Спустя три весьма хлопотных дня после того, как генерал Саба уронила под ноги кофейную чашку, зеленщик по имени Мозг, отвлекшись от предвкушения парада, ради которого рынок закрывался раньше обычного, уставился на пророка, устало бредущего к его лавочке, во все глаза.

– Чистик? – удивился он, одергивая заляпанный фруктовым соком передник. – Ты же Чистик, так?

– Ну Чистик.

Укрывшись от ветра, пророк оперся о заваленный апельсинами стол.

– И, говорят, новому кальду друг?

Чистик со скрипом почесал щетинистый подбородок.

– Наверное. Ну мне он по нраву, и барана, когда Киприда явилась, привел в дар я. Ну а по нраву ли я ему, даже не знаю. Если нет, я на него не в обиде.

Мозг утер нос рукавом.

– И еще друг генералиссимы Мяты?

– Ей сейчас все друзья, кого ни послушай.

– Мне Склеродерма рассказывала. Мясникова жена. Знаешь ее?

Чистик отрицательно покачал головой.

– Ну а она тебя знает и говорит, что ты нередко в мантейон к Шелку захаживал… ну в тот, на Солнечной.

– Ага. Где он, я знаю.

– А еще она говорит, ты у них в садике при мантейоне сидел, разговаривал с ней. То есть с генералиссимой Мятой. Апельсинчика хочешь?

– Еще бы. Только денег у меня нет. Какие есть, те тратить нельзя.

– Ничего, бери. Угостись. Погодь минутку, пакет тебе сооружу.

Мозг поспешил в заднюю часть лавочки, а Чистик, пользуясь случаем, сунул в карман персик.

– Ну а теперь ты вроде как ходишь по городу, толкуешь о Замысле Паса. Может, бананов возьмешь? Настоящие, прямо из Урбса.

– Не надо, – ответил Чистик, взглянув на цену.

– Бесплатно! С тебя ничего не возьму.

Чистик, расправив плечи, наполнил воздухом бочкоподобную грудь.

– Ага, знаю. Потому и не надо. Слушай сюда. Украсть я твои бананы украл бы, смекаешь? Слово-лилия. Или силой бы отнял, да еще в ящике с наличностью пошуровал, потому как кто я есть такой? Козырный вор, а Тартару для одной нашей задумки карточки нужны. Много. А вот в подарок я бананов от тебя не возьму. Не по-людски это выйдет: слишком уж дорого они тебе обошлись.

– Так ведь…

– Поддувало прикрой.

Чистик принялся очищать апельсин, раздирая яркую кожуру на фестончики сильными, изрядно испачканными пальцами.

– Меня там, в Орилье, бабенка ждет, моим заботам порученная. Проголодалась, а голодной сидеть, как я, не привыкши. Сунешь в этот пакет апельсины и, может, пару картошек – спасибо тебе скажу и отнесу ей. Только чтоб без бананов, ясно? И гельтух вначале сруби с тех, кто покупать пришел. Закончишь дела, тогда и возьму у тебя пакет, если к тому времени не раздумаешь с ним расставаться.

– Это Пророк Чистик, – шепнул Мозг обступившей лавчонку толпе. – Дюжину желтых яблок, сударыня? И капусты два кочана? Сей момент! Все свеженькое и, заметь, почти даром!

– Погоди, вот мой мальчишка вернется, я тебя к Балабану сведу, – сказал он Чистику спустя еще пару минут. – К супружнику Склеродермы. Уверен, он тебе ломтик-другой мясца к картошке прибавит.

В Орилье Чистика дожидались две сотни человек, если не больше, да еще сотня шла за ним следом.

– Ты устал, Чистик. Устал и замерз, мой ноктолат, – шепнул ему Тартар.

– Слово-лилия, о Грозный Тартар.

– И посему склонен проявлять нетерпение.

– Кто, я? Вот уж нет. Не я, что ли, подстреленный, смирно лежал на крыше да мерз, пока меня искали с собаками?

– Учти, на сей раз добыча много, много крупнее.

Протолкавшись сквозь толпу ожидавших, Чистик остановился у дверей заколоченной досками лавки, к которой и направлялся, и бросил под ноги принесенные с собою мешки.

– Слушайте сюда, шпанюки. Все слушайте.

Толпа притихла.

– Не знаю, что вам тут надо, зато прекрасно знаю, что надо мне. А надо мне оставить все это девахе, ждущей внутри. Она голодная, и кое-кто из рыночных кое-что ей послал. Ну? Хотели вы меня увидеть – считай, увидели. Хотели послушать – считай, послушали. Если еще чего надо, погодите, отдам я ей все это, тогда и поговорим.

– Жертву! Жертву богам принеси! Просим! – выкрикнул кто-то в толпе.

– Да вы трёхнулись все? Я ж не авгур.

Отвернувшись, Чистик забарабанил в рассохшуюся дверь.

– Молот! Эй, Молот, ты там не помер?

Дверь распахнулась. При виде громадного солдата на пороге толпа вмиг умолкла.

– Он не из ихних, не из аюнтомьентовских! – поспешно заорал Чистик. – Он, как и я, для божьего дела старается, только когда мы шли сюда…

Старания вспомнить, когда они шли сюда, не привели ни к чему. Как Молот высвободился из-под многотонной груды крылокаменного щебня, Чистик помнил яснее ясного, а вот день недели забылся начисто, хоть ты тресни.

– Короче, когда Аламбрера сдалась. Пока мы шли сюда, штурмовики, олухи этакие, палили в него почем зря, вот мы и рассудили, что ему лучше бы схорониться до времени, от греха подальше.

– Спроси, не здесь ли патера, – прошипел Молот сзади.

Казалось, с Чистиком решила посекретничать грозовая туча.

– Патера Наковальня! – заорал Чистик. – Мы ищем одного тут вправду святого авгура по имени патера Наковальня! Кто-то о жертвоприношении заикался, так вот! Патера Наковальня, ты здесь?

– Да не, не, ты сам! Сам орудуй! – выкрикнули из задних рядов.

– Там у тебя что? Еда? – в нетерпении спросила Гиацинт из-за спины Молота. – Давай сюда.

– Скажи, что согласен. Что принесешь жертву сам, – шепнул Тартар, каким-то чудом перекрыв гомон толпы.

Чистик так удивился, что невольно оглянулся на бога.

– Куда ж мне, лохмать его… то есть ладно, о Грозный Тартар. Ладно. Козырно. Как скажешь.

Передав Молоту оба мешка, он поднес к губам сложенные рупором ладони.

– Ладно, пес с вами! Принесу жертву сам!

– Когда?!

Четверо в передних рядах подняли над головами перепуганного до полусмерти, жалобно блеющего (пусть блеяния и было не расслышать) козленка бурой масти.

– Немедля, Чистик. Немедля, мой ноктолат.

– Немедля! – во весь голос повторил Чистик.

– Вот ты говоришь, для божьего дела стараешься… а бог-то к нам явится? – осведомился тощий как смерть человек в некогда дорогом, шикарном плаще и шляпе.

Чистик подождал подтверждения, однако незрячий бог рядом с ним не проронил ни слова.

– Да, бог-то явится?! – подхватили вопрос остальные.

– Сами-то как думаете? – кинул толпе подначку Чистик.

Вокруг тут же вспыхнула сотня споров.

– А где жертву приносить будем? – полюбопытствовала Гиацинт из-за широкой, массивной зеленой спины Молота.

– Я думал, ты там едой занята.

– Так и есть, – пророкотал Молот. – Я слышу.

Шум нарастал: с полсотни мужчин и около дюжины на редкость громогласных женщин загалдели, заорали наперебой, каждый о чем-то своем.

– Грозный Тартар, – пробормотал Чистик, – ты уж лучше подсказывай, что говорить, а то так и до беды недалеко.

– Я же все объяснил, Чистик. Все объяснил, мой ноктолат. Ты должен принести жертву – ну, скажем, мне, или любому другому богу, какому захочешь.

Чистик повернулся к Молоту.

– Освободи дверь. Надо сказать кое-что вам обоим, а через твое плечо я с ней говорить не собираюсь.

Стоило солдату шагнуть наружу, толпа вновь в испуге притихла. Показавшаяся в дверном проеме Гиацинт проглотила разжеванное и вытерла ладони о перепачканное платье.

– Кажется, это был нектарин… и, кажется, я его с косточкой проглотила. Чтоб выплевывала, не припомню. Может, разгрызла, сама не заметив?.. Ох, Фелкс, хорошо-то как!

– Короче, займись всей этой дребеденью, – велел ей Чистик, – а мне на Солнечную топать надо.

– Я с тобой!

Чистик отрицательно покачал головой.

– Я, понимаешь, не авгур…

– Солдата и женщину возьми с собой, – шепнул ему Тартар.

– Но мне ж с жертвоприношением надо разобраться. Вот и Сцилла-Испепелительница от меня того же хотела. Вроде бы клонила к тому, чтоб я Ельца в дар ей поднес.

– Мне нужен плащ теплый, ванна, лицо привести в порядок… и не смей меня бить! Ударишь еще раз, я тогда… я тогда…

– Пойдешь ты с нами, пойдешь, ясно? – оборвал ее Чистик. – Идем прямо сейчас.

С этими словами он решительно шагнул в толпу.

– Слушать сюда! Поддувала захлопните, олухи! Меня слушайте!

Молот выпалил в воздух из пулевого ружья.

– Не явится к нам никакой бог! Хотите, чтоб я жертву принес, пойдем сейчас на Солнечную и обтяпаем все, как положено, только бога не ждите! Все равно вам, шпане подзаборной, его не увидеть, – добавил Чистик вполголоса.

Тем не менее толпа двинулась вдоль узкой улочки следом за ним, страшась его куда сильней, чем грозного солдата, шагавшего рядом с Чистиком, ни на миг не отпуская руки дрожащей, растрепанной девушки в платье алого шелка.

Взойдя на крыльцо мантейона Шелка, Чистик вновь обратился к толпе.

– Так! Я вам ясно сказал: бога не ждите! Вы сами пристали как с ножом к горлу: принеси, Чистик, жертву, да сию минуту! Покажи нам бога! Что? Скажете, нет? Думаете, стал бы я терпеть ваш галдеж, если бы мог богами вертеть, как пожелаю? Нет, не могу я ими распоряжаться! И вы тоже не можете. Я вам о чем толкую: пора. Время настало.

На секунду умолкнув, он вынул из ножен оправленную в бронзу полусаблю.

– Козлов ваших резать вот этой штукой – дело нехитрое. Подумаешь, невидаль! А вот могу ли я сам себя от круговорота отрезать начисто? Вот что самое важное! Задумайтесь, задумайтесь на этот счет! Заставить вас думать не сумеет никто, кроме вас самих, даже боги!

– Жертву! – заорал кто-то.

– Даже сами боги! – взревел Чистик. – Зато кончить вас, если за ум не возьметесь, боги сумеют, будьте уверены! Или возьмут да попросту бросят тут подыхать, потому как этому круговороту крышка! Сам Тартар мне так сказал!

Толпа всколыхнулась.

– Видали когда-нибудь дохлую суку на улице? Со щенятами, все еще силящимися высосать из нее чуток молока? Вот это вы и есть! И я тоже! Отворяй двери, Молот, – скомандовал Чистик, оглянувшись назад.

Солдат подцепил мощным, толщиной с ломик пальцем дверную ручку кованого железа и встряхнул дверь так, что она чудом не сорвалась с петель.

– Заперто.

– Тогда ломай к демонам. На дрова пустим.

Молот, отпустив ручку, размахнулся сплеча, но Гиацинт воскликнула:

– Стой, погоди! Идет кто-то!

Не прошло и минуты, как из-за дверей донесся лязг, металлический скрежет старого замка и глухой удар отодвинутого засова. Ухватившись за ручку, Чистик потянул дверь на себя…

– Патера!!!

Присев на корточки, словно отец, собравшийся обнять мальчишку, не любящего, когда его подхватывают на руки, Молот облапил, прижал Наковальню к груди ручищами, способными с легкостью переломать ребра быку.

Чистик и тот невольно заулыбался.

– Привет, патера. Ты где пропадал?

Разрываемая надвое возможностью сбежать и ощущением близкой свободы, Гиацин толкнула Чистика локтем.

– Это он и есть? Тот самый, о ком Молот постоянно твердит?

– Ага. Хочешь поспорить с ним? Я тоже не стану. Вот он, авгур, о котором я спрашивал! – объявил Чистик, указывая на Наковальню. – Теперь у нас есть настоящий авгур, а мне он, может, разрешит помогать. Только нам дрова для алтаря нужны, соображаете? Пускай кто-нибудь сходит да раздобудет. Сумеете кедр найти, замечательно. Не сумеете, тащите, какие есть.

– Чистик, сын мой! – запротестовал Наковальня в объятиях Молота.

– Надо, патера. Тебе же небось охота перед кучей народу жертву богам принести? Вот я их и привел. Сотни три, если не все четыре. Молот, полегче: раздавишь ведь.

– Патера, – затараторила Гиацинт с такой быстротой, что слова ее сорвались с языка стайкой вспугнутых коноплянок, – я понимаю, на кого похожа и как жутко выгляжу, однако я не из тех, кто станет заигрывать с таким олухом, или хоть, понимаешь, позволит такому с собою заговорить, пусть даже он только поболтать вознамерился – ну, знаешь, как у них в обычае, а я не из таковских, у меня и денег, и платьев хороших навалом, хотя с виду и не подумаешь, и драгоценностей тоже, и знакомств нужных хватает, то есть мне куча народу когда угодно услугу окажет – и комиссары там, и бригадиры, и кальда я тоже знаю, вот честное слово, у нас с ним особая, близкая дружба, а этот тип с этим солдатом держали меня взаперти, в какой-то грязной, насквозь промерзшей халупе с крысами, и ты должен помочь мне, патера, должен сказать…

Чистик зажал ей ладонью рот.

– Не слушай ее, патера. Она как начнет трепаться, не остановишь, а времени у нас нет совсем. Молот, пусти его. Веди внутрь, к алтарю. Хочешь, хоть на руках неси, если тебе с этого радостней станет.

Подхваченный Молотом, Наковальня сдавленно ахнул.

– Я молился… молился все утро, преклонив колени, в слезах, стеная и вопия… Молот, сын мой, не урони меня: твои плечи изрядно скользки… о ниспослании знака благосклонности от Влагоносицы Сциллы либо любого другого божества, о ничтожнейших крохах воспомоществования, о скромнейшей толике облегчения трудов, возложенных на меня божьим произволением!

– По-моему, ты ее получил, – сообщил ему Чистик. – Как полагаешь, о Грозный Тартар?

Рука незрячего бога сильнее, крепче стиснула его ладонь.

– Отпусти женщину, Чистик. Отпусти ее, мой ноктолат. Я вот-вот покину тебя. Разум твой исцелен, насколько сие в моих силах.

Конечно, Чистик знал, что увидеть бога не сможет, но все-таки повернулся к нему.

– С оставшимся ущербом он вскоре справится сам. Задачу я тебе объяснил, а ты усвоил мои объяснения куда лучше, чем я смел надеяться. Направь взгляд в Священное Окно, Чистик. Смотри в Окно, мой ноктолат.

– Так ведь Замысел-то, о Грозный Тартар… Опустошить весь круговорот! Я сам ни за что не справлюсь!

– Смотри на экран, Чистик. В Священное Окно. Более ты указаний от меня не получишь.

Чистик опустился на колени. За распахнутой дверью, у дальней стены мантейона, мерцала серая рябь.

– Молот, уйди, не засти! Мне Окно нужно видеть!

– Прощай, Чистик. Прощай, и да не забудет ни один из нас молитв, вознесенных тобой на ночной стороне мне, внимавшему им незримо, укрывшись за твоим стеклом.

Оставшийся в одиночестве, Чистик поднялся на ноги.

– Да ты что ж, плачешь?

Сощурившись, Гиацинт придвинулась ближе.

– Чистик, ты плачешь?!

– Ага… наверное, – пробормотал Чистик, утирая ладонью полные слез глаза. – Отца у меня в жизни не было…

– А у меня был… только свинья он был редкостная.

Спешащие мимо прихожане с охапками дров в руках замедлили шаг, уставились на обоих.

– Ладно. Мне вон туда подниматься пора. Время не ждет. Хочешь уйти, давай. Я тебя не держу.

– Уйти? Когда захочу?

– Ага, Ги. Ага. Делай ноги.

– Тогда я… хотя нет, блажь это все. Бывай, драчун.

С этим Гиацинт легонько коснулась губами его губ.

– Чистик, сын мой! – закричал Наковальня, стоявший у алтаря, распоряжаясь укладкой дров. – Дров уже больше, чем нужно! Вели им уняться!

Обрадовавшийся нашедшемуся занятию, Чистик охотно принял командование на себя.

Взойдя на амбион Шелка, Наковальня поднялся на цыпочки, вытянулся выше собственного роста.

– Благословение святого авгура всем и каждому из вас, дети мои! Тихо там, сзади! Вы в мантейоне – в стенах, посвященных бессмертным богам, а не в кабаке!

Об этом часе он мечтал с раннего детства.

– Молот, сын мой! Благочестивые дары лучше всего подносить богам на огне, зажженном непосредственно от луча милосердного солнца. Увы, в сей день мрака такой возможности мы лишены. Будь добр, загляни в сакристию, за Священное Окно: возможно, там найдется особого рода лампада, закрытый сосуд из металла, или даже прозаической терракоты, в коем хранится священная искра как раз для подобных случаев!

– Будет сделано, патера.

Наковальня вновь повернулся к толпе прихожан.

– В данный момент меня, дети мои, одолевает сильнейший соблазн поведать вам, кто я таков и какое множество всевозможных скорбей и треволнений пережил на протяжении сего дня… однако от этого я воздержусь. Как видите, я – авгур. Тот самый авгур, нареченный Пресыщенной Сциллой будущим Пролокутором, коему по ее повелению надлежит уничтожить, извести под корень Аюнта…

Ликующие вопли прервали его речь на добрых полминуты, а то и более.

– В добавление к сему я… могу я назваться твоим сподвижником, Чистик? Сподвижником, делившим с тобою мытарства и горести?

– Козырный товарищ мой, можете не сомневаться! – во весь голос подтвердил Чистик из первых рядов.

– Благодарю тебя. Осаждаемый, как многим из вас, очевидно известно, лихими невзгодами, всем сердцем тоскующий о благоговейном покое и умиротворении, я вспомнил о сем мантейоне, о собственном мантейоне нашего нового кальда, и решил, что именно здесь, в этих стенах, смогу помолиться в уединении, размышляя о неисповедимых путях богов. Конечно, этого мантейона я никогда прежде не видел, однако многое слышал о нем на протяжении недолгих дней, миновавших с тех пор, как Чистик, мой дорогой друг Молот и…

– Нашел, патера. Вот, – доложил Молот, протянув ему глиняный горшок с рядом отверстий, за которыми тускло, едва-едва мерцали багровые отсветы.

– Чистик, будешь ли ты помогать? Надлежит ли нам исполнить обряд вместе?

– Главное, чтобы прирезал их он!

Казалось, голос кричавшего существует вне телесной оболочки, сам по себе.

– Что ж, так тому и быть. Начнем же, благословясь… однако как быть с литургией? Чистик?..

Чистик поднялся к алтарю.

– Я слов не знаю, патера. Придется тебе…

– Всенепременно. Кстати, если уж Чистик мне помогает, отчего бы не призвать на помощь и моего дражайшего друга Молота? Молот, будь добр, поднеси священный огонь к сему топливу. Итак, раздобыв ключ, я устремился сюда и заперся изнутри, причислив благословенные поскрипывания замка к драгоценнейшим из сокровищ моего духа. Искал я, как уже говорил, покоя, дабы целиком сосредоточиться на молитвах – особенно на молениях об отвращении бедствий. И, обретя, что надеялся обрести, простоял многие часы на коленях, смиреннейше склонившись перед бессмертными богами… кстати, подход сей без оговорок рекомендую всем вам.

Над запаленной Молотом грудой дров поверх алтаря взвился, заплясал язычок пламени.

– Я полагал, что никакие помехи мне не грозят… но тут явились вы, буйная орава, призвавшая меня подняться на сей священный амбион. Сколь же очевидны, сколь недвусмысленны речения богов! На днях Сцилла Сублевиата возвела меня в Пролокуторы, ныне же я предупрежден, что Пролокутору – сиречь мне – настрого заказан путь праведного затворничества, как бы он ни жаждал покоя. Помолитесь же за меня, дети мои, вместе со мною: да не забуду я сего урока вовеки! Чистик, сын мой, нет ли у тебя жертвенного ножа?

Чистик извлек засапожник.

– Вот, патера. Все, что имеется.

– Если так, он вполне подойдет, можно не сомневаться. Давай сюда. Для начала его нужно благословить.

Не успел Наковальня благословить засапожник, осенив клинок знаком сложения, как Молоту пришлось поневоле отпрянуть прочь: пламя на алтаре разгорелось вовсю.

– Отправляя священный обряд обычным порядком, сейчас мне следовало бы спросить дарителей, кого из Девятерых либо иных бессмертных богов они желают почествовать сими превосходными жертвами, однако сегодня…

– Тартара! – заорал кто-то. – Чистик же только о нем и твердит!

– Они ж не черные, – возразил советчику Чистик.

Наковальня торжественно кивнул.

– В сложившихся обстоятельствах сим придется пренебречь. Среди этих животных нет ни белых, ни, как справедливо заметил мой бывший товарищ, черных, и, следовательно, каждое следует поднести в дар всем богам сразу.

Окинув взглядом первую жертву, Наковальня повернулся к Священному Окну, драматически поднял руки, возвысил голос.

– Примите же, о бессмертные боги, в жертву сего прекрасного поросенка! Примите и услышьте наши мольбы, поведайте нам о грядущем. Поведайте, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, ваше слово для нас… для нас…

На этом он и умолк.

Цветные пятнышки блеклых пастельных тонов, замелькавшие среди серебристой ряби, вполне могли бы оказаться призраками, фантомами, зрительными иллюзиями, порожденными расстройством зрения. Розовые и лазурно-синие кляксы расцвели, чтоб тут же увянуть, уступив место множеству оттенков перламутра и черного дерева.

Замерший возле предназначенного богам поросенка, Чистик выронил нож и пал на колени. На миг ему показалось, будто слева виднеется чье-то лицо. Затем другое лицо, совсем не такое, как первое, мелькнуло справа, а в ушах Чистика зазвучал, загремел голос, какого он в жизни не слыхивал. Исполненный басовитого рева могучих машин, этот голос славил его, требовал отыскать что-то или кого-то. Время от времени (правда, только время от времени) Чистику удавалось, либо казалось, будто удается расслышать знакомое слово: «дух», «авгур», «замысел»…

…А после в мантейоне сделалось тихо.

Наковальня тоже стоял на коленях, сцепив руки перед собой. На лице его застыла гримаса детского изумления.

Поросенок исчез, как не бывало: то ли его втянуло в Окно, то ли он просто, воспользовавшись темнотой, удрал из мантейона и, никем не замеченный, скрылся в студеном сумраке зимнего утра.

Молот замер, вытянувшись в струнку и салютуя Окну вскинутой кверху правой рукой.

После того как голос умолк, а не успевшие обрести форму цветные пятна померкли, тишины мантейона некоторое время (долгое ли, короткое, этого Чистик так и не понял) не нарушало ничто. Прихожане старого мантейона на Солнечной улице словно окаменели, обернулись множеством статуй с вытаращенными в изумлении глазами и отвисшими челюстями… зато какой шум поднялся, стоило им опомниться!

Сидевшие повскакали на ноги, коленопреклоненные, тоже вскочив, заплясали на сиденьях скамей. Одни завыли, словно от нестерпимой боли, другие разразились восторженным визгом. Какая-то женщина в корчах рухнула на пол, забилась, засучила ногами, точно прихлопнутая муха, на губах ее обильно запузырилась слюна пополам с кровью из прокушенного языка, однако на помощь к ней никто не спешил.

– Ушел…

Чистик, не сводя глаз с опустевшего Окна, поднялся на ноги.

– Ушел он, – повысив голос, чтоб Молот услышал его, повторил он. – Нету его тут больше… а это ж он был, верно? Сам Пас…

Стальная рука Молота звонко, точно клинок меча, лязгнула о стальной бок.

– Удалось кому… ты его понял, патера? Похоже, он толковал насчет… насчет…

Какой-то незнакомец, протянув к нему руку, робко, почтительно, будто касаясь Священного Окна, коснулся плаща Чистика.

– Ну я ему вроде бы по сердцу, – не слишком уверенно подытожил Чистик. – Вроде бы по сердцу… если не ошибаюсь.

Никто его не расслышал.

Наковальня, тоже поднявшись на ноги, заковылял к амбиону. Губы его шевелились, слагая звуки в слова, но общий гвалт заглушал их все до единого. Наконец он махнул рукой Молоту, и голос Молота загремел на весь мантейон:

– Тих-ха!!!

– Долг велит мне…

Пустив петуха, Наковальня осекся и звучно откашлялся.

– Долг велит мне изложить речение божества во всеуслышанье.

Возвращение к чему-то наподобие привычной напевной проповеди помогло ему вновь обрести уверенность в себе.

– Истолковав его суть и передав слово в слово адресованные нам наказы.

– Это ж сам Пас был, так?! – выкрикнул некто во втором ряду.

Наковальня кивнул. Круглые щеки его затряслись, точно студень.

– Был. Он. Владыка Пас… Отец Круговорота, Творец и Создатель Богов.

Оговорки ни сам он, ни слушатели не заметили.

– Он говорил со мной, – похвастал Чистику Молот. В голосе солдата слышалась расцветающая, набирающая силу радость. – Однажды я его видел – издалека, принимавшего парад, а сейчас он заговорил со мной… прямо вот как я с тобой говорю. Приказ мне отдал.

Чистик немо кивнул.

– Патера наверняка все слышал, правда? Конечно, слышал. Теперь-то мы – мы с ним, с патерой – много лет вспоминать будем, как Пас говорил со мной и отдал мне приказание. Теперь мы с патерой…

Голос Наковальни набрал силу, исполнился значимости, заставившей паству притихнуть и замереть.

– Прежде чем приступить к экзегезе, я поведаю вам нечто, пока не преданное широкой огласке, и сообщенное мне самому только сегодня. Публично о сем еще не объявляли, но и клятвы молчания я никому не давал. Не далее как в мольпицу Всевеликий Пас удостоил теофании почтенного престарелого авгура, бессчетные десятилетия служившего нам Пролокутором. Ныне пост его препоручен Всемилостивой Сциллой мне – вне всяких сомнений, с тем, чтобы вознаградить его долгую, беззаветную службу освобождением от забот и печалей, сим благовонным елеем, что драгоценнее самого щедрого пенсиона. Признаться, эти-то тревожные вести о явлении Отца Семерых тому, кого я готов был счесть соперником, и подвигли меня к поискам безмятежного уединения, о коих вы от меня уже слышали.

Чистик с мольбой, но в то же время с угрозой во взгляде двинулся к амбиону.

– Про меня-то он сказал хоть что-нибудь? Сказал ведь, верно? Что?

Молот преградил ему путь.

– Итак, я молился Пасу, – продолжал Наковальня, словно удивляясь себе самому. – Обливаясь слезами, просил обойтись со мной по справедливости. С какой же ясностью я понимаю теперь суть всего этого, меньшего его замысла, призванного положить начало исполнению Замысла величайшего! Вначале он удостоил милости Пролокутора бывшего, а засим – Пролокутора нового! – объявил он, ткнув себя пальцем в живот. – Таково уж уникальное свойство, пробирное клеймо любых деяний богов: самые неожиданные их поступки в итоге оказываются сколь безупречными, столь же и неизбежными! Ну а сейчас я изложу вам речение свыше, ниспосланное нам от Всевеликого Паса…

Много выше изжелта-бурой овальной бусины (другими словами, воздушного корабля под командованием генерала Сабы), но пятью сотнями кубитов ниже по-зимнему низких туч, оседлав свирепый северный ветер, мчались по небу летуны, в тот самый миг уподобленные кальдом Шелком стае аистов.

Шкиехаан, шедший в центре, внимательно приглядывался к спутникам. Товарищи, как он и ожидал, разглядывали либо тучи, либо увядшие, побуревшие поля, серебристые нити ручьев да иссыхавшее озеро. Одолеть многолетней привычки обычные бедствия не могли: ничьи уговоры – даже увещевания самих богов – не побудят летунов счесть суетящийся, кишащий внизу Груз предметом, достойным внимания.

Сам Шкиехаан тоже поднял взгляд к тучам, проверил приборы и тут же забыл о том и другом. К городу маршем двигалась с юга длинная колонна изжелта-бурого цвета. Прежде он, наблюдавший подобные шествия нередко, почти не задумывался ни о них, ни о том, что они предвещают. Конечно, солдатам и штурмовикам вполне могут преградить путь лавины, наводнения, либо лесные пожары, а уж добрый шторм размечет, рассеет сухопутное войско не хуже, чем боевую флотилию, однако… Да, пересечь Горы, Взирающие На Горы еще не удавалось и, по всей вероятности, никогда не удастся ни одному полководцу, но здесь, в грузовом трюме, орды наподобие этой, внизу – дело совсем иное.