Чопорный, неподвижный, в церемониальной бархатной мантии оттенка крепкого чая, кальд Шелк мысленно честил себя на все корки. Отчего, отчего он не позаботился о креслах… вернее, не распорядился их обеспечить?! Он-то, наивный, полагал (вот сколь прискорбно его невежество, сколь абсолютна его непригодность к навязанному ему посту), что попросту вместе с Кетцалем, Оозиком, Сабой и, разумеется, майтерой Мятой, буде ее удастся отыскать, займет место на этом помосте, затем к помосту подойдут силы, отряженные Тривигантом в помощь Вирону, и дело с концом, однако…

Однако в действительности все вышло совсем иначе. В действительности семидесятипятитысячная орда генералиссимы Сийюф при всей ее дисциплинированности состояла из семидесяти пяти тысяч женщин и мужчин, не говоря уж о тысячах лошадей и одним только Девятерым известно, скольких верблюдов.

Верблюды!

Когда-то Шелк, мальчишка не по годам набожный, считал Сфингу наименее привлекательной из богинь, рыжегривой фурией, скорее львицей, чем женщиной. Теперь же ему сделалось ясно: настоящие львы не имеют с настоящими военными действиями ничего общего, нет; на деле любимцы Разящей Сфинги – лошади, мулы и верблюды, однако он с радостью встретит и первых, и вторых, и третьих (да хоть песчанок, хоть морских свинок, хоть перелетных гусей), лишь бы они, наконец, появились!

Порыв студеного ветра встряхнул, качнул триумфальную арку. Сооруженная наспех, постройка наверняка обрушится, стоит лишь зимнему ветру дунуть самую малость сильнее, и даже без этого может вот-вот развалиться, если бойцы Сийюф не появятся в самом скором времени…

А ведь в толпе, окружившей помост, непременно должен найтись человек, который сможет и, главное, согласится раздобыть кресла! Для начала Шелк решил попросить о кресле для Кетцаля – ведь тот как-никак в преклонных годах и уже без малого час простоял на ногах – а после, в качестве запоздалого соображения, распорядиться насчет кресел для Оозика с Сабой и для себя самого. Еще пять минут, и он сойдет с помоста, изловит за шкирку кого-нибудь из комиссаров и потребует кресла. Да-да, именно… отдаст приказание, и дело с концом.

Ветер снова усилился, и Шелк стиснул зубы. Желтая пыль одарила ветер многими дюжинами зримых тел, демонят, закружившихся в бешеной пляске, помчавшихся вдоль Аламеды. Зеленый бумажный вымпел, сорванный с арки, по-змеиному извиваясь, оседлал ветер и спустя пару секунд исчез из виду на фоне грозной громады рвущегося с чалок воздушного корабля.

«А ведь с воздушного корабля, – подумалось Шелку, – оценить движение сил Сийюф, наверное, вовсе не сложно». Будь в его распоряжении еще день, он мог бы договориться о подаче сигналов: флаге, вывешенном с носовой гондолы, когда авангард войдет в город, или дымовой шашке, зажженной в случае непредвиденной задержки… Тут он, к немалому собственному удивлению, обнаружил, что ничуть не утратил желания подняться на борт тривигантского воздушного корабля, невзирая на ежечасно множащиеся дела и зимний ветер. Подобно Бивню (о! вот кто отыщет кресла или хотя бы ящики!), он жаждал взлететь, воспарить в небо, как летуны.

А летунов в небе сегодня собралось множество… пожалуй, куда больше, чем он когда-либо видел. Вон, из-за воздушного корабля, точно клин аистов, появилась еще целая стая! Что же за город посылает их патрулировать вдоль солнца, по всей его длине? Что проку от этого патрулирования?

Очередной шквал с воем пронесся вдоль Аламеды, встряхнув устало поникшие, потрепанные тополя. Генерал Саба, стоявшая справа, замерла, стиснула челюсти, а сам Шелк съежился, задрожал без стеснения. Мантия Законного Правления всколыхнулась, заплескалась вокруг голеней, точно воды озера Лимна, и развернулась бы за спиной наподобие знамени, если б он не придерживал ее обеими руками. Не один час назад, когда Шелк надевал эту мантию в Хузгадо, ее длинные полы казались гнетуще, едва ли не удушающе теплыми, отчего Шелком тут же овладел жуткий соблазн сменить роскошные, плотные ризы авгура, надетые под нее, на простенькие, дешевые (а посему легкие), да только мастер Меченос с комиссаром Трематодой отговорили. К этому времени подобная одежда должна была насквозь промокнуть от пота, однако не тут-то было: напротив, Шелку отчаянно хотелось хоть чем-нибудь прикрыть голову. Увы, у Сабы имелась форменная фуражка оттенка дорожной пыли, у Оозика – высокий шлем зеленой кожи, а у него – ничего.

Старая широкополая соломенная шляпа, которую он надевал, латая прохудившуюся крышу, пропала – потерялась на вилле Крови, подобно майтере Мяте. Новая широкополая соломенная шляпа, купленная у озера, тоже пропала, оставшись в комнате, из которой утащил Шелка талос. Шапочка патеры Щуки, черная скуфейка, которую патера Щука носил зимой, осталась в обители: после того, как призрак патеры обронил ее на лестничную площадку, Шелк еле-еле отважился к ней прикоснуться.

Ныне все трое мертвы – и Щука, и Кровь, и талос, причем второй с третьим убиты его рукой…

Да появится ли эта Сийюф со своими бойцами вообще?

Шелк оглядел сгустившиеся над воздушным кораблем тучи в поисках проблесков солнца. Умирающий летун шепнул ему: мы теряем контроль. Контроль… Какие же цепи нужны, чтоб обуздать само солнце? Какой нужен руль, чтоб направлять его ход?

Но нет, нет: солнце, вне всяких сомнений, прячется за грозными тучами, да и вообще, достойно ли взрослого человека жаловаться на приход зимы, когда, согласно календарю, зима уж наполовину прошла?

Вскоре наступит весна, если, конечно, зима не окажется столь же затяжной, сколь и предшествовавшее ей лето… а если дожди вновь подведут, ему, Шелку, конец: если новые хлеба засохнут, погибнут, едва взойдя, вместе с ними наверняка погибнет и новый богоданный кальд Вирона. Подумав об этом, Шелк живо представил себе бегство из города на быстроногих конях, вдвоем с Гиацинт, но, увы, Гиацинт пропала бесследно, как и майтера Мята, а о конях он знал лишь одно – что их можно, не опасаясь допустить промах, приносить в жертву Пасу… хотя Пас мертв.

Может, и Гиацинт уже нет в живых?

Шелк вновь задрожал…

И тут где-то вдали грянул оркестр. Слабому, едва различимому для уха, однако звонкому, бравурному пению труб вторил грохот множества конских копыт.

Кто-то – возможно, Оозик – ахнул от облегчения. Шелк невольно расплылся в улыбке, радуясь тому, что не только он поддался унынию и нетерпению.

– Я могу опознать наши подразделения по мере их приближения и, если угодно, коротко рассказать тебе об истории каждого, – негромко предложила стоявшая справа Саба.

– Да, – кивнул Шелк, – будь добра, генерал. Ты меня очень обяжешь.

Еще Шелку страшно захотелось расспросить ее о летунах – ведь Саба, командующая воздушным кораблем, вполне могла знать что-либо интересное, а то и важное. Увы, от этого пришлось воздержаться: в данный момент проявлять любопытство к чему-либо, кроме военной мощи Тривиганта, было бы верхом дурного тона.

Слева от помоста возникло смуглое личико юной девушки (после некоторых колебаний Шелк узнал в ней возлюбленную Бивня, Крапиву).

– Не хочешь ли присесть, Твое Высокомудрие? – громко, так что ее услышал и Шелк, спросила она. – Тут человек один складные табуреты внаймы сдает.

Кетцаль просиял.

– Как ты заботлива, дочь моя! Нет, у меня имеется посох, а посему я, так сказать, обеспечен лучше остальных.

(Тут он слегка погрешил против истины: Оозик, утвердив перед собою тяжелый меч, тоже опирался на него, словно на трость.)

– А вот патере кальду посчастливилось куда меньше, – продолжил Кетцаль. – Патера кальд, не желаешь ли, чтоб эта заботливая девочка взяла для тебя внаймы табурет?

Разумеется, сесть, в то время как Пролокутор стоит, Шелк не смог бы ни под каким видом.

– От всего сердца благодарю тебя, Крапива, но – нет. В этом нет надобности.

– А я как раз передумал, – вновь повернувшись к Крапиве, объявил Кетцаль. – Один табурет мне не нужен, но два будут очень кстати. Один для меня, другой для патеры кальда. Хватит твоих капиталов на два?

– Хватит! – заверила его Крапива и скрылась в толпе.

– Вам, мужчинам, недостает женской выносливости, – пробормотала Саба у правого уха Шелка. – Конечно, стыдиться тут нечего, биология есть биология, однако поэтому из нас и выходят лучшие штурмовики.

Щеки Шелка словно огнем обожгло: Кетцаль, судя по еле заметной перемене позы, также расслышал ее замечание и теперь ждал, что Шелк на это ответит.

А что ответил бы ей сам Кетцаль? Безусловно, реплика Сабы граничит с непростительным высокомерием, а подобное высокомерие беспристрастные боги карают по справедливости – по крайней мере, так учили в схоле, и, поразмыслив, Шелк рассудил, что это, пожалуй, одна из немногих бесспорных истин, почерпнутых им от наставников.

– Ты, как всегда, совершенно права, генерал, – с улыбкой ответил он. – Любой наблюдатель отметит, что женщины способны вынести гораздо больше, чем мужчины, причем с куда большим мужеством.

– У нашего кальда сломана лодыжка, – проворчал стоявший справа от Сабы Оозик. – Разве ты не заметила, как он хромает?

– Э-э… да… – В голосе Сабы прозвучало непритворное раскаяние. – Вот это у меня, признаться, вылетело из головы. Прошу, прими мои самые искренние извинения.

– Тебе вовсе не в чем виниться, генерал: ведь это – бесспорный факт. Пожалуй, Сфинга и Сцилла вправе просить извинения за факты, но смертная?..

– И все же я… о, вот они!

В проеме арки показались первые всадницы, рослые девушки на разгоряченных конях. У каждой имелась тонкая пика, а чуть ниже наконечников пик развевались желтые вымпелы.

– «Спутницы», – негромко пояснила Саба Шелку. – Гвардейская кавалерия. Все до единой – дочери знатных семейств и, в дополнение к обычной службе, обеспечивают охрану рани.

– Я совершенно не разбираюсь в подобных материях, – склонив к ней голову, признался Шелк, – но разве пулевые ружья не… действеннее пик?

– Еще минута, и ты разглядишь их лучше. Ружья у них в ольстрах, слева от седел, а пики незаменимы в атаке: как выстрелить из пулевого ружья над самым ухом коня, не напугав его?

Шелк понимающе кивнул, однако невольно задумался: согласно полученным донесениям, майтера Мята и ее добровольцы, устремившись в атаку на пневмоглиссеры посреди Решетчатой, палили из иглострелов на полном скаку. Возможно, относительно негромкий хлопок иглострела коню, в отличие от грохота пулевого ружья, нипочем? Лично ему казалось, что даже крохотный иглострел наподобие иглострела Гиацинт, вместимостью в пятьдесят либо сотню зарядов, намного превосходит пику в бою.

Выскользнувшая из толпы Крапива подняла над головой пару сложенных табуретов с холщовыми сиденьями. Один из них принял Кетцаль, другой же Крапива, подойдя к передней части помоста, подала Шелку.

Шелк, в свою очередь, протянул табурет Сабе.

– Прошу, генерал. Присядь, сделай одолжение.

– Ни под каким видом!

– Если угодно, мы можем сидеть по очереди, – не уступал Шелк. – Отдохни немного, а после вернешь его мне.

Но Саба решительно покачала головой, и тогда Шелк опустил оставшийся невостребованным табурет на помост, между ними.

Ехавшие по три в ряд Спутницы пристально вглядывались в толпу. Прикинув на глаз их число, Шелк пришел к выводу, что всадниц в колонне не больше двух сотен. Штурмовики, ехавшие за ними следом, не имели при себе пик и не могли похвастать ни столь же равным ростом, ни великолепной статью коней, однако ехали по десять в ряд, возглавляемые офицером в пропыленном плаще верхом на прекраснейшем из всех скакунов, каких Шелку случалось видеть.

– Генералиссима Сийюф, – вполголоса пробормотала Саба. – В родстве с самой рани и по отцовской, и по материнской линии.

– Ваша верховная военачальница?

– Да, – кивнув, подтвердила Саба, – и гениальный стратег.

Приглядевшись к ястребиному профилю генералиссимы, Шелк решил, что это вполне может оказаться правдой в достаточной мере, чтобы считать Сийюф ценной союзницей: гений или же нет, генералиссима произвела на него впечатление особы решительной и притом недюжинного ума. Что сообщили ей о нем, что она сейчас думает о злосчастном, во всем сомневающемся юном правителе чужого города – оставалось только гадать. Смутившийся Шелк едва не запустил пятерню в растрепанные волосы, как непременно сделал бы, беседуя с Кетцалем, и на мгновение встретился с генералиссимой взглядом.

Тут Саба вытянулась в струнку, салютуя Сийюф, а та небрежно отсалютовала в ответ; затем, согласно утвержденному в тартлицу протоколу, генералиссиму приветствовал салютом Оозик. Безукоризненно вымуштрованные девушки, шеренгами ехавшие следом за генералиссимой, обнажили сабли, взяли на караул, приняли равнение направо, словно не замечая ни пылевых смерчей, ни жгуче студеного ветра.

– Генералиссима Сийюф следует во главе собственного полка. Восемнадцати лет она в чине бревет-лейтенанта начинала в нем службу, а ныне он всем известен как Личный Ее Превосходительства Легкий кавалерийский…

Внезапно осекшись, Саба умолкла.

– Да? – неудержимо дрожа от холода, подбодрил ее Шелк.

– Отчего горожане не приветствуют ее ликованием, кальд? Где же аплодисменты, где крики «ура»? Генералиссима останется недовольна.

– Вероятно, они опасаются напугать лошадей, – нашелся с ответом Шелк.

Ребячество, что и говорить… однако минуту, а то и больше, он весьма, весьма гордился собой.

Всерьез угрожавшая оказаться бесконечной вереница конных штурмовиков Личного Ее Превосходительства Легкого кавалерийского полка завершилась широкой брешью. Далее следовал желто-коричнево-красный флаг Тривиганта в руках конного офицера, сопровождаемой почетным караулом, очевидно, набранным из Спутниц, а за знаменем – оркестр, игравший тот самый бравурный марш, звуки коего послужили предвестниками приближения войска рани. Маршировавшие с безукоризненной, достойной картинки из наставления по строевой подготовке, слаженностью музыканты все как один оказались мужчинами, причем сплошь бородатыми. При виде их приветственные возгласы зрителей зазвучали значительно громче.

– Великолепно идут, – в надежде восстановить дружеские отношения заметил Шелк, повернувшись к Сабе. – Маршируют просто мастерски, и музыка их нашим людям, похоже, пришлась по сердцу.

– Я – старая боевая лошадь, кальд.

– Понимаю, – рискнул согласиться Шелк, втайне гадая, когда и с кем ей доводилось биться и как именно генералиссима Сийюф проявила в этих боях свой стратегический гений.

– Ваш народ приветствует их, потому что они – мужчины. Вы думаете, будто мужчин у нас держат в погребе, на цепи, однако большая часть наших вспомогательных подразделений укомплектована ими.

– Причем они носят бороды, – заметил Шелк (уж тут он явно не рисковал ничем).

– Именно. Вы бороды бреете, чтоб больше походить на женщин. Не стану порицать вас за это: сама бы на вашем месте поступала в точности так же, но у нас дома, на родине, мужчинам брить бороды запрещено. Желающие вправе подравнивать их ножницами, а во вспомогательных частях это вменено всем в обязанность, однако бриться либо выщипывать волосы нельзя.

Шелк, не сдержавшись, поморщился и тут же спохватился, но было поздно. Оставалось только надеяться, что Саба ничего не заметила.

– Им и ножницами-то пользоваться позволили всего лет двадцать назад, – продолжала Саба, – а в мои лейтенантские годы даже ножниц не позволялось. Сколько же их расхаживало с бородой чуть ли не по колено! Пришлось дать им позволение заправлять бороды за пояс, и то некоторые возмущались: что, дескать, еще за вольности! Суть в том, что бородатому мужику горло перерезать намного проще. Хватаешь, голову вверх рывком…

– Понимаю, – пробормотал Шелк и мысленно отменил только сию минуту принятое решение отпустить бороду.

– А это Личные Драгуны принцессы Шилах. Отметь, как…

– Не с тем, чтоб затеять спор, генерал, – вмешался Оозик, – но сомневаюсь, что такое удается проделать в действительности. Если и да, наверняка лишь изредка: мужчины ведь гораздо сильнее женщин.

Саба кивнула в сторону ехавших мимо всадниц.

– Лошади тоже сильнее женщин, генералиссимо.

Шелк хмыкнул.

– Ты мне не веришь, кальд? – полюбопытствовала Саба, сдерживая улыбку. – Клянусь, в нашем городе это так. Мы разводим боевых скакунов с тех пор, как Пас уложил в кладку первый кирпич, и наши лошади действительно гораздо сильнее женщин, а также…

– Гораздо разумней мужчин, – закончил за нее Шелк. – Ни секунды не сомневаюсь.

– Кто? – раздался позади новый, незнакомый голос. – Хотя, по-моему, все, кто угодно.

Обернувшись, Шелк узнал в говорящей поднявшуюся на помост генералиссиму Сийюф.

– Вот и ты, – откликнулся он, протянув ей руку. – Наконец-то! А я боялся, что ты задержишься. Приветствовать тебя для меня великая честь и великая радость. Добро пожаловать в Вирон. Я – кальд Шелк.

Сийюф ответила на рукопожатие скованно, без тени улыбки. Ладонь ее оказалась жесткой, сухой, далеко не столь сильной, как он ожидал.

– Я также очень, очень рада взглянуть своими глазами на шумный, полный жизни Вирон, кальд Шелк. Большая часть моей жизни прошла на юге. Еще неделю назад ваш город был для меня лишь названием на штабных картах. Знаю, парад мой не удался. На марше не до муштры… как и в бою.

В ответ Шелк заверил ее, что чрезвычайно впечатлен увиденным, а после представил ей Кетцаля с Оозиком.

– После моих бойцов полюбуемся твоими, – сказала Сийюф последнему. – Мы миновали их, дожидавшихся очереди. Ах, для меня приготовлен табурет! Благодарю, кальд.

С этим она уселась между Шелком и Сабой.

– Как это кстати! Я с трех утра на ногах, а с пяти – в седле. Двух коней уездила до полусмерти… да и сейчас свежий не помешает.

– Тем любезнее с твоей стороны присоединиться к нам сразу же после марша, – заметил Шелк, ничуть не кривя душой. – Все мы слышали о тебе множество лестного, и нам не терпелось познакомиться с тобой лично.

– Я шла сюда не ради тебя, кальд Шелк, – отвечала Сийюф, не сводя глаз с собственных штурмовиков. – Шла я сюда ради себя самой. Вскоре нам с тобой предстоит сражаться, не так ли? И не означает ли это, что сражаться нам предстоит друг с другом?

– Вовсе нет. Ты совершенно права. Нам с тобой предстоит сражаться с Аюнтамьенто, если нас к тому вынудят. Я предпочел бы обойтись без кровопролития.

– Я тоже. В обоих смыслах.

Сдвинув фуражку на лоб, Сийюф укрыла колени стареньким полосатым плащом.

Разговор на время утих. Шелк делал вид, будто любуется парадом – колоннами следовавшей за кавалерией пехоты, весьма привлекательных девушек, салютовавших стоявшим на помосте пулевыми ружьями, вертикально поднятыми к левому плечу. Строгостью и четкостью их поступь напоминала пляску сибилл во время жертвоприношения.

Однако Шелк по большей части присматривался к Сийюф, задним числом обдумывая состоявшийся разговор. Фуражка ее оказалась чистой, ладно скроенной, но отнюдь не блистала новизной; плащ был откровенно грязен: вне всяких сомнений, меняя коней, о перемене одежды она не заботилась; слегка потертые сапоги украшали шпоры, причем (это Шелк обнаружил, рискнув украдкой бросить взгляд на ноги Сабы) значительно больше, длинней, чем у подчиненной.

Вдобавок она без колебаний заняла пустующий табурет… Подумав об этом, Шелк попытался представить себя на месте одной из девушек, с каменными лицами марширующих мимо. Не стыдятся ли они своей генералиссимы? Не считают ли ее слабой?

А что подумал бы он, если б каким-то чудом сделался штурмовиком из орды Сийюф? Всесторонне обсудив сию мысль с самим собой, Шелк решил, что стыдиться не стал бы. Сидеть, когда все остальные стоят – один из вернейших признаков высоты положения, а одежда ее наглядно свидетельствует, что она никому ни в чем не обязана отдавать отчета, что ни мучитель-сержант, ни надутый, крикливый полковник не посмеет сунуться к ней с нагоняем. В воображении Шелк взлетел с помоста к гондоле воздушного корабля, оглядел парад с высоты. Вот он, помост, на помосте – всевозможные высшие лица Вирона и Тривиганта. Кто из них главный? Кому подчиняются остальные?

Вне всяких сомнений, главная здесь Сийюф, сидящая в центре, тогда как по левую руку от нее стоят Кетцаль с самим Шелком, а по правую Саба с Оозиком – иными словами, власти гражданские, светская и духовная, с одной стороны, и власти военные, виронская и тривигантская, с другой. То же самое впечатление создастся и у виронских штурмовиков, когда те, в свою очередь, пойдут маршем мимо помоста…

Сийюф плотнее закуталась в плащ.

– У вас, на севере, всегда такой холод?

– Нет, – заверил ее Шелк. – К примеру, в этом году лето у нас выдалось необычайно затяжным и весьма, весьма жарким.

– Жаль, что мы прибыли в твой город лишь по его завершении, кальд. Когда я была маленькой, наставники в один голос твердили: север изрядно холоден. Писать так в экзаменационных работах я, конечно, привыкла, однако сама в это не верила и сейчас не могу понять почему? Зачем так устроено?

– Представления не имею, – признался Шелк. – Мне втолковывали то же, что и тебе, и, кажется, я никогда даже не думал в чем-либо сомневаться. Откровенно говоря, я принимал на веру почти все, чему бы меня ни учили, включая множество вещей, которые следовало подвергать сомнению.

Сийюф, не поднимая глаз, указала в небо.

– Вот, скажем, солнце. Начинается на востоке, заканчивается на западе. Но я-то знаю: это лишь потому, что у нас принято так говорить. Возможно, у вас, виронцев, говорится иначе, однако солнце тянется либо от Восточного полюса к Западному, либо от Западного к Восточному. День, наступающий здесь, в Вироне, вскоре становится днем тривигантским, верно?

– Да, – подтвердил Шелк, – разумеется.

– Тогда каким же манером вы делаете свои дни настолько холодными, а?

Саба расхохоталась. Секунду спустя ее смех подхватили и Шелк с Оозиком.

Кетцаль, словно ничего не слыша, задумчиво взирал на шеренги проходящих мимо помоста девушек из-под полуопущенных век. Искоса приглядевшись к нему, Шелк почувствовал странную тоску, влечение, коего не испытывал сам, и, озадаченный, призадумался, но вскоре вспомнил, что, по словам Сабы, в ее родном городе не приносят жертвы богам. Наверняка и Капитул там совсем не таков (весьма возможно, даже зовется иначе), а в таком случае каждую из марширующих вполне можно обратить в свою, виронскую веру – кого же не привлекут более пышные богослужения? Еще бы Кетцалю не приглядываться к потенциальным неофитам с этакой алчностью! Изменить к лучшему религиозные воззрения хотя бы нескольких – выдающееся свершение, достойное окончание долгой славной карьеры, тем более что их многие тысячи, и подавляющее большинство совсем молоды, а значит, податливы, в отличие, к примеру, от той же Сабы…

– Что скажешь, генералиссимо? – словно подстегнутая сим сравнением, заговорила Саба. – Девчата – как на подбор?

Оозик торжественно объявил, что парад произвел на него самое благоприятное впечатление.

– А сколько им лет? – неожиданно для себя самого (ведь говорить он вовсе не собирался) полюбопытствовал Шелк.

– На службу берем с семнадцати, – ответила Саба. – Затем год обучения, а после – зачисление в штат той или иной части, где им и предстоит отслужить положенные четыре года.

– То есть служба в штурмовиках для них обязательна? А если кто-либо не захочет служить?

Саба указала пальцем на одну из шеренг.

– Видишь вон ту, большеногую? И вон ту, рослую, с лычкой на рукаве?

– В конце ряда? Да, вижу.

– И вон на ту толстую коротышку тоже взгляни, – добавила Саба, указав еще на одну девушку. – Ни одной из них не хотелось.

– Понятно… удивительно, что ты так хорошо знаешь всех их, генерал. Быть может, эта группа – часть команды воздушного корабля?

– Нет, кальд, – ответила Саба с затаенной улыбкой, примеченной Шелком уже не впервые, взглянув на него через голову Сийюф. – В такую погодку на борту нужны все до единой. Этих трех я выбрала чисто случайно, однако ничуть не ошиблась. Кому же охота служить в штурмовиках?

Взглянув на Оозика, Шелк обнаружил, что тот в недоумении взирает на него: в Вироне штурмовиков набирали из добровольцев.

Еще оркестр, за ним – сотни неоседланных лошадей под присмотром всадников-мужчин…

– Ремонт, – пояснила Саба при виде недоумения на лице Шелка. – Если под штурмовиком убивают коня, ей приходится биться пешей, если под рукой не найдется ремонтного.

Сийюф взглянула на него.

– Разве у ваших кавалеристов нет ремонтных лошадей?

Жесткий, немигающий, взгляд генералиссимы обескураживал не на шутку.

– У нас, – поспешил вмешаться Оозик, – принято иметь по две лошади на каждого конного штурмовика. Штурмовик обязан обеспечивать им уход и ездить на них поочередно, если только какая-либо не захромает. В мирное время обычно ездят день на одной, день на другой.

– А ты, генералиссимо? Сам ты служил в кавалерии? Был ли… у нас говорится «кавалеристка», но вы, видимо, выражаетесь иначе. Наверное, «кавалер»… нет, «кавалерист»?

Оозик слегка склонил голову.

– Совершенно верно, генералиссима. Нет, в кавалерийских частях я, как и большинство наших офицеров, не служил. Кавалерии у нас всего по роте на бригаду, хотя во Второй на данный момент две. В кавалерии служит мой сын.

Сийюф впервые на памяти Шелка улыбнулась. При виде ее улыбки Шелк без труда смог представить себе, как ее подчиненные рискуют жизнью, только бы заслужить этакий знак одобрения.

– Надеюсь, мне выпадет случай с ним познакомиться… допустим, завтра, или еще днем позже. Интересно было бы побеседовать с ним о лошадях.

– Он почтет это за честь, генералиссима. К несчастью, в данный момент сын нездоров.

– Вот как? – Сийюф устремила взгляд на колонны, оживление в ее голосе сменилось равнодушием. – Прискорбно… как жаль, что здесь приходится драться мальчишкам!

За табуном лошадей под арку вошли впряженные в пушку мулы.

– Я думал, это будут верблюды, – заметил Шелк.

– Лошади и верблюды не терпят друг друга, – рассеянно откликнулась Сийюф. – Их лучше держать раздельно. Мулы куда более…

Запнувшись, она в задумчивости щелкнула пальцами.

– Уживчивы, – подсказала Саба. – Не брезгуют верблюдами, в отличие от большинства лошадей.

– Неужели на каждое из этих тяжелых орудий их вправду требуется целых восемь?

– Здесь, на улице, мощенной тесаным камнем? Нет. Однако в наших пустынях, на бездорожье, порой нужно намного больше. Тогда одному из орудий приходится ждать, одолжив упряжку другому. Я сама видела, как шестнадцати мулам не удалось вытащить из грязи одну-единственную гаубицу… правда, не в этом походе, иначе мы бы сюда еще не дошли.

– Разве ты не заметил смешанных орудийных расчетов, кальд? – полюбопытствовала Саба. – Я уже приготовилась к расспросам о них.

– Просто я привык к работе с женщинами, генерал, прежде чем стал кальдом, – объяснил Шелк. – В мантейоне, с майтерой Мрамор и майтерой Мятой… а также с майтерой Розой, пока она не оставила нас. Ваши смешанные расчеты мне кажутся куда обычнее, чем… – Запнувшись, он призадумался в поисках наиболее безобидного выражения и смущенно закончил: – Чем наоборот, из одних только женщин или мужчин.

– Мужчины правят мулами и подносят снаряды. Это им удается немногим хуже, чем женщинам. Женщины наводят орудия и ведут огонь.

– А где же генералиссима Мята? – спохватилась Сийюф. – Не ее ли ты только что назвал… матерью Мятой? Или это две разные женщины, носящие одно имя?

– Нет, это одна и та же особа. Не только генералиссима, но и сибилла – совсем как я, авгур и в то же время кальд.

Соблазн добавить, что первое занятие он надеется вскоре оставить, Шелк с грехом пополам одолел.

– Возможно, она возглавит свою колонну?

– Боюсь, нет…

На этом Шелк снова запнулся. Пожалуй, тут к случаю лучше всего подошла бы наглая ложь, но врать отчаянно не хотелось.

– Мы до сих пор бьемся с врагом, генералиссима.

Если Сийюф и заподозрила неладное, то нисколько не переменилась в лице.

– Весьма сожалею, что не увижусь с ней. Ну а сейчас ты увидишь верблюдов.

Видевший верблюдов только по одному либо в небольших караванах из дюжины, максимум двух, Шелк даже представить себе не мог, что в круговороте их так много – не сотни, но тысячи, неисчислимые табуны верблюдов, связанных вереницами по тридцать, а то и более, и каждую ведет за собой один-единственный погонщик верхом на рослом, статном головном верблюде. Длинномордые (тут Шелку невольно вспомнилось лицо Реморы), на ходу верблюды то и дело пофыркивали, надменно взирая на все вокруг.

– Везут они в основном провиант, – объяснила Саба, – а также овес с ячменем на корм лошадям и мулам. Сейчас их груз невелик.

Вот он, один из самых щекотливых вопросов!

– Видите ли, – заговорил Шелк, старательно лавируя среди множества ловчих ям, – запасы пищи в Вироне крайне скудны. Мы рады вам и всеми силами постараемся обеспечить провизией вас и ваши войска, однако урожай в этом году выдался крайне скверным, а крестьяне из-за войны в городе прячут запасы съестного…

– О ваших трудностях нам известно, – откликнулись фуражка оттенка дорожной пыли и сгорбленные плечи Сийюф. – Вскоре мы разошлем по окрестностям отряды фуражиров.

– Благодарю тебя, – пробормотал Шелк. – Весьма любезно с твоей стороны…

Оозик в изумлении уставился на него.

– Да, кстати о провизии, – поспешно продолжил Шелк. – Сегодня вечером я собираюсь устроить небольшой, неофициальный ужин во Дворце Кальда. – (Назвать Дворец Кальда своим у него не повернулся язык). – Все вы приглашены, и, смею надеяться, все сможете принять приглашение. Правда, собственной кухни у нас еще нет, но я заказал ужин у Горностая. Кухня у Горностая лучшая… или, по крайней мере, слывет лучшей в городе.

– Я должна буду взять с собой одну из штабных офицеров, – предупредила Сийюф, повернувшись к нему лицом. – Таково требование наших обычаев. Ты не возражаешь?

– Разумеется, нет. Я буду весьма рад ее видеть.

– Тогда я буду. И Саба тоже, если угодно.

– Рад буду видеть за ужином и ее, – заверил Сийюф Шелк.

Саба неохотно кивнула.

– Можешь рассчитывать на меня, кальд, – ответил Оозик.

– Благодарю. А ты, Твое Высокомудрие?

Кетцаль, прибегнув к помощи посоха, поднялся на ноги.

– У меня нет запасов съестного, патера кальд. Если не ошибаюсь, разговор пойдет именно о них?

– Естественно, это мы тоже обсудим, наряду со многими другими вопросами. Запасы запасами, однако Твое Высокомудрие опытен и прозорлив, и, может статься, то и другое для нас окажется гораздо ценнее провизии.

– Тогда я тоже буду. Возможно, даже сумею кое-что предложить.