагайте, не стойте.

– Я… э-э… ослаб. И жажда, э? Тот, кто физически… ай!

– Было дело, я мертвого олуха пинками на ноги поднял и бегом погнал, – заметил ловец шпионов, ткнувший Ремору в спину ружейным стволом.

– Бессмертные боги… э-э… Пас, Тартар, э?

Заметно ускоривший шаг, Ремора, покачиваясь, спотыкаясь, обогнал майтеру Мяту и двинулся дальше.

– Медленней!

– Я… э-э… молился. Четки… круг за кругом, э? Тем временем генералиссима… мм… почивала.

– Тебе следовало разбудить меня, – возразила майтера Мята, за что получила от Паука толчок в спину.

– Ни за что! Даже подумать бы… мм…

Осекшись, Ремора замер и не сдвинулся с места, пока его снова не ткнули сзади стволом. Несколько близорукая, майтера Мята заморгала, сощурилась, глядя вперед, однако неяркий зеленоватый свет не освещал почти ничего.

– Убитый, – пояснил ей Паук. – Один из моих олухов.

– Убитый… не в той ли перестрелке, что мы недавно слышали?

Паук толкнул майтеру Мяту вперед.

– Ага.

Еще толчок.

– Вашу дверь караулил. Сиба, лохмать твою, шевели же ты задницей, не то столько, лохмать твою, нового можешь узнать, да такого, чего век бы не знала!..

Майтера Мята, резко остановившись, развернулась к нему лицом.

– Кое-что я уже узнала, причем то самое, что и хотела узнать. Очень, очень хотела узнать, если уж начистоту.

Паук с маху хлестнул ее по щеке раскрытой ладонью. Хлесткий удар прозвучал не менее громко, чем выстрел из пулевого ружья. Невольно мотнув головой, майтера Мята рухнула на пол.

– Подними ее, – велел Паук Реморе.

Ремора, не прекословя, поднял майтеру Мяту, прижал к груди, точно ребенка, и нетвердым шагом двинулся в глубину коридора. Стоило им приблизиться к мертвому телу, человек с пулевым ружьем ухватил коадъютора за плечо. Остановившись, Ремора поставил майтеру Мяту на ноги.

– Плачешь, – взглянув ей в лицо, заметил Паук.

– Да, плачу, хотя не следовало бы, – ответила майтера Мята, утирая глаза, – поскольку я знаю: наш час придет. Возможно, мне надо бы поплакать о тебе, но это – разве что после… и то не наверное.

Ремора, опустившийся на колени возле убитого, поднялся на ноги и покачал головой.

– Увы, его дух… э-э… покинул плотскую обитель.

– А ты над ним те слова читать собирался? – полюбопытствовал человек с пулевым ружьем.

– Именно… э-э… именно… но уже поздно.

– Да он во все это сроду не верил.

– Тогда мне следует поплакать о нем, – рассудила майтера Мята. – Недолгая жизнь, насильственная смерть в убогой норе… Так и напишите на камне: лежащий здесь не искал помощи от богов, а посему и не удостоился таковой.

Человек с пулевым ружьем хмыкнул.

– А что, пожалуйста. Паук, ты как, не возражаешь?

– Нет, конечно: с чего бы? Пускай плачет, пока ждем.

– Нельзя ли нам сесть? – отважился испытать счастье Ремора. – Ноги… э-э… совершенно не держат.

– Валяйте. Минутка-другая, и они будут здесь.

– Если речь о разведчиках Бизона, ты, безусловно, прав, – заметила майтера Мята.

Паук, сняв кепку, провел грязным гребнем по жирным седеющим волосам.

– Думаешь, его ребята Бизона остудили? Трёхнулась, не иначе.

– По-моему, ты даже не знаешь, кто таков наш Бизон.

– Не знаю? Еще как, лохмать его, знаю. Думаешь, у меня в вашей шайке своих людей нет? Да их там, среди ваших, уйма!

– За что я тебе весьма признательна, – ответила майтера Мята, утирая последние слезинки рукавом. – Нам дороги все приходящие.

– Дороги? – Паук безудержно расхохотался. – Они ж нам о каждом вашем шаге доносят! Обо всем, что бы вы ни задумали!

– Но при этом должны трудиться для нас и драться за нас, дабы их не разоблачили, – пояснила майтера Мята, усевшись на пол рядом с Реморой. – Полагаю, им очень хотелось бы занять места в наших советах, а для этого нужно трудиться и драться на совесть.

– А вам, стало быть, больше ничего и не надо? – буркнул Паук.

– Значит, ты… мм… твердо уверен, что этот… мм… застрелен не кем-либо из людей… э-э… посланцев… э-э… бойцов полковника Бизона?

– Ясное дело. И все же, сиба, почему это мои олухи тебя не смущают?

– Разве сие не очевидно? Потому что мы ничего не скрываем. Ты хочешь разузнать наши секреты, а весь наш секрет – в добродетели и здравом смысле. Мы с Его Высокопреосвященством надеялись на мирное разрешение конфликта. Примирись мы, ты и твои шпионы могли бы остаться в живых. Однако теперь ни о каком мире не может быть даже речи. Мы…

– Ладно, ладно, поддувало прикрой!

– …Выкурим вас и отсюда. Изведем под корень. Спустимся в эти убогие норы, дадим вам бой, а подводную лодку, на которой…

Паук с силой ударил ее ногой.

– …Вы удерживали кальда…

Паук пнул ее снова, да так, что майтера Мята невольно вскрикнула.

Ремора с трудом поднялся на ноги.

– Нет, в самом деле, я не могу… попросту… э-э… не потерплю всего этого. Если угодно, пинай лучше меня.

Паук толкнул его, и Ремора, пошатнувшись, споткнувшись о труп, рухнул на пол.

– …Отыщем и забросаем сверху камнями, либо изловим сетью, – закончила майтера Мята. – Нужны тебе наши планы – вот они все. На здоровье. Ничего большего ваши шпионы тебе не расскажут.

– Крепкая же ты, однако, малышка… ничем тебя не проймешь.

– На самом деле я – страшная трусиха, – возразила майтера Мята. – В чем убедилась примерно через час после того, как Эхидна объявила меня своим мечом. Мы штурмовали… хотя вернее будет сказать, пытались штурмовать Аламбреру, и я… хотя стоит ли тебе об этом рассказывать?

Паук убрал гребень в карман.

– Я ж тебя все равно сломаю.

– Уже сломал. Я ведь не выдержала, закричала, не так ли? Что еще тебе требуется для полноты триумфа? Убить меня? – Майтера Мята широко развела руки в стороны. – Стреляй!

– В другой раз, – с досадой буркнул Паук и повернулся к Реморе, сидевшему на полу, потирая затылок. – А ты, патера… Твое Высокопреосвященство… так тебя кличут, верно?

– Можешь обращаться ко мне хоть так, хоть этак… либо вовсе никак, э? Я бы, будь… мм… выбор за мной, отдал предпочтение последнему. Ибо почестей от тебя… э-э… отнюдь не алчу.

– Ты ж тоже смертен, патера.

– И прекрасно сие… мм… сознаю. Размышлял, э? Думал, пока… мм… нес генералиссиму. Не герой, а? Нет, не герой… в отличие… э-э… от нее.

– Что ты, Твое Высокопреосвященство! Ну, какая, какая из меня героиня?

– Самая настоящая, майтера… э-э… генералиссима. Да, самая настоящая. Только, по-видимому… мм… не сознаешь этого. А я… э-э… нет. Вот, скажем, в… мм… в плену у Беркута… я ведь рассказывал, а?

– Ты говорил, что консультировался с ним, но о плене не упоминал ни словом.

Ремора взглянул на Паука, будто испрашивая позволения продолжать.

– Валя, валяй, – отозвался Паук. – Я ж говорю: время есть.

– Там… мм… во Дворце, а? За ужином. Предупреждает, э? Один из служек. Стражники-де пришли. Думаю: видимо… э-э… за консультацией. За наставлениями. Жду сладкого, и тут… вламываются с топотом. Штурмовики. Где Пролокутор? Именно так… мм… и выразились. Тщусь объяснить: Его Высокомудрие появляется и… э-э… отбывает по собственному… э-э… усмотрению. Меня под арест, а? Связали руки и так далее. Под ризами, э? Я… мм… испросил сей поблажки, и к моей просьбе… э-э… снизошли. И вывели наружу.

Сделав паузу, Ремора гулко сглотнул.

– Перепугался, генералиссима. Изрядно перепугался. От ужаса… э-э… вне себя. Трус. Вопросы, э? Вопросы, вопросы. Зачитывают… мм… заявления, которых я в жизни не делал. Оправдываюсь. Защищаюсь, как только могу. Бьют. Лжешь, говорят. Бьют, а? Бьют, и… мм… и прочее обхождение в том же роде!

Майтера Мята кивнула. Правая щека ее начала опухать, но взгляд исполнился искреннего сострадания.

– Прискорбно, Твое Высокопреосвященство. Поистине, прискорбно.

– Смертью мне пригрозили, а? Иглострел ко лбу. И так далее. Трус… от страха себя не помню. Сам не заметил, как… э-э… чрево опорожнил. Одежды испачкал. Снова и снова твержу: мне нужно поговорить с бригадиром. Я ведь… э-э… знаю его. Знавал, а? В лучшие времена. Да, в лучшие времена. И вот, наконец-то, он. Перемирие, э? Перемирие… прекращение огня. А я могу… э-э… сему поспособствовать, а? Кальд – тоже авгур. Отпусти меня. Стекло… разговор… э-э… с советником. С Лори. С советником Лори. Тот говорит… мм… пусть идет. И меня… э-э… отпускают. Бригадир Беркут лично. Приятель. Сколько раз нам с ним случалось… э-э… поболтать, а? Десяток, два десятка… э-э… оказий. Празднества, ужины, приемы. Слухи, сплетни, непринужденная беседа за бокалом вина, и вот… Избит, мокр… мм… зловонен. Однако свободен. Свободен.

Паук захохотал.

– Возвращаюсь во Дворец, э? Перепуган… э-э… в панике. Расстрелы авгуров, а? И даже сибилл. Сам я такого, правда… мм… не наблюдал. За что весьма благодарен… э-э… Тартару. Благодарение Сумрачному Тартару, пощадившему… э-э… мой взор. Однако все знал, э? С их слов. На каждом шагу чувствовал… э-э… пулю. Иглу, бьющую в спину… три улицы… примерно, э? Приблизительно три… и на каждом, на каждом шагу! Двадцать раз умер. Наконец во Дворце. Моюсь… и постоянно прислушиваюсь. Слушаю, не идут ли. Отчего слушаю, э? Зачем?

Костлявые пальцы Реморы сплелись в узел, разжались, переплелись вновь, вновь и вновь, всякий раз по-иному.

– А как… э-э… наверх шел, а? С детства – в служках. Схола. Сан авгура. Матушка, э? Глядишь, и до Пролокутора дорастешь, а? Матушка, пара теток. И отец тоже, мм? Аколуф, должность при Дворце, повышения каждый год или около, э? Смерть отца. Осмотрительность, э? Осмотрительность и усердие, э? Осмотрительность, осмотрительность, и ни одного врага, э? Час за часом в трудах. Не стало тетки. В трудах, в ожидании, а? Смерть коадъютора. Моложе старины Кетцаля, э? Умер за столом. Упав на… мм… груду бумаг. Коадъютор, матушка! Состарилась к тому времени, а? Изрядно, изрядно, но как засияли ее глаза, майтера… э-э… генералиссима! Как засияли ее глаза!

Из глаз Реморы хлынули слезы.

– Твоему Высокопреосвященству вовсе незачем так истязать себя.

– Схожу-ка я, погляжу, где они там застряли, – сказал Пауку человек с ружьем.

Поднявшись, он кивнул майтере Мяте и двинулся дальше, вдоль коридора.

– Матушка…

Осекшись, Ремора хрипло, надолго закашлялся.

– Прошу прощения. Не смог… мм… сдержаться. Вот умерла и матушка, э? Умерла и матушка, генералиссима. К тому времени умерли все… и матушка, и отец, и обе… э-э… сестры. Но не матушкины… э-э… амбиции. Мечты обо мне. Пролокуторе… Откуда страх? Побои… заушения, э? Да, тоже страшны, но матушкины амбиции… э-э… куда страшнее.

На этом Ремора умолк.

– Куда отправился твой человек? – спросила майтера Мята у Паука, воспользовавшись долгожданным случаем сменить предмет разговора. – Чего мы здесь дожидаемся?

– Носилок. Вон для него.

Переступив с ноги на ногу, Паук кивнул в сторону мертвого тела.

– Вы собираетесь унести его и похоронить?

– Вымылся, э? – не слушая их, продолжил Ремора. – Переоделся в мирское. Покинул Дворец. Как только смог. Пошел к Горностаю. Знал: туда может прийти и кальд. Знал… э-э… из его письма…

Решившая, что письмо предназначалось Реморе, майтера Мята кивнула.

– Пошел к Горностаю. В питейное заведение. Мирская одежда, значит, стрелять… э-э… не станут. Жду. Носильщик на улице, за окном, обронил что-то. Подпрыгнул, как кролик. Умереть, так и не став Пролокутором… а ее дух, э? Ее призрак? Ее мечты обо мне?

– Мне даже в голову не приходило, что ты ждешь возможности унести тело, – сказала майтера Мята Пауку. – Казалось бы, сие очевидно, но в последнее время я повидала так много мертвых, оставленных там, где погибли…

Паук звучно откашлялся.

– У нас для этого особое место есть. Скоро сама увидишь.

– Здесь, под землей?

– Ага. Чейнах в восьми… самое большее, в десяти отсюда.

Майтера Мята указала взглядом на труп.

– Скажи, Паук, он был тебе другом? Должно быть, да.

– Ну другом не другом, а десять лет я с ним проработал.

– Тогда ты, наверное, не станешь возражать, если я прикрою его лицо?

– Не-а. Валяй.

Поднявшись, майтера Мята оправила черные юбки облачения, короткими шажками приблизилась к мертвому телу, преклонила колени и накрыла лицо убитого грязным носовым платком, извлеченным из рукава.

– Да простит и помилует Всевеликий Пас его дух.

– Вот и ее мечтам… э-э… конец, – не обращаясь ни к кому в отдельности, продолжал Ремора. – Руководящая… э-э… должность, а? Финансы. Вероятнее… э-э… всего. Финансы. Нет…

– Захлопнись, – велел ему Паук. – Гляди, сиба: там, дальше, есть место, откуда начали копать один из этих туннелей. Ход, как обычно, загородили большущей дверью. Ты такие не раз уже видела.

Майтера Мята кивнула.

– Мученики, э? Ни единого, с тех самых… э-э…

– Прорыли шагов на пятьдесят-шестьдесят и бросили. Почему, не знаю. Углубились немного в землю и бросили. Мы сейчас под городом, и наверху по большей части земля.

– Под городом? А я думала, вы ведете нас к озеру.

– Может, и поведем еще, но пока что вели сюда. Мы здесь порой назначаем встречи. Встречаемся с советником Потто, а взяв кого-нибудь, обычно оставляем его там же, где вас. По-моему, в старые времена там что-то хранили, но я не…

Из коридора донесся грохот пулевого ружья, слегка приглушенный расстоянием, но узнаваемый безошибочно.

– Видать, Кракс пристрелил кого-то, – пояснил майтере Мяте Паук.

– Или сам был кем-то пристрелен.

– Навряд ли, он – малый прыткий, в обиду себя не даст. Так, значит, о чем я?..

– О том, как вы хороните других прытких малых, – со вздохом напомнила майтера Мята. – А ведь вопрос интересный. С удовольствием бы послушала.

– Пожалуйста.

Усевшись на пол напротив, устроившись поудобнее, Паук качнул иглострелом, который держал наготове.

– Хочешь, могу убрать. Бросаться на меня вы ж не станете.

– А я… э-э… как раз подумывал, – пробормотал Ремора.

– Ха! Вот уж навряд ли!

С этими словами Паук сунул иглострел за отворот плаща.

– Так вот, сиба, там, впереди, большущая дверь, и словцо к ней я знаю. Советник Потто давным-давно поделился. Проходишь и вскоре упираешься в тупик. В землю. Ближе к озеру, где коридоры уходят глубже, всюду скала или же крылокамень, но здесь, у поверхности, сплошь земля.

– Понимаю.

Паук постучал по крылокаменной стене.

– И тут, позади, тоже земля. По кладке сразу видать. Когда кого-то из наших в городе, наверху, остудят, а родни у него никакой, мы что делаем – сюда тело несем. И то же самое, если кто-то умрет прямо здесь. Случилось такое разок.

Вновь сев, майтера Мята кивнула в сторону мертвого тела.

– Ага, слово-лилия, этот – второй. Но в тот раз одного из моих ранили наверху, мы спустили его сюда, однако он вскоре умер. Обычно мы вот так, напрямки, в стену вкапываемся, пока не выроем нору нужной длины, укладываем внутрь кусок полимера – полимера у нас тут целые рулоны, оборачиваем тело другим куском и суем внутрь.

Умолкнув, Паук смерил майтеру Мяту вопросительным взглядом, и майтера Мята кивнула.

– Ну а потом забрасываем нору землей. И, наконец, косарь. Косарь-то у каждого есть.

В доказательство Паук извлек из кармана устрашающей величины складной нож с рукоятью из оленьего рога.

– Пишем на бумажке имя и еще пару слов о погибшем, а бумажку прикалываем сверху его косарем, чтоб для кого другого здесь яму уже не копать.

– И в качестве памятника, – подсказала майтера Мята, – хотя сомневаюсь, что ты согласишься с этим.

– Слово-лилия, сиба, не соглашусь. Просто для «стариков» вроде меня это кое-что значит. Возвращаемся туда снова, смотрим на их косари, и, может, новеньким олухам о ком-то рассказываем. К примеру, был у нас один шпан по имени Тити – порой нарядится в платье, раскрасит физиономию, как эти… Ну, ты-то, сиба, не из таких, но наверняка понимаешь, о чем я. Пудра, румяна и так далее. Духи, опять же.

– Действительно понимаю, – кивнув, подтвердила майтера Мята, – и нисколько не оскорблена. Продолжай.

– Дай Тити полчаса, и лучшей на вид девахи во всем городе не найдешь. Шевелюру он отращивал довольно длинную, так что мог только самую малость иначе волосы зачесать, и выходила прическа в точности будто у коротко стриженной девки. Кабы Тити циферблат не раскрашивал, с этих, лохмать их, волос трёхнуться было недолго… того и гляди, заговариваться начнешь!

– Должно быть, такой человек в вашем деле крайне полезен.

– Слово-лилия, и еще как! И шпан он при том был фартовый. Как-то раз взяли мы в работу шайку из Урбса. Кто таковы и зачем явились, разобрались вмиг, но любопытно же повременить, поглядеть, что они будут делать да с кем разговоры вести. Для нашего ремесла это вещи обычные. Приглядели мы, чтоб им удалось разнюхать все, что советником Потто позволено, и в придачу скормили им кой-какую гнилуху, состряпанную в точности по их вкусу… но один из них нас, как на грех, раскусил. Понимаешь, сиба, о чем я?

– По-моему, да.

– Вроде бы проще всего такого прикончить. Остудить, понимаешь, и дело с концом. Но у нас без особой нужды так не делается.

Ремора поднял взгляд.

– За необратимостью… мм… действия. Ибо из мертвых… э-э… назад ходу нет, э?

– В точку, патера. В самую мякотку. Это-то свинорыл у нас, понимаешь, как на ладони. Допустим, ушлый на редкость, или из тех, что льют в глотку до самой ростени, но ничего не забывают. Ну неважно. Остудим его – вся наша работа, считай, насмарку пошла: из Урбса же попросту нового шпанюка вместо него пришлют. Поэтому намылился я под статейку его подвести. Велел Тити подцепить его и пройтись с ним по двум-трем заведениям, чтоб там их вместе увидели, а после Тити отправился к лягвам и говорит: меня, дескать, этот, из Урбса, ссильничал. Его и повели с собой – виновника указать. Малину, где тот ошивается, я знал прекрасно, не хуже Тити, и придержал его там. Сел с ним на заманку в свойские листики шпилить, так, чтобы верх за ним оставался. Не шибко, но ощутимо, чтоб он не сомневался, будто мой крап изучил.

– Я… э-э… нечистая игра? Ты… э-э… плутовал? Паук. Не так ли?

– Ясное дело, однако не стал же до кишок его раздевать. Сначала забрал его гельтухи, потом позволил ему отыграться и сверх того кое-что выиграть. Дальше он должен был проиграть кон, не то мне пришлось бы выложить больше, чем есть в кармане, но вообще-то ему полагалось выигрывать, чтоб не удрал. Я раз за разом говорю: ладно, ты и так неплохо меня обчистил, стулом скриплю – ну, сами знаете, деляна известная, а он: давай еще кон, давай еще кон… А я-то знал, что Тити лягв для начала по двум-трем заведениям проведет, прежде чем правильное указать. И вот ворвались они к нам, Тити с порога пальцем в нашего урбсца тычет, причитает разом за двух уличных шкур, а лягвы немедля цоп его под локотки: кто таков, как зовут, вот счас за решетку…

– Насилие – обвинение весьма серьезное, – возразила майтера Мята. – Его могли бросить в ямы.

– Ясное дело, только Тити не собирался тащить его в суд. Нам надо было всего-то, чтоб он до пасицы со своими не виделся. Так вот, вскочил он, бросился к Тити: Лепесток, дескать, ты что ж со мной делаешь, и все такое, а сам хвать со стола лафетник, об лестницу на чердак им шарах…

– То есть воспользовался винной бутылкой как оружием?

С этой стороной круговорота майтере Мяте до сих пор сталкиваться не доводилось.

– Ну не бутылкой, стаканом, но идея та же, – хмыкнув, ответил Паук. – Тити ему врезал с маху, да так, что его отшвырнуло назад – не вскочи я, как раз бы ко мне на колени. Насест мой опрокинул, сам вместе с ним на пол загремел… и вот тут-то моя чернуха окупилась сполна. Тити бросился на него, ревет, будто теля, когда корова уж в кухне, а лягвы что? Так ничего и не прочухали! Я в бархате. Мне говорят: дверь вон. Тити пришлось остаться, чтоб показания дать. Он и дал, и лягвы не прочухали ни-че-го! Эх, отыскать бы кого ему на замену, но таких мастеров, или хотя бы вполовину похожих, я даже на подмостках еще не видал.

– И тем не менее он мертв, – меланхолически напомнила ему майтера Мята. – Мертв и похоронен в том месте, о котором ты нам рассказывал, поскольку никто, кроме вас, не позаботился о его погребении… иначе о нем и разговора бы не зашло. Как он погиб?

– А я-то надеялся, что ты, сиба, не станешь расспрашивать…

Майтера Мята улыбнулась.

– Обращайся ко мне впредь «майтера», и я не стану настаивать на ответе. Ты ведь не откажешь мне в этакой малости?

– Ясное дело, – ответил Паук, растирая ладонью щетинистый подбородок. – Хотя рассказать-то я все равно собирался, как бы там ни было. Вся штука в том, что кое-кто из наших олухов начал над ним потешаться. Ладно, это вроде как чушь, но… как бы тут…

– Но он был тебе другом.

– Не-а. Хотя не хватает мне его здорово. Я его в дело ввел. Отыскал, вытащил из тухлятины, в которую он влип, к себе взял и так далее, и вскоре он козырным подручным мне стал. А все ж все знали – ну то есть все наши. Знали и сторонились его. Так-то ничего этакого и не подумаешь, и они поначалу вроде бы ничего, но со временем… Я ж рассказывал, как он заявил, будто тот урбсец его ссильничал?

– Да, только что.

– Так один хлюст вправду попробовал… смекаешь, майтера? А как дело до дела дошло, дрын Тити нащупал, прочухал вмиг, что к чему, и кончил его. Придушил втихую.

– Прискорбная смерть. Прекрасно понимаю, отчего тебе не нравилось, что над ним потешаются. Однако позволь мне спросить и о нем? – Майтера Мята кивнула в сторону мертвого тела. – Как звали его?

– Пака.

Умолкнув, Паук уставился на прикрытое носовым платком лицо. Казалось, секунды замедлили бег, поползли в прошлое, точно крохотные улитки.

– Отменный мастер был… шпан на все руки. Смекаешь, о чем я? Хоть чернуху заправить, хоть малину подломить, хоть скуло выставить, хоть печатку смастырить…

Ремора поднял взгляд.

– Какую игру ни возьми, лучшего не найдешь. Мало ли, как оно в жизни бывает: порой у нужного шпана других дел полна мошна, или, скажем, зачудил он – Пака его заменит. Все сделает. Бывало, такое спроворит – аж у меня лупетки на лоб… Я вот спросить хотел, патера, – продолжил Паук, повернувшись к Реморе, – ты словцо за него не скажешь, а? Сможешь?

– Помолиться за… мм… Пекари? За Паку. Я уже… э-э… да. Приватно. Пока мы… э-э… только что.

– Нет. Когда я его в яму задвину, – с досадой пояснил Паук. – Да и остальным доброе слово не помешает. Культурно чтоб.

– Я… э-э… непременно. Польщен.

– А как же с Краксом? – полюбопытствовала майтера Мята. – Разве мы не предадим земле и его? Если хочешь, Его Высокопреосвященство помолится о нем тоже. Возможно, здесь будет уместен групповой обряд.

– Краксу рано на лед.

– А по-моему, самое время, – со вздохом возразила майтера Мята. – Ну где же твои носилки?

– Еще минута, и принесет.

– Пить хочется, э? Не говоря о том, что и голодны мы… мм… изрядно.

– Мне тоже, – объявила майтера Мята. – У тебя, Паук, хранятся где-то неподалеку носилки. Если там есть также питье и пища, отчего бы нам попросту не пойти туда?

– Я… э-э…

– Полагаю, вы-то минувшим вечером напились и наелись. И с утра, весьма вероятно, тоже. И ты, и Кракс, и Пака, и прочие. А вот мы – нет.

Паук, закряхтев, поднялся на ноги.

– Ладно, ладно, уломали. Идем. Надо бы поглядеть, где там эти путты застряли.

– Э-э… вода? И… мм… что-либо съестное?

– Ясное дело. Есть у нас и шамовка, и косорыловка. И колодец есть. Надо было с вечера вам чего-нибудь выделить… руку дать, патера? А тебе, майтера, помощь нужна?

– Благодарю, Паук, сама справлюсь.

– Я… э-э… предупреждаю, – заговорил Ремора, поднимаясь с пола при помощи Паука. – В следующий… мм… раз. Поднимешь руку на генералиссиму. Или на меня. Я ударю в ответ, а? Да. Мученичество, э? Погибнуть, но… мм… э-э… с честью. Не позабытым.

– Он даже не подумает, – энергично заверила его майтера Мята. – Побои, взаимная неприязнь – все это позади. Неужели Твое Высокопреосвященство этого не понимает?

– Идем, – повторил Паук и двинулся в глубину коридора. – Вы жрать хотите или как? А наших, что угодно поставлю, никто не остудил. Ну? Об заклад?

– Мм… запрещено.

– Биться об заклад – против устава Капитула, – пояснила майтера Мята, – но я готова отступить от него и понести любое наказание, какое мне будет отмерено. По моему глубокому убеждению, они мертвы. Все до единого. И тот, кого ты послал за носилками, и Кракс. Мертвы, подобно Паке. Согласен ли ты побиться об заклад со мной?

– Ясное дело, – подтвердил Паук, вновь вынув из-за пазухи иглострел. – Карточку ставлю: прав я. Живы они.

– Нет, твоя карточка мне ни к чему. Я предпочту ответы на три вопроса. Только обещай отвечать честно и полностью. Без обмана, без уверток, без полуправды. А что хотел бы получить от нас ты, буде мы проиграем? Денег у нас – по крайней мере, у меня – нет вовсе.

Паук приостановился, дожидаясь ее.

– Не знаю, сиба… в смысле, майтера. Так ведь оно лучше, а? Хотя вы вроде бы сибами друг дружку зовете, и ничего…

Майтера Мята кивнула.

– Да, среди нас принято обращаться друг к дружке «сиба», сокращая таким образом слово «сибилла», поскольку «майтерой» называют главную из сибилл киновии, в коей мы жительствуем. С тех пор как нас оставила майтера Роза, в нашей киновии, кроме меня, осталась лишь одна сибилла, майтера Мрамор. Она старше меня, и посему главенство перешло к ней. При следующей же встрече я начну называть майтерой ее… если, конечно, майтеру Розу успели похоронить.

– И у вас, значит, тоже, а? Сочувствую, майтера. Идем. Твое Высокопреосвященство, давай-ка встряхнись!

– У Его Высокопреосвященства имеется золотой гаммадион, украшенный самоцветами, – по секрету поведала Пауку майтера Мята. – Возможно, коадъютор не откажется поставить его на кон с нашей стороны. Попробую уговорить его.

Паук отрицательно покачал головой.

– Да я эту цацку и так у него могу забрать, когда захочу.

– Разумеется, можешь, но в таком случае она станет краденой. Да, Сумрачный Тартар, в чьем царстве мы сейчас, вне всяких сомнений, находимся, покровительствует ворам, но я весьма, весьма сомневаюсь, что он одобрит ограбление авгура, а уж прочие боги осудят подобное наверняка. Ну а выиграв гаммадион Его Высокопреосвященства в споре, ты завладеешь им честно, не опасаясь навлечь на себя отмщение свыше.

– Это точно, только ты же не думаешь, что я выиграю.

Майтера Мята в свою очередь покачала головой.

– Нет, не думаю. Не стану тебя обманывать, Паук, я абсолютно, насколько это возможно, не видя их, уверена, что все твои люди мертвы. Примешь спор, тебе придется ответить на мои вопросы – по одному за каждого из погибших.

– Ладно, майтера, расскажу, что захочешь, только звать тебя буду генералиссимой. Спор с мятежной генералиссимой – согласись, дело совсем другое. Можно? Патера же тебя так называет.

– Разумеется. Правду сказать, я и сама предпочту сие обращение.

– Ты полагаешь, я вор. Точно могу сказать, полагаешь: минуту назад как с вором со мной говорила. Да-да, генералиссима, так и есть. Слово-лилия.

– В твоей речи, Паук, немало выражений из «шпанской музыки», а пользуются ею главным образом воры. Да, и еще проститутки, с которыми мне доводилось беседовать, но большинство таковых вовсе не преминут украсть, если это им ничем не грозит.

– Ну так-то почти про каждого сказать можно, – безапелляционно заявил Паук.

– Вполне вероятно… а если так, стоит ли удивляться, что боги не питают к нам большей симпатии?

– Ну так вот: я вовсе не вор. Просто говорю как они, потому что постоянно верчусь среди них. Шпионам, генералиссима, возле людей вроде тебя или той, другой сибиллы, которую ты зовешь майтерой, тереться незачем. К примеру, она не знает ничего, что им надо, смекаешь? Ты – дело другое, но если они к тебе вдруг липнуть начнут, для этого, лохмать его, очень серьезная причина нужна, иначе ты вскоре задумаешься: а с чего это он постоянно рядом?

Сделав паузу, Паук перевел дух.

– Понимаешь, когда отправишься в чужой город, поглядеть, что там да как, и понадобится тебе помощь местных, шесть к одному: вора надо искать. Ну и когда нам свежая кровь нужна, тоже среди них подходящих подыскиваем. Не всегда, но по большей части.

– Понимаю, однако скажи-ка, Паук…

– Да говори уж, не стесняйся.

Майтера Мята тоже перевела дух.

– Ладно. Скажи, а сам ты не был ли в свое время вором? Не из воров ли в ловцы шпионов попал?

Паук осклабился, обнажив в ухмылке кривые, изрядно потемневшие зубы.

– А отчего ты, генералиссима, полагаешь, будто мне можно верить?

– Я неплохо разбираюсь в людях.

– Так я ж совру – недорого возьму.

– Вполне возможно, и, может быть, соврешь столь умело, что я приму ложь за правду. Однако лгать мне на этот счет ты не станешь, особенно здесь и сейчас. Итак, не из бывших ли ты воров? Впрочем, это не мое дело, и, откровенно признаться, одного вора я учила, когда он был мальчишкой, причем до сих пор к нему очень привязана. Зовут его Чистиком.

– Ага, знаю такого, – пробормотал Паук.

– Вот как? Подобного мне в голову не приходило, но, как только ты в этом признался, сделалось ясно: иначе и быть не может. Разумеется, ты должен его знать. Неужели и он… из твоей, как ты выразился, шатии?

– А тебе это – как имбиря под хвост, а? Нет, он не из наших. Чистик работает только сам на себя, да и горяч для нашего ремесла чересчур. А я вором сроду не был. Наоборот, в лягвах служил – веришь, нет?

– Абсолютно, раз уж ты сам в сем признался. Но отчего же ты, позволь полюбопытствовать, оставил службу в страже кальда?

– Неужто ее снова так называют? Стража кальда… это название было в ходу, когда я поступал на службу. Потом поменялось. А меня оттуда вышибли коленом под зад. За что, об этом давай не будем.

– Нет… э-э… ни к чему, – пробормотал Ремора, догнавший обоих и слышавший большую часть разговора. – Только на исповеди, э? Только и… мм… и только на исповеди.

– Хорошо, об этом я спрашивать не стану, – пообещала майтера Мята.

– Лычки содрали, а после вернули, да только на спину. Рубцы и сейчас могу показать. Тогда один олух меня в дело и ввел. Звали его Десмидой. Он-то остыл давно… а я вот уже двадцать два года в Вироне шпионов ловлю. Скольких прищучил или помог прищучить, даже не знаю. Может, три десятка, может, четыре, а может, и больше. А сколько таких, которых мы брать не торопимся, но можем сцапать, когда захотим!.. Я для чего об этом рассказываю – чтоб про ответную ставку тебе объяснить. Я держусь советника Потто, смекаешь? Двадцать два года под ним проработал, а взял он меня к себе, когда у меня не было ни пары долек в кармане, ни хоть рогожки, куда б кости кинуть. Словом, я – его человек и его человеком останусь.

– В таком случае остается надеяться, что условия мира позволят советнику Потто остаться при нынешней должности.

– Ясное дело, – кивнув, согласился Паук. – Ладно, давай подробней о ставках. Во-первых, эти самые три вопроса. Допустим, ты спросишь, кто таковы мои ребята – те, кого ты считаешь своими. Имен я назвать не смогу, смекаешь? Врать тебе, генералиссима, не стану, но промолчу.

– Понимаю и выдавать друзей от тебя не потребую.

– Ладно, а вот чего хочу я. Если ваша сторона победит, ты, оказавшись на воле, не станешь сажать в клоповник меня и мою шатию как шпионов врага… и за то, что тебя здесь держали.

Майтера Мята раскрыла было рот, но Паук поднял кверху ладонь.

– Погодь, это еще не все. Еще ты позволишь нам заниматься все тем же. Служить Вирону, как раньше… а наша служба новым властям понадобится куда сильней, чем ты думаешь. Провернешь такое, обо всех прежних делянах тебе расскажу и архивы представлю.

– Не могу. Если б могла, приняла бы такую ставку с радостью, не колеблясь. Однако такие вещи буду решать не я, а кальд с новым Аюнтамьенто.

– Но… мм… условия. Условия, им… э-э… обозначенные? Касались тебя, генералиссима. Не… э-э… обновленного Аюнтамьенто и не кальда, э?

– Отнюдь. Он имеет в виду нашу сторону. То есть и кальда, и генералиссимо Оозика, и даже тривигантцев. Не так ли, Паук? Свое личное слово я тебе, как уже говорила, дам. Считай, что уже дала – неважно, выиграю или проиграю… однако за кальда и Аюнтамьенто, которого еще не существует, поручиться ни в чем не могу.

– Но сама-то ты, генералиссима, обещаешь? От себя лично?

– Безусловно. И слово уже дала.

Паук ткнул большим пальцем в сторону Реморы.

– Вели ему цацку ту засветить. Пасов крест. На нем поклянись.

– Как пожелаешь. А ты ответишь мне на три вопроса, когда я выиграю? Полностью, без обмана?

– Ясное дело. Хочешь, тоже поклясться могу.

– В таком случае этого не потребуется.

Ремора извлек из-под рубашки гаммадион, и майтера Мята коснулась его ладонью.

– Я, генералиссима Мята, командующая Виронской Ордой, именуемой иногда мятежниками либо силами инсургентов, а также майтера Мята из мантейона на Солнечной улице, сим обещаюсь и клянусь, что, буде мы одержим верх, не стану и даже не попытаюсь наказывать человека, именуемого Пауком, и его подчиненных за сбор разведданных по поручению Аюнтамьенто в нынешнем его составе. Клянусь также пустить в ход любые средства за исключением силы, дабы уберечь их от возможной кары со стороны других, а вдобавок поспособствовать словом и делом оставлению их в прежней службе – иными словами, в контрразведчиках, ибо в сем качестве все они верно служили благополучию нашего города. Клянусь исполнить все это, хоть выиграв спор с Пауком, хоть проиграв.

Закончив, майтера Мята перевела дух.

– Довольно ли тебе этого?

– Вроде должно сойти.

– Да будет сему свидетелем Всевеликий Пас! Да будет сему свидетельницей Змееподобная Эхидна, избравшая меня своим мечом! Да будет сему свидетельницей Блистательная Сцилла, Покровительница сего, Священного Нашего Града, Вирона!

– Пойдет, пойдет, – заверил ее Паук и протянул ей руку. – Ну как, спорим? По рукам?

Оба обменялись церемонным рукопожатием, причем крохотная ладошка майтеры Мяты скрылась в мускулистой, громадной лапище Паука целиком.

– Ладно, уже сейчас могу сказать: я, считай, выиграл. Мы почти пришли. Вон, боковой коридор видишь? – пояснил Паук, указывая вперед. – Сворачиваем туда, а там до старой караулки – от силы пяток шагов. Кабы моих остудили, мы б их уже увидели.

Майтера Мята отрицательно покачала головой.

– Напротив, напротив, как ни хотелось бы мне, чтоб ты оказался прав. Живые, они услышали бы наши голоса и откликнулись.

Еще сотня шагов, и все трое свернули в боковой коридор. Едва миновав поворот, майтера Мята заметила человеческую ступню, торчавшую из проема двери.

– По-видимому, это Кракс, – негромко пробормотала она.

Паук широко развел руки в стороны, преграждая им с Реморой путь.

– Нет, это Гиракс. Я что у шпанцов, что у шкур прежде всего обувку стараюсь приметить. Башмаки о человеке рассказывают куда больше любых других причиндалов. Глянешь, и человечек перед тобой весь как на ладони. И, главное, куча народу об этом знает, но все равно. Работает как часы.

– Паук, а разве тот, другой, человек шел не к Гираксу? Где же он?

– Там, внутри, – хрипло выдохнул Паук. – Только не на виду… скорее всего. Если кто входит, в него ж не стреляют, как только на пороге увидят. Пускай сначала войдет. Так у стрелка две попытки вместо одной, если он вдруг ноги сделать попробует.

С этим он повернулся к Реморе.

– Патера, ты первым. Вытащи крест Паса, чтоб был на виду, а руки подними кверху. Ты – авгур, в ризах, ни ружья, ни других железок у тебя нет. По тебе стрелять не станут. Ну, я так думаю, не станут. Скажи им: у меня тут генералиссима. Пускай нас в покое оставят, не то остужу ее.

Ремора ошеломленно вытаращил глаза.

– Ты же недавно хотел помереть, так? Вот тебе и шанец. Шагай вперед, пока я сам тебя не пристрелил. Они стрелять не будут.

– Они уже знают, что мы здесь, – заметила майтера Мята, – поскольку услышали нас. Если не раньше, то уж сейчас-то услышали наверняка.

Паук, не сводивший глаз с Реморы, даже не взглянул в ее сторону.

– Я… э-э… как угодно, – пролепетал Ремора.

Слегка подавшись назад, он поднял руки и повернулся к проему двери.

– Гаммадион Паса, – напомнила майтера Мята. – Вынь его из-за ворота, пусть они видят.

Если Ремора и услышал ее совет, то оставил его без внимания. Под пристальным взглядом майтеры Мяты он, чуть замешкавшись на пороге, шагнул внутрь.

Выстрела не последовало.

– Здесь обычно солдат держали. В полном сознании, наготове, если вдруг что не так, – хриплым шепотом пояснил Паук. – До стражи еще… советник Потто однажды рассказывал, а он эти подземелья знает, как никто другой.

Умолкнув, оба замерли бок о бок. Из караулки, да и вообще откуда-либо не доносилось ни звука: тишину подземелий нарушало лишь еле слышное дуновение сквозняка.

– Надо было сказать ему, пусть оглядится там, – наконец подал голос Паук. – Хотя он, наверное, этим и занят.

– Пойду за ним, – объявила майтера Мята, шагнув в сторону двери.

– Куда, уд те в рот?! – зарычал Паук, ухватив ее за руку. – Делать будешь что сказано, а я говорю: стоять!

– Твое Высокопреосвященство! – окликнула майтера Мята Ремору. – Твое Высокопреосвященство, что с тобой? Отзовись!

Секунды две-три отзвуки ее голоса скакали гулким эхом меж серых стен, и вскоре майтерой Мятой овладело стойкое ощущение, будто в пределах слышимости, кроме них с Пауком, нет никого живого… но тут в коридор, обогнув мертвеца, вышел Ремора.

– Вода, майтера… генералиссима! – воскликнул он, потрясая толстостенной бутылкой крапчатого стекла. – Вполне… э-э… годящаяся для питья! Чистая, насколько я могу судить о ее… мм… достоинствах.

– А внутри – никого? – прорычал Паук.

– Никого, кроме разве что… э-э… мертвых. Еще двух вдобавок к тому, коего ты можешь… э-э… наблюдать отсюда. Застрелены из пулевых ружей, я… э-э… или же… мм… из одного и того же ружья. Вполне вероятно. Наши… э-э… спутники… вчерашние. И не только. Один из них – тот самый… мм…

– Кракс?

– Э-э… именно. Именно так ты его и… мм… назвал? Аттестовал? Представил.

Подойдя ближе, Ремора подал бутылку майтере Мяте.

– Полагаю, генералиссима, это он обронил. По всему судя… а? Достигнув… мм… апогея жизни. Кое-что пролилось, э?

Майтера Мята, не потрудившись ответить, припала губами к горлышку. Холодная, чистая, свежая, вода оказалась несказанно, неописуемо вкусной. С малых лет усвоившая, что Влагоносица Сцилла, богиня вод – первая среди Семерых, она не сознавала, сколь верно, сколь значимо сие откровение, вплоть до сего момента!