– Позвольте мне, – настаивала майтера Мрамор в фэалицу поутру. – Уж в меня-то стрелять не станут.

Генералиссимо Оозик, оглядев ее левым глазом (правый глаз целиком закрывал тампон из хирургической марли), только пожал плечами.

Генерал Саба, командующая тривигантскими силами, поджала вислые губы.

– Мы уже потратили даром на эту, лохмать ее, виллу целую прорву времени, тогда как никто не может подтвердить…

– Ошибаешься, дочь моя, – твердо ответила майтера Мрамор. – Ошибаешься, и еще как. Мукор вполне способна подтвердить и подтверждает: наш патера Шелк там, в плену. Советники не блефуют.

– Странствующие духи!

– На самом деле только ее дух. Собственными глазами видеть одержимых мне не случалось, пока она не начала вселяться в наших учеников. На мой вкус, зрелище отнюдь не из приятных.

С этими словами майтера Мрамор поманила к себе Бивня.

– Ты сделал мне белый флаг? Превосходно! И древко великолепное, длинное… благодарю тебя!

Генерал Саба досадливо крякнула.

– Тебе не по нраву приведенные мною мальчишки с девчонками?

– Детям в бою делать нечего.

– Разумеется, нечего, – без тени улыбки, согласно кивнув, подтвердила майтера Мрамор. – Однако в боях они уже побывали, а некоторые и погибли. Сбежали, видишь ли, увязавшись за майтерой Мятой, почти все. После того, как Мукор удалилась восвояси, я долго думала, к кому обратиться за помощью, и, кроме наших учеников, мне не пришло в голову никого. Бивень и еще несколькие в действительности уже достаточно взрослые, гораздо взрослее великого множества зрелых людей. Вдобавок это послужило прекрасным поводом увести их из города, из самой гущи сражений, не так ли?

В поисках поддержки майтера Мрамор бросила взгляд на Оозика, но тот даже не подумал ее поддержать.

– Вот-вот, – зарычала генерал Саба, – из самой гущи сражений! Где сейчас так нужны отряженные сюда бойцы!

– Они… то есть некоторые из них бились не только с нашей армией, но и с твоими девушками, и не всем из них посчастливилось остаться в живых. Об этом я не рассказывала? Одни погибли, другие крайне тяжело ранены. Я слышала, Имбирь осталась без руки. Не сомневаюсь, твоим девушкам тоже досталось.

– И именно потому…

Майтера Мрамор уничтожающе хмыкнула (сим искусством она с недавних пор владела в совершенстве).

– Помнится, ты жаловалась, что мы зря тратим время. В этом я абсолютно с тобою согласна. Дабы пристрелить меня, если по мне откроют стрельбу, не потребуется и минуты. Тогда вы сможете немедля пойти на штурм. Но если с той стороны не станут стрелять, возможно, мне удастся поговорить с запершимися там советниками. В их силах приказать армии и стражникам, до сих пор бьющимся с вами…

– Второй бригаде, – подсказал Оозик.

Майтера Мрамор смиренно склонила голову, признавая его превосходство в осведомленности на сей счет.

– Да, Второй бригаде и солдатам нашей армии. Благодарю, сын мой. Советники могут приказать им сдаться, но никому не известно, вправду ли кто-то из них сейчас в Хузгадо.

Не дожидаясь ответа, она приняла из рук Бивня флаг.

– Я с тобой, сиба.

– Ни под каким видом!

Однако Бивень, даже не оглянувшись на предостерегающий окрик девушки из птероштурмовиков, проводил ее до разбитых ворот и остановился, уныло глядя вслед одинокой сибилле в строгом, но при этом удобном (не по росту коротковатом, а стало быть, не путающемся в ногах) парадном облачении майтеры Розы, осторожно одолевающей груду обломков камня пополам с гнутыми, торчащими во все стороны железными прутьями.

На коротко остриженной травяной дорожке, тянувшейся от ворот к вилле, дымясь, догорала пара убитых талосов. В нескольких шагах позади первого распростерлась ничком, рядом с белым флагом парламентера, адъютант генерала Сабы. Едва взглянув на всех троих, майтера Мрамор свернула на пышную зеленую лужайку, кружным путем обогнула чашу фонтана, чтобы не вымокнуть в облаке мелких брызг, разносимых по двору ветром, и подошла к портику парадного входа.

«Дом Кровушки, – подумалось ей. – Большой-то какой, роскошный…»

Отсюда явился в их мантейон тот коротышка с густо умащенными маслом кудрями – тот самый, кого они с Эхидной принесли ей в жертву. Первое время вспомнить, как она была Эхидной, практически не удавалось, но теперь искаженное мукой лицо коротышки в обрамлении пламени в тот миг, когда она удерживала его на алтарном огне, всплыло из глубин памяти во всех подробностях. Поможет ли ей Божественная Эхидна сейчас, отблагодарит ли за сию жертву? Пожалуй, та Эхидна, которую она долгие годы представляла себе за молитвами, осудила бы ее, прокляла за такое…

Однако выстрелов не последовало.

Ни пуль, ни ракет… ни звука, кроме посвистов ветра да треска белой тряпки на древке в ее руках. Какой молодой, какой сильной она себя чувствует!

А если остановиться здесь, если оглянуться на Бивня, откроют ли из дома стрельбу, уничтожив ее и перебудив ребятишек? Ребятишки в большинстве своем сейчас спят – или, по крайней мере, должны спать вон там, за оголившимися шелковицами. Неумолимое летнее пекло, ненавистная пустынная жара дезертировала как раз в тот момент, когда так нужна ребятишкам, бросила их спать в набирающем силу холоде наполовину миновавшей осени, дрожа, сбившись в кучку, словно поросята или щенки, в домах без кровель, с разбитыми окнами, с изрешеченными пулями, обгоревшими стенами… хотя почти все они утверждают, что охотиться за «аюнтамьентадос» и обирать их убитых куда как лучше, интересней учебы.

В окне возле самых дверей возникло крапчато-зеленое лицо.

«Только лицо, – слегка задрожав от облегчения, отметила майтера Мрамор. – Ни пулевого ружья, ни ракетомета… только лицо».

– Я пришла повидаться с сыном! С сыном! – крикнула она. – С моим сыном, Кровушкой! Передай ему: здесь его мать!

Невысокие каменные ступени вели наверх, к просторной веранде. Не успела майтера Мрамор коснуться ногой последней, парадные двери распахнулись. В дверном проеме показались солдаты вперемешку с био в посеребренных латах. («Био, вырядившиеся хемами, – рассудила она, – поскольку хемы храбрее»). За их спинами стоял еще один био – рослый, на удивление краснолицый.

– Доброго утра, Кровушка, – заговорила майтера Мрамор. – Благодарю тебя за тех белых кроликов. Да улыбнется тебе Киприда.

– А ты малость изменилась, мама, – осклабившись, заметил Кровь.

Несколькие из людей в латах захохотали.

– Да, так и есть. Когда мы сможем поговорить наедине, я все объясню.

– А мы думали, ты от лягв пришла, торговаться.

Майтера Мрамор обвела взглядом приемный зал. В искусстве она разбиралась неважно, но заподозрила, что туманный пейзаж на стене прямо перед нею – творение кисти самой Мартагон, причем не копия, подлинник.

– Главным образом да, Кровушка. Об этом нам тоже нужно поговорить. Боюсь, мы изрядно разрушили тебе стену… однако я рада видеть, что твой великолепный особняк не пострадал.

Двое солдат расступились в стороны, и Кровь шагнул ей навстречу.

– А уж как я рад, мама! Как я рад видеть, что мы с тобой целы!

– Потому и не стал стрелять? Вы ведь убили ту несчастную девушку, посланницу генерала Сабы, так отчего же пощадили меня? Хотя, возможно, спрашивать об этом не стоит…

Кровь покосился вправо.

– Тут, лохмать его, путаница какая-то. Мы по той бабенке с флагом, вырядившейся под мужика, не стреляли, и я с этим хочу разобраться прямо сейчас. Если насчет этого останутся вопросы, разговаривать без толку. Я в нее не стрелял и стрелять никому не приказывал. Никто из моих парней тоже в нее не стрелял и команды такой никому не отдавал, ясно? Готова ты сказать: Пас, мол, с ним, без претензий?

Майтера Мрамор слегка запрокинула склоненную набок голову, обозначив сим приподнятую в удивлении бровь.

– Но кто-то же выстрелил в нее из окна твоего дома, Кровушка. Я сама видела.

– Ну да, видела, и тривигантки намерены с кем-то за нее поквитаться. И, я считаю, правильно. Только мы-то с парнями тут ни при чем. Мы в нее не стреляли, и никаких препирательств на этот счет быть не может. Пока этого дела не уладим, говорить смысла нет.

Майтера Мрамор коснулась его плеча.

– Понимаю, Кровушка. Но ведь ты знаешь, кто виноват? Нам виновных укажешь?

Кровь призадумался. Апоплексически красное, лицо его побагровело сильнее прежнего.

– Если… – С этим он бросил быстрый, едва заметный взгляд в сторону одного из солдат. – Да, разумеется.

Несколько человек в латах негромко забормотали, выражая согласие.

– Что ж, для нашей стороны это приемлемо, – объявила майтера Мрамор. – Я доложу вышестоящим, генералиссимо Оозику и генералу Сабе, что ты не имеешь к убийству посланницы никакого касательства и готов свидетельствовать против виновных. Кто они?

Однако Кровь оставил ее вопрос без ответа.

– Вот и хорошо. Замечательно. Они не пойдут на штурм, пока я говорю с тобой?

– Разумеется, нет, – подтвердила майтера Мрамор, мысленно моля богов, чтоб это оказалось правдой.

– Тебе, наверное, сесть хочется? Уж мне-то точно. Идем сюда. Думаю, сговоримся.

Жестом пригласив майтеру Мрамор в обшитую деревом гостиную, он вошел следом и накрепко затворил за собою дверь.

– Парни мои на взводе, – объяснил он, – и я рядом с ними тоже как на иголках.

Майтера Мрамор опустилась в обитое гобеленом кресло, слишком глубокое, чересчур мягкое на ее вкус.

– Так это все мои внуки? Твои сыновья?

– Сыновей у меня нет ни единого. А моей матерью ты назвалась… видимо, потому, что пришла говорить от ее имени?

– Я и есть твоя мать, Кровушка.

Приглядываясь к нему, майтера Мрамор узнавала в его грубом, плутоватом с виду лице собственные, прежние собственные черты, не говоря уж о великом множестве черт его отца.

– Полагаю, выяснив, кто я, ты видел меня либо послал кого-нибудь поглядеть, а затем описать тебе, и теперь не узнаешь. Вполне тебя понимаю. Тем не менее ты все равно мой сын.

– Стало быть, моей смерти ты не желаешь… или как? – рефлекторно воспользовавшись неожиданным преимуществом, осведомился Кровь.

Майтера Мрамор разжала руку, и палка с белым флагом мягко упала на ковер.

– Нет, нет. Конечно же, нет. Пожелай я твоей гибели, все было бы намного проще. Кто-кто, а уж ты-то должен это понимать.

Умолкнув, она на время задумалась.

– Состарилась я задолго до того, как ты выяснил, кто я, и до недавнего времени, должно быть, выглядела значительно старше. Я ведь родила тебя уже в сорок… для матери-био – старость ужасная!

– Она пару раз приходила, когда я был совсем маленьким. Я ее помню.

– Каждые три месяца, Кровушка. По разу на каждое время года, если мне удавалось уйти из мантейона одной. Сибиллам ведь положено выходить в город парами, а устав, хочешь не хочешь, требовалось соблюдать.

– А она… моя мать… мертва?

– Приемная мать? Не знаю. Я потеряла с ней всякую связь, когда тебе было лет девять.

– Я про те… про Розу! Майтеру Розу, мою настоящую мать!

Майтера Мрамор негромко стукнула себя пальцем в грудь.

– Это я.

– А как же прощальное жертвоприношение в ее честь? Та, другая, сибилла мне так и сказала…

– Да, некоторые части ее тела мы сожгли, – признала майтера Мрамор. – Но остальное, большая часть содержимого гроба, принадлежало мне. То есть Мрамор, хотя я сохранила за собой сие имя. Так оно проще, особенно когда имеешь дело с детьми, да и от моей личности при мне осталось немало.

Кровь поднялся на ноги и отошел к окну. Над полуразрушенным участком стены маячила тускло-зеленая орудийная башенка пневмоглиссера стражи.

– Открою окно, не возражаешь?

– Разумеется, нет. Напротив.

– Хочу сразу услышать, если начнут стрелять. Чтоб вовремя остановить их.

– В точности мои мысли, Кровушка, – кивнула майтера Мрамор. – Кое-кто из ребятишек обзавелся пулевыми ружьями, а почти у всех остальных имеются иглострелы. Возможно, их следовало отобрать, но, боюсь, они еще пригодятся нам на обратном пути. Впрочем, самые отъявленные озорники все равно их попрячут… хотя действительно испорченных среди наших детишек нет…

Усталый вздох ее прозвучал, словно кто-то провел мокрой шваброй по мозаичном полу.

– Помню, как она без руки осталась, – негромко признался Кровь. – Обычно-то по голове меня гладила да приговаривала… ну, знаешь, что-нибудь вроде: о, большой-то уже какой… Раз приходит, а ладонь у нее совсем как твоя…

– Не просто «совсем как», а именно эта самая, – поправила его майтера Мрамор, вскинув ладонь к плечу.

– Я и спрашиваю: что стряслось? Я же тогда не знал, что она моя мать. Думал, просто сибилла… приходит к нам время от времени. Мать ее чаем с печеньем поила…

– Или с сандвичами, – дополнила его рассказ майтера Мрамор. – С прекрасными, нужно заметить сандвичами, хотя я всякий раз сдерживалась, съедала не больше четвертинки. По осени – бекон, зимой – сыр, весной – маринованный налим с зеленым луком на тостах, а летом – творог с жерухой. Помнишь, Кровушка? Тебя ведь тоже без сандвича не оставляли.

– Бывало, мне за день ничего больше и не доставалось, – с горечью буркнул Кровь.

– Знаю, знаю. Потому никогда и не съедала больше четвертинки.

– А рука… неужто вправду та самая? – усомнился Кровь, с изрядным любопытством разглядывая ее ладонь.

– Да, Кровушка, та же самая. Самой менять кисть – дело вообще не из легких, поскольку работать приходится одной рукой вместо двух, а мне пришлось особенно тяжело из-за множества новых деталей… вернее, из-за того, что я вернула себе множество старых. Работали они куда лучше, потому я и решила с ними не расставаться, но к новой сборке привыкнуть еще не успела, и это весьма затруднило замену рук, а что поделаешь? Сжигать их – непростительное расточительство: прежние износились гораздо сильнее.

– Даже если и так, матерью я тебя звать не намерен.

Майтера Мрамор улыбнулась, как всегда, чуть наклонив приподнятую голову вправо.

– Уже назвал, Кровушка. Там, в зале. Мамой меня назвал… как же приятно было это слышать!

На это Кровь не ответил ни слова.

– Ты, помнится, собирался открыть окно, – напомнила ему майтера Мрамор. – Отчего же не открываешь?

Кровь, кивнув, поднял оконную раму.

– Вот потому я ваш мантейон и купил. Тебе об этом сказали? Теперь-то я – вовсе не сопливая, никому не нужная мелюзга. Теперь у меня и деньги есть, и влияние, и тут мне доносят: мамаша твоя, дескать, при смерти. Не видел я ее уже лет пятнадцать, а то и двадцать, но посоветовался с Мускусом, а он и говорит: гляди, другого шанса с ней поквитаться, скорее всего, не будет. С этим я согласился, и пошли мы вдвоем…

Майтера Мрамор подняла брови.

– Поквитаться, Кровушка?

– Неважно. Сидели мы с ней, а ей что-то понадобилось. Послал я Мускуса принести, сказал что-то, мамой ее назвал, а она говорит: Кровь, твоя матушка еще жива. Я, говорит, старалась быть тебе матерью, а о ней молчать поклялась. И ведь вправду не сказала больше ни слова… но я сам выяснил. Дознался, – подытожил Кровь, повернувшись спиной к окну и глядя майтере Мрамор в лицо.

– И выкупил наш мантейон, чтоб помучить меня?

– Ага. По налогам-то у вас задолженности просрочены, а я с Аюнтамьенто в близких… хотя об этом вам, надо думать, известно, иначе не заявились бы сюда со стрельбой.

– С тобой здесь, в доме, советники. Лори, Потто и Долгопят. Это одна из причин моего прихода.

Кровь покачал головой.

– Насчет Долгопята ошиблась. Кто тебе рассказал?

– Об этом я, как и твоя приемная мать, поклялась молчать.

– Один из моих людей? Из домашних кто-то?

– Мои уста запечатаны, Кровушка.

– Ладно, с этим, может, потом разберемся. Ну да, советников я у себя приютил. В который уж раз тут гостят. А когда дознался насчет тебя… если ты вправду та, за кого себя выдаешь… поговорил с Лори, чисто по-дружески, и он позволил мне выкупить ваш мантейон, уплатив недоимки. И знаешь, во что он мне обошелся? В двенадцать сотен. В тысячу двести карточек с мелочью. Думал, оставлю вас в неизвестности мучиться, поведу разговоры, будто снести там все собираюсь, и тут ко мне сюда ваш Шелк заявился. Сам великий кальд Шелк! Сейчас-то никто в это не поверит, но заявился, вот слово-лилия. Подломил мой дом, будто заправский вор… да он, видит Фэа, и есть вор, каких еще поискать!

Майтера Мрамор хмыкнула. Негромкое «хм», уничтожающее и в то же время обескураживающее, достойное разрушительницы городов и низвергательницы правительств, заставило Кровь невольно втянуть голову в плечи, и это доставило майтере Мрамор такую радость, что она хмыкнула вновь.

– Как и ты сам, Кровушка. Как и ты сам.

– Слово-лилия, – дернув кадыком, согласился Кровь, – только ваш Шелк ничуть не лучше, так ведь? Ни на собачий нюх! Вот я и решил, раз случай представился, нажить горстку карточек, а заодно малость повеселиться, хвоста вам подпалив да глядя, как всех вас там корчит, будто ужей на сковородке. Ваш мантейон, если помнишь, обошелся мне в двенадцать сотен – так, пустяковая благодарность от советника Лори, а Шелку я поначалу думал тринадцать сотен назвать и цену удвоить…

Отойдя от окна, Кровь подошел к мозаичному шкафу, распахнул дверцу и налил в широкий, приземистый бокал джина с водой.

– А после, потолковав с ним чуток, заменил сотни тысячами, потому как он всерьез считал ваши развалюхи посреди той помойки бесценными. Вижу я такое дело и говорю: сам отдал тринадцать тысяч, тебе уступлю за двадцать шесть.

Отрывисто хохотнув, Кровь снова уселся в кресло.

– Не думай, мама, меня скверным хозяином не назовешь. Знал бы, что ты со мной выпьешь, и тебе б выпить налил, пусть даже ты меня вором обозвала.

– Обозвала? Нет, Кровушка, я лишь констатировала факт. А ты, здесь, с глазу на глаз, можешь именовать меня потаскухой, профурсеткой – выбирай любые, грязнейшие из подобных собрике. Такова я и есть… или, во всяком случае, именно таковой и была, хотя меня никогда не касался ни один мужчина, кроме твоего отца.

– Я? Ну нет. Я выше всего этого, – ответил Кровь.

– Однако обмануть бедного мальчика, ценящего то, что вверено его заботам, и имевшего глупость вообразить себе, будто ты не станешь лгать авгуру, небось не побрезговал.

Кровь самодовольно осклабился.

– Мама, если б я брезговал такими вещами, был бы нищим, как он… хотя теперь-то у него, надо думать, все в полном порядке. В какой срок гельтухи представить потребовал, не помню уже. Наверное, через пару недель или около. А после вижу, дожал его, и говорю: ладно, добудешь что-нибудь за неделю, возможно, побольше времени дам. А еще пару дней выждав, послал к нему Мускуса, передать, что мне немедля вся сумма нужна. Ну, чтобы он снова ко мне сюда выбрался, отсрочку вымаливать, понимаешь? На вид игра складывалась замечательная, в точности как я люблю…

– Понимаю, – сочувственно кивнув, пробормотала майтера Мрамор. – Видимо, в грязные игры подобного сорта порой играем мы все. Уж я-то точно грешна… но твоя игра кончена, Кровушка. Ты победил. Он здесь, в твоем доме, в плену. Об этом я узнала от той же особы, что сообщила мне о гостящих у тебя советниках. Вдобавок теперь здесь, у тебя, и я. Помнится, ты хотел отомстить подобранной нами для тебя приемной матери, и выкупил наш мантейон, дабы отомстить мне за то, что я дала тебе жизнь и, как уж могла, старалась не оставить тебя без заботы?

Кровь, не мигая взиравший на нее, облизнул губы.

– Что ж, обе игры за тобой. Быть может, даже все три. Давай, Кровушка, действуй. Мне хватит одной-единственной пули, а пулевых ружей я у тебя в фойе видела целую кучу. Затем тебя, может статься, казнят тривигантцы за убийство адъютанта генерала Сабы, а может, полковник Оозик – за то, что застрелил меня. Возможно, тебе предоставят выбор. Как ты предпочтешь умереть? За дело или безвинно?

Кровь промолчал.

– Быть может, стоит спросить совета у друга, Мускуса? – не дождавшись ответа, продолжила майтера Мрамор. – Ты ведь советовался с ним насчет мести, если не ошибаюсь? Кстати, где он?

– Задержался у мантейона после того, как мы принесли голубей. Сказал, ему пару дел провернуть нужно, а в город он выбирается не шибко часто. Я думал, может, его ваши по пути домой сцапали.

Майтера Мрамор отрицательно покачала головой.

Кровь от души приложился к бокалу.

– Не собирался я стрелять в тебя, мама. Не собирался, и в нее не стрелял. Ты с этим уже согласилась. Давай конкретно по делу. Чтоб разнести дом по камешку и всех нас тут положить, страже с лихвой хватило бы часа. Это я знаю точно. Останавливает их одно: им известно, что здесь, у нас в руках, Шелк. Верно я говорю?

Майтера Мрамор кивнула.

– Освободи его, Кровушка, передай мне, и мы уйдем, а тебя оставим в покое.

– Не так все просто. Да, здесь-то он здесь, в доме, только сцапали его советники со своими солдатами, а не я.

– Тогда мне нужно побеседовать с ними. Проводи меня к ним.

– Я лучше их сюда приведу. Мало ли где они, – ответил Кровь и направился к двери. – Трапеза Фэа, это пока что мой дом, лохмать его, – проворчал он себе под нос.

Распахнув дверь на лестницу, ведущую в подвал, Потто поманил Песка пальцем к себе.

– Веди его наверх, сержант. Соберем всех вместе.

– Так точно, советник!

Оглушительно лязгнув титановыми пятками, Песок отсалютовал поднятым вертикально ружьем, ткнул Шелка в бок носком правой ноги, и Шелк поднялся с пола.

Упал он, пытаясь взобраться со второй ступени на третью, а на половине пути упал снова.

– Держи, – буркнул Песок, возвращая ему трость Меченоса.

– Благодарю тебя, – откликнулся Шелк. – Боюсь, мои ноги чуточку слабы.

– Сейчас попробуем вернуть тебя друзьям, патера, – жизнерадостно сообщил ему Потто. – Если, конечно, сумеем уговорить их забрать тебя…

С этими словами он ухватил Шелка за ворот безнадежно погубленных риз Реморы и рывком поднял на верхнюю, последнюю из ступеней.

– Хочется снова прилечь, не так ли? Подремать малость, а может, перекусить? Помоги нам, и получишь все это!

Руку он разжал так внезапно, что Шелк едва не упал в третий раз.

– Сержант, сбежать он больше не пробовал?

Ответа Песка Шелк не расслышал, так как задумался о множестве самых разных вещей – в том числе об именах. Шелк и Песок… не слишком, но кое в чем схожи: количество букв почти одинаково, оба заканчиваются на «К», да и в звучании имеется нечто общее. Конечно, родства между ними быть не может, поскольку Песок – хем, а он – био, однако сходство имен их в каком-то смысле роднит. Не так уж трудно (тем более что идея крайне, крайне заманчива) вообразить, будто Песок – его сородич, его аналог из некоего круговорота иного, высшего порядка. Многое из явленного Шелку Иносущим подразумевало, что такие круговороты существуют, а значит…

Песок ткнул Шелка в спину стволом пулевого ружья, и Шелк, пошатнувшись, врезался в стену.

Путь авгура хемам заказан, а значит, стать авгуром Песку было не суждено. Возможно, в таком случае Шелк должен был стать стражником? Стань он стражником, а не несостоявшимся авгуром, столь примечательные совпадения, связующие их, обрели бы большую завершенность, а следовательно, сей второразрядный круговорот, где обитают оба, также сделался бы хоть чуточку совершеннее…

Но нет: мать ведь хотела, чтоб он поступил в Хузгадо, стал писарем вроде отца Гиацинт, и, возможно, возвысился до комиссара. С каким пылом расписывала она прелести политической карьеры почти до того самого дня, как он отправился в схолу!

– Сюда, – велел Потто и протолкнул Шелка в дверь.

За дверью оказалась просторная, пышно обставленная комната, полная отдыхающих солдат и людей в конфликт-латах.

– Это что, кальд? – спросил один из людей другого.

Второй молча кивнул.

Что ж, вот он, наконец, и в политике. Мечты матери, можно сказать, сбылись…

Подтащив к материнскому шкафу кресло, он встал на сиденье, чтобы как следует рассмотреть бюст кальда в дальнем, самом темном углу верхней полки, а мать, застав его пристально разглядывающим резное лицо, сняла бюст с полки, отряхнула от пыли и поставила на туалетный столик, где Шелк смог разглядеть его куда лучше – всласть подивиться на широкие, плоские скулы, суженные глаза, высокий, округлый лоб и выразительные, резко очерченные губы, которым словно бы не терпелось заговорить. Сейчас резной образ кальда снова возник перед его мысленным взором, и Шелку показалось, что он видел то же лицо где-то еще, причем всего за день-другой до этого. Струящийся с неба свет солнца, и щеки, но не из гладкого полированного дерева – в бугорках, в пятнышках, слегка рябые. Возможно ли, что он когда-то, вероятно, в младенчестве, видел кальда воочию?

– Теперь послушай меня.

Потто встал перед ним. Приятное с виду, в меру пухлое лицо, макушка едва достает Шелку до кончика носа…

…Воочию, причем под открытым небом, снаружи, поскольку даже без потерянных очков сумел разглядеть и пудру на щеках, и изъяны кожи, не слишком успешно замаскированные этой пудрой – то есть в каком-то смысле видел его благодаря покровительству Иносущего?

Когда Потто втолкнул его в дверь, Шелк так удивился, увидев сидевшую бок о бок с Кровью майтеру Мрамор, что далеко не сразу заметил Синель, Меченоса и какого-то поникшего головой авгура, выстроенных в ряд у стены.

– Я – советник Лори, – заговорил пожилой, однако не утративший мужской красоты человек, стоявший возле камина. – А ты, насколько я понимаю, и есть Шелк?

– Патера Шелк. Его Высокомудрие Пролокутор еще не утвердил моего извержения из священного чина. Могу ли я сесть?

Последнее Лори оставил без внимания.

– Ты – кальд мятежников.

– Да, меня называют кальдом, но к мятежам я не причастен.

Потто толчком отправил его к стене, рядом с Синелью. Лори заулыбался, блеснув голубыми глазами, словно парой льдинок. Соблазн грубоватой мудрости советника был столь силен, что даже глумливая улыбка сделала его практически неодолимым.

– Это ведь ты, кальд, убил моего кузена, Лемура, не так ли?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Из остальных я знакома только с Синелью, – заговорила майтера Мрамор. – Пожалуй, мне надлежит представиться.

– Я познакомлю вас, – откликнулся Кровь, – ведь дом-то, как-никак, мой.

Тут Шелк с легким удивлением отметил, что Кровь сидит в том же кресле, которое занимал неделю тому назад, и комната – та же самая.

– Это советник Лори, – безо всякой нужды объявил Кровь, – новый секретарь Аюнтамьенто. Второй советник – советник Потто.

– Кальд Шелк и советник Потто – старые знакомцы, – промурлыкал Лори. – Не так ли, кальд?

– Этого солдата я сам не знаю, – сделав паузу, чтоб отхлебнуть из бокала, продолжил Кровь, – да и вам, наверное, знать его незачем.

– Это сержант Песок, – подсказал ему Шелк. – Тот, что допрашивал меня в тартлицу вместе с советником Потто. Допрос оказался весьма болезненным, и, полагаю, с них вполне станется повторить его снова.

Песок вытянулся во фрунт и явно собрался что-то сказать, но Шелк остановил его, вскинув кверху ладонь.

– Ты, сержант, всего-навсего выполнял свой долг. Я все понимаю и, дабы отдать тебе должное, добавлю: до этого ты обходился со мной куда лучше.

– Здесь ты нам не понадобишься, сержант, – вмешался Потто. – Что нужно делать, тебе известно.

Песок, бросив взгляд на Шелка, отсалютовал, выполнил поворот кругом, вышел и затворил за собою дверь.

– На редкость симпатичный молодой человек, – заметила майтера Мрамор. – Как жаль, что он дурно обошелся с тобою, патера!

Кровь указал на нее бокалом.

– Эта святая сибилла – майтера Роза…

Синель нервно захихикала.

– Майтера Мрамор, Кровушка, – поправила его майтера Мрамор. – Разве ты позабыл? Я ведь объяснила, в чем дело. Вдобавок с Синелью мы знакомы, а патера, естественно, знает меня лучше многих.

– То есть патера Шелк, – пояснил невысокий авгур, до сих пор молча стоявший в углу. – Я тоже достоин почетного именования наряду с более традиционными. Знай, кальд: Сцилла Сублевиата назначила меня Пролокутором Вирона… в течение той же теофании, когда возвела тебя в кальды Священного Нашего Града. Надеюсь, мне выпала честь первым…

Шелк не без труда улыбнулся.

– Рад снова видеть тебя, патера.

– Как же ты жив остался? – выпалила Синель. – Я ж рядом стояла… и ни один из нас не смог… не сумел…

Меченос залился хрипловатым, кудахчущим смехом.

– Крепок, а?! Вдобавок мой ученик! Чистая правда!

– Майтера, знакома ли ты с мастером Меченосом? – спросил Шелк. – Мастер Меченос учит меня фехтованию. Мастер Меченос, эта святая сибилла – майтера Мрамор. Ныне – старшая из сибилл моего ма… мантейона на Солнечной улице.

– А также, – негромко добавила майтера Мрамор, – полномочная представительница нашего генералиссимо Оозика и генерала Сабы из Тривиганта, патера. Пришла вести переговоры о твоем освобождении.

– Как видишь, – с картинной, издевательской проникновенностью заговорил Лори, – в наших руках ключ к разрешению кризиса, и не один – великодушные боги бросили нам на колени целую связку. Сколь неразумны смертные, пренебрегающие могуществом бессмертных богов!

В распахнутое окно стремглав влетела, грузно плюхнулась на плечо Шелка крылатая черная тень.

– Птичка… дома!

– Орев!

Удивленный, обрадовавшийся вопреки собственной воле, Шелк повернулся к птице.

– Тебе же Карающая Сцилла, – продолжил Наковальня, оставив без внимания появление Орева и величественно указав пальцем на Лори, – не даровала ничего!

– В таком случае мы получили имеющееся преимущество благодаря собственным достоинствам, – с улыбкой ответил Лори. – Спасибо бессмертным, неизменно щедрым богам за наши таланты!

Орев вопросительно склонил голову на сторону.

– Боги… Хор-рошие?

– Посмейте только причинить хоть какое-нибудь зло любому из присутствующих здесь святых авгуров либо сей сибилле, и она уничтожит вас всех! Мы священны!

– В случае необходимости мы рискнем навлечь на себя ее гнев. А ты, старик, брось тянуться к мечу. Меча у тебя нет. Неужто ты всерьез рассчитываешь одолеть нас силой?

Меченос покачал головой.

– Думаешь, я про кучу солдат там, за дверью, ни сном ни духом?

– У тебя ничего не вышло бы, даже не будь их там ни одного.

С этими словами Лори снял с каминной полки подставку для книг. Еще миг, и подставка в его руке с громким треском разлетелась вдребезги, осыпав все вокруг мелким крошевом наподобие снежных хлопьев. Дверь распахнулась настежь, в гостиную заглянули Песок и еще двое солдат с пулевыми ружьями на изготовку.

Орев присвистнул.

– Все в порядке. Закройте дверь, – распорядился Потто.

– Кальд Шелк – человек молодой, сильный, однако серьезно ранен. Ты стар, безоружен и вовсе не так крепок, как полагаешь. Наш новый Пролокутор сложением не впечатляет… нужно ли продолжать? – пожав плечами, осведомился Лори.

– Как оказались в том коридоре ты, мастер Меченос, и Его Высокомудрие, я понимаю, – заговорил Шелк. – Решили укрыться там, как мы с Гиацинт…

– Так она тоже с тобой? – оживился Кровь. – Где она?

– Нет, не со мной. Была со мной, если угодно, но после обстоятельства нас разлучили. Так вот, мастер Меченос, откопав меня из-под осыпи, ты отправился вместе с Синелью и патерой в глубину подземелий, на поиски воды, а Его Высокомудрие остался со мной… то есть, как вы полагали, возле моего тела, не так ли?

Меченос кивнул.

– Только про тело мы не думали, – поправила Шелка Синель. – Мы знали: ты жив. Его Высокомудрие сказал, пульс есть… только никто не понимал, как ты, землей целиком засыпанный, остался в живых.

Лори постучал о каминную полку обломком подставки для книг.

– А вот лично меня – уж извините, что прерываю вашу беседу – приводит в недоумение нечто другое, а именно упоминание о Его Высокомудрии. Насколько я понимаю, речь не о нашем друге, но о настоящем главе Капитула? Он также был с тобой в подземельях, кальд?

– Да… хотя, возможно, я напрасно упомянул о нем.

– Он же совсем старик, кузен, – жизнерадостно заметил Потто. – Вскоре один из патрулей его сцапает.

Лемур, не разделяя его жизнерадостности, помрачнел.

– Старик, но старик хитроумный, скользкий. От таких только и жди беды.

Тем временем Шелк безуспешно старался увязать одни слова Кетцаля с другими. Синели Кетцаль сказал, что он, Шелк, жив, однако Шелку говорил, что его полагали умершим. Очевидно, либо в том, либо в другом случае он солгал, но зачем? С какой целью?

– Сквер-рная штука! – во всеуслышанье объявил Орев.

– Должно быть, – рискнул предположить Шелк, – на мастера Меченоса с патерой Наковальней и Синелью наткнулся патруль, возглавляемый сержантом Песком, такой же патруль, как тот, что арестовал меня изначально. Увидев их здесь, я был изрядно удивлен, но теперь, кажется, понимаю, что к чему. Очевидно, Песок отправил их со вторым солдатом сюда, а сам двинулся дальше один и вскоре нашел меня… возможно, по звукам голоса: я ведь беседовал с Его Высокомудрием. Верно ли сие, или я ошибаюсь?

– Где этот коридор, патера? – оживилась майтера Мрамор. – Под этим домом?

Потто осклабился, обнажив в улыбке влажно блестящие зубы.

Кровь опустил бокал на столик.

– Ага, мама, мы сейчас прямо над ним, и он соединяется с кучей других.

– И это первое, о чем ты, майтера, должна сообщить тем, кто тебя послал, – добавил Лори. – Они-то считают, будто мы заперты здесь, точно крысы в кастрюльке, однако это весьма, весьма далеко от истины. Мы вполне можем покинуть этот дом и уйти от них, когда бы ни пожелали.

– Только я не хочу, – уточнил Кровь. – Это мой дом.

Майтера Мрамор, подперев щеку пальцем, задумчиво сдвинула брови.

– Др-рянь нор-ра… Сквер-рная, – беспокойно нахохлившись, каркнул Орев.

– Твоя птица там, внизу, с нами была, – шепнула Шелку Синель. – Сначала в лодку за мной и Чистиком увязалась, а после…

– Да ты же на солнце обгорела! – воскликнул Шелк, мысленно упрекнув себя в недостатке сообразительности. – А я-то гляжу, пялюсь, разинув рот!.. Надеюсь, ты извинишь меня, но я даже представить себе не мог, отчего твое лицо могло так покраснеть, сделаться таким же красновато-коричневым, как резной деревянный бюст, стоявший когда-то на полке в шкафу моей матери!

– На борту лодки она пребывала совсем без одежды, – вставил Наковальня. – Затем я одолжил ей ризы, а здесь майтера настояла на том, чтоб ей подыскали платье.

– Это относится к делу?! – в раздражении зарычал Лори.

– Вероятнее всего, нет, советник, – признал Шелк. – Синель всего-навсего напомнила мне один случай из детства.

Взмахом руки отвергнув все разговоры об ожогах Синели, Лори швырнул обломок подставки для книг на палисандровый приставной столик у локтя майтеры Мрамор.

– Мрамор? Так ведь тебя зовут, майтера? Кальд только что напоминал нам об этом.

– Да, так и есть.

На миг лицо Лори утратило всю привлекательность.

– Вот эта безделка, позволю себе заметить, также. Настоящий мрамор из Круговорота Короткого Солнца, подобно тебе. Оставлю этот обломок там, чтоб ты о сем не забыла.

– Не забуду, – заверила его майтера Мрамор. – А тебе, советник, не стоило бы забывать, что вы окружены тысячами превосходно вооруженных бойцов. Полагаю, многие на моем месте поддались бы соблазну преувеличить их численность, но я не стану. Я скажу правду, чтоб после ты не смог заявить, будто тебя ввели в заблуждение. Там, за стеной, две роты тривигантских птероштурмовиков, почти вся Третья бригада городской стражи и несколько подразделений Четвертой. Я спрашивала генералиссимо Оозика, что он имеет в виду под несколькими подразделениями, и он ответил: четыре пневмоглиссера и рота тяжелого вооружения. Кроме того, за стеной ждут своего часа около пяти тысяч бойцов майтеры Мяты, а из города к ним постоянно подходят пополнения. Прослышавшие, что здесь держат патеру Шелка, они горят желанием пойти на штурм. Во время моего ухода генерал Саба с генералиссимо Оозиком всерьез опасались, что не сумеют сдержать их без помощи стражи, а сие, разумеется, усилит трения между стражниками и народом.

– Др-рака… уже? – осведомился Орев.

Майтера Мрамор с улыбкой повернулась к Шелку.

– Если не ошибаюсь, я видела, как эта самая птица вскочила в окно твоей кухни, пока тебя осматривал и лечил доктор Журавль. А после – в стекле, и у тебя на плече, вот так же, в нашем саду. Да-да, я ее сразу узнала! Нет, птичка, никаких драк. Для драк пока рановато. Однако генералиссимо Оозик сказал мне со всей откровенностью: не сумев удержать инсургентов майтеры Мяты от штурма без стрельбы, он попросту отойдет в сторонку, и пусть делают, что пожелают. Я, понимаешь ли, рассказала детишкам, что твой хозяин здесь. А они, видимо, до того, как мы покинули город, сообщили об этом великому множеству горожан… так что во всем этом виновата одна только я. О чем самым искренним образом сожалею и всеми силами стараюсь исправить положение.

– Вот только от кого узнала сама, не говорит, – добавил Кровь. – Или, может, ты передумала, мама?

– Разумеется, нет. Я ведь дала слово.

До сих пор стоявший у камина, прислонившись плечом к каминной полке, Лори пересек гостиную и остановился напротив майтеры Мрамор.

– Наше небольшое собрание уже чересчур затянулось. Позволь, майтера, сообщить, чего хотим мы, а после ступай, перескажи услышанное тривиганткам и пяти тысячам бунтовщиков майтеры Мяты, если оных действительно так много… в чем я, рискуя прослыть неучтивым, позволю себе усомниться. Поправкам и обсуждениям наша позиция не подлежит. Либо вы принимаете наши условия, либо мы предаем смерти всех пленных, включая Шелка, а после подавим мятеж.

Наковальня вновь поднялся на ноги.

– У вас нет полномочий…

Кулак Потто врезался в скулу Наковальни. Удар оказался почти столь же громким, как и треск сломанной подставки для книг.

– Итак, вот к чему мы пришли, – констатировала майтера Мрамор, расправив на металлических бедрах черный подол облачения. – Далее в ход, вне всяких сомнений, пойдут ножи с иглострелами.

– Предупреждаю тебя, советник Потто, не делай так более, – неторопливо проговорил Шелк.

Потто расплылся в улыбке, точно жирный мальчишка, любующийся стащенным с кухни пирогом.

– Иначе ты свернешь мне шею? Надо же: бьешь маленького мясника, а гавкает большой! Впрочем, силой мы с тобой уже мерились, и если ты позабыл, чем это кончилось, я готов повторить.

Наковальня сплюнул под ноги кровавой слюной.

– Справедливые боги жестоко карают причиненное авгурам зло. Неизбежная…

Потто поднял руку, и Наковальня умолк.

– Бить – нет, – посоветовал Орев.

– Боги… возможно, карают, а возможно, и нет, – пробормотал Шелк. – Сего я точно не знаю, но, будучи вынужден дать какой-либо ответ, пожалуй, сказал бы, что ничего подобного они не проделывают…

Лори, сардонически улыбнувшись, захлопал в ладоши, а спустя полсекунды к нему присоединился и Потто.

– Однако закон, – внезапно загремел на всю комнату Шелк, – карает преступников неукоснительно! Майтера сообщила вам численность сил генералиссимо Оозика, на мой взгляд, вполне разумно и справедливо не пожелав, чтоб вы по завершении всего этого почувствовали себя обманутыми. Вам следовало внимательнее прислушаться к ее словам.

– Давай, растолкуй им все как есть! – вставил Меченос.

– Стараюсь, – кивнув (с виду скорее собственным мыслям, чем окружающим), заверил его Шелк. – Стараюсь, поскольку завершится все это довольно скоро. Далее будет суд, и ты, советник Потто, а также ты, советник Лори, услышите, как майтера, Синель, мастер Меченос и патера Наковальня засвидетельствуют все, что видели и слышали… не говоря уж о том, что претерпели, перед судьей, которому более незачем вас бояться.

Потто, безудержно захихикав, бросил взгляд в сторону Лори.

– И вот этим им всем угодно заменить нас?

– Ага! Я вначале-то не допер, но теперь, кажется, начинаю, – удивив всех до единого, объявил Кровь.

– Все человеческое изнашивается и в конце концов подлежит замене, советник, – напомнила Потто майтера Мрамор.

– Только не я!

– А я думала, ты примешь перемены с радостью. Долгие годы тяжелого труда, раздумий, планов, тревог, и все – ради нашего неблагодарного города… а в самом деле, как давно ты в советниках? Пятьдесят лет? Шестьдесят?

– Больше! – буркнул Потто, плюхнувшись на позолоченную козетку.

– Скажи, советник, – полюбопытствовал Шелк, – помнишь ли ты… нет, не подлинный Потто, покоящийся в глубинах озера, на борту вашей подводной лодки, а ты сам, тот, с кем я говорю… помнишь ли ты Круговорот Короткого Солнца? Советник Лори дал нам понять, что мрамор, пошедший на подставку для книг, мог быть добыт там. В антиквариате я ничего не смыслю, но слышал, что естественных залежей этого камня в нашем круговороте не находили еще никогда.

– Я не настолько стар.

– А я, – зарычал Лори, – собирался в общих чертах обрисовать наши требования и, с вашего позволения, хотел бы начать!

Майтера Мрамор, покинув кресло, встала рядом с Шелком.

– Начинай, советник, будь добр.

– Как я уже говорил, обсуждению они не подлежат. Наши требования состоят из пяти условий, и согласиться на меньшее мы не готовы.

Выудив из внутреннего кармана листок, Лори с хрустом развернул бумагу.

– Во-первых, Шелк должен публично, без оговорок и экивоков, объявить, что кальдом не является и не являлся, что кальда в Вироне нет, и что вся власть в городе принадлежит Аюнтамьенто и никому более.

– С радостью, только бы восстановить мир, – ответил Шелк, но, завершив фразу, осознал, что вслух не произнес ни слова.

– Во-вторых, выборы советников отныне и впредь должны быть отменены. Вакантные места остаются вакантными, а нынешние члены Аюнтамьенто сохраняют должности за собой. В-третьих, рани Тривиганта должна вывести войска с территории Вирона, оставив нам заложников – кого именно, мы назовем – в качестве гарантии дальнейшего невмешательства в наши внутренние дела. В-четвертых, городская стража должна выдать офицеров, изменивших долгу, нам, Аюнтамьенто, для суда и наказания. И последнее, пятое: мятежники должны сдать оружие, каковое будет изъято у них силами армии.

– Советую помолиться об этом, не жалея ни времени, ни пыла, сын мой, – едва шевеля разбитыми в кровь губами, пробормотал Наковальня, – и принести богам обильные жертвы. Я вижу, мудрость богов не коснулась вашего разума.

– Нам она и ни к чему, – отрезал Потто.

– Едва Гневливая Сцилла узнает о…

– А что же, – перебила его майтера Мрамор, – вы в состоянии предложить рани, мятежникам и страже со своей стороны?

– Мир и общую амнистию. Присутствующие здесь пленные, включая Шелка, будут отпущены на свободу целыми и невредимыми.

– Так-так, – пробормотала майтера Мрамор, опустив руку на плечо Шелка. – Что ж, я крайне разочарована. Это ведь я убедила генерала Сабу с генералиссимо Оозиком в вашей разумности. К моим словам прислушались только благодаря мужеству моей сестры, генералиссимы Мяты, и одержанным ею победам, коими все мы очень горды… да не прогневаются на меня боги, ниспославшие ей и то и другое. Увы, теперь мне очевидно: вступившись за вас, я безрассудно пустила по ветру все завоеванное ею доверие к нам.

– Если ты, – начал было Лори, – полагаешь нас неразумными…

– Именно. Ты утверждаешь, что патера Шелк не является кальдом. Какой тогда смысл в его заявлениях? Что он, по-твоему, должен сказать народу? Что по повелению авгура из мантейона на Солнечной улице Аюнтамьенто надлежит править городом во веки веков? Вы же всего-навсего выставляете себя на посмешище.

– Так что же ты не смеешься? – прорычал Потто.

– А что скажешь ты, кальд? – с улыбкой осведомился Лори. – Вот каковы наши требования. В твоих словах о Пролокуторе, еще не освободившем тебя от обетов, заключался намек на желание освободиться от них. Быть может, ты пожелаешь отречься также от звания кальда, какового на самом деле никогда не носил?

Опиравшийся на окованную серебром трость Меченоса, Шелк выпрямил спину, расправил плечи.

– Да, именно этого мне и хочется более всего в жизни, советник. Ввязываться в политику я отнюдь не стремился. В политику меня вовлекла… сама политика.

– Шелк… Хор-роший! – объяснил Орев.

Лори вновь перевел взгляд на майтеру Мрамор.

– Ты ведь все слышала? Теперь тебе следует передать услышанное Оозику.

– К несчастью, – продолжал Шелк, – остальные ваши условия неприемлемы. Возьмем хотя бы второе. Люди требуют от правительства возвращения к Хартии, фундаменту наших законов, а законы требуют заполнять опустевшие кресла в Аюнтамьенто посредством выборов.

– Кончить тебя надо, – буркнул Потто. – Я сам и кончу.

– В таком случае вы останетесь без плененного кальда. И горожане – или, как вы выражаетесь, бунтовщики – выберут нового, вне всяких сомнений, гораздо лучшего, куда более толкового, чем я, поскольку худший выбор в принципе невозможен.

На этом Шелк сделал паузу, однако заговорить не пожелал никто.

– К величайшему сожалению, я не адвокат, – продолжил он, нарушив затянувшееся молчание, – иначе без труда мог бы представить себе, как защищаю вас почти от всех обвинений, которые могут быть предъявлены вам на данный момент. Вы приостановили действие Хартии, однако, по-моему, причиной тому явилась некоторая неясность касательно пожеланий прежнего кальда, да и, как бы там ни было, времени с тех пор миновало порядочно. Далее, вы пытались подавить восстание, однако к этому вас призывал долг. Еще допрашивали нас с Мамелхвой, арестованных за проникновение в запретную зону военного назначения… ну это оправдать нетрудно…

– Он ударил меня! – вскричал Наковальня. – Меня, авгура!

Шелк согласно кивнул.

– Это уже дело индивидуальное, касающееся только советника Потто, а я сейчас рассматриваю весь Аюнтамьенто – точнее, то, что от него осталось – в целом. Однако ты, патера, абсолютно прав: сей прискорбный инцидент наглядно показывает, каким путем следует Аюнтамьенто. Хотелось бы мне убедить советника Лори, его секретаря, повернуть назад, пока не поздно…

Лори пронзил его угрожающим взглядом.

– То есть ты не согласен с нашими требованиями? Я ведь могу сию же минуту кликнуть солдат и покончить со всем этим.

Шелк покачал головой.

– Я не могу принять их. И за рани Тривиганта, ясное дело, говорить не могу… зато могу ответить и отвечу за Вирон, а для Вирона все ваши требования, кроме требования моей отставки, неприемлемы абсолютно.

– И тем не менее, – вставила майтера Мрамор, – генералиссима Мята с генералиссимо Оозиком могут согласиться на них, по крайней мере, частично, ради спасения патеры Шелка. Могу я поговорить с ним наедине?

– Это что, шутка?

– Вовсе не шутка. Необходимость. Разве вы не понимаете, что генералиссима Мята, и генералиссимо Оозик, и все остальные действуют исключительно именем патеры Шелка? Когда я сообщу, что виделась с ним и что вы признаете его кальдом, им, разумеется, захочется выяснить, готов ли он согласиться с вашими требованиями. Им нужны его дальнейшие распоряжения, но никто и слушать ничего не станет, если я не смогу с чистой совестью сказать, что они переданы мне наедине. Позвольте поговорить с ним, и я вернусь к своим, сообщу обо всем генералиссимо Оозику с генералом Сабой, а затем, если удача повернется к нам лицом, наше перемирие превратится в подлинный, прочный мир.

– Мы не признавали его кальдом, – ледяным тоном возразил Лори. – Предлагаю взять сие утверждение обратно.

– Как же не признавали? Ты сам называл его кальдом не раз и не два, в моем присутствии, и я прекрасно видела: вы рады, искренне рады тому, что в городе появился кальд. Ты даже назвал его ключом к разрешению кризиса… а теперь грозишь застрелить его, так как он не согласен с вашими драгоценными пятью требованиями. Если он кальд, это просто жестокость. Если нет, идиотизм.

С этим майтера Мрамор умоляюще простерла к Лори ладони, подняла блестящее, отполированное временем лицо.

– Он ужасающе слаб. Я наблюдала за ним, пока остальные беседовали, и, полагаю, без трости ему не устоять на ногах. Неужели тебе так трудно позволить ему сесть и велеть всем выйти? Думаю, четверти часа нам вполне хватит.

Кровь, слегка пошатнувшись, поднялся на ноги.

– Давай сюда, патера. На мое место. Кресло славное… куда лучше того, доставшегося тебе в прошлый раз.

– Благодарю тебя, Кровь, – откликнулся Шелк. – Благодарю от всего сердца. Я многим, многим тебе обязан.

Стоявшая рядом Синель подхватила его под локоть. Шелк хотел было заверить ее, что в помощи не нуждается, однако споткнулся о ковер, не успев даже раскрыть рот, чем навлек на себя резкое, шумное порицание со стороны Орева.

– Гони остальных за порог, – велел Лори Потто.

Меченос, задержавшись в дверном проеме, показал Шелку сжатые кулаки, слегка повернул один и развел руки в стороны.

Синель поцеловала его в лоб, легко, шелковисто, точно бабочка крылом, коснувшись губами кожи, но надолго рядом не задержалась: Потто бесцеремонно оттащил ее прочь, вытолкнул в приемный зал, покинул гостиную сам и захлопнул за собой дверь.

Майтера Мрамор вновь опустилась в кресло возле того, что уступил Шелку Кровь.

– Вот и славно, – пробормотала она.

– Действительно, славно, – кивнув, согласился Шелк. – Ты превосходно держалась, майтера. Гораздо лучше, чем я. Но перед тем, как начать разговор о… обо всем, что нам нужно обговорить, я хотел бы задать вопрос. Всего один дурацкий вопрос… ну самое большее два. Ты не откажешь мне в этакой прихоти?

– Разумеется, патера. В чем дело?

Указательный палец Шелка начал чертить кружки на щеке.

– Я ровным счетом ничего не смыслю в женской одежде. Ты наверняка разбираешься… надеюсь, что разбираешься в ней много лучше. Это ведь ты заставила советника Лори раздобыть для Синели платье?

– На ней, кроме риз того авгура, не было ни лоскутка, – объяснила майтера Мрамор, – и я наотрез отказалась о чем-либо разговаривать, пока ей не предоставят возможность одеться. Кровушка кликнул горничную, и та в сопровождении одного из солдат увела Синель подыскать ей что-нибудь подходящее. Отсутствовали они недолго.

Шелк, задумчиво сдвинув брови, кивнул.

– Платье ей маловато, но горничная сказала, что женских платьев большего размера в доме нет, да и не слишком оно тесно.

– Понимаю. Мне не давал покоя вопрос, чье оно – не той ли девушки, с которой я здесь познакомился.

– Вы с Кровушкой говорили о ней, патера, – смущенно напомнила майтера Мрамор. – Он спрашивал, где она, а ты ответил, что обстоятельства вас разлучили.

Шелк вновь кивнул.

– Мне не хотелось бы совать нос в твои личные дела…

– За это я очень тебе благодарен. Поверь, майтера: благодарен, как никогда.

На время умолкнув, Шелк устремил взгляд в распахнутое окно. Трава за окном колыхалась волнами, рябила под натиском ветра.

– Так вот, я думал… нет, правду сказать, надеялся, что это платье принадлежит Гиацинт, но напрасно… напрасно. Оно ведь – ты совершенно права – пришлось Синели почти впору, а Гиацинт много меньше ростом и уже в плечах.

Указательный палец, прекративший было чертить кружки на щеке, вновь принялся за дело.

– А ткань… Как называется эта ткань?

– Син… Ну и ну! Теперь я понимаю, к чему ты клонишь, патера, и ты абсолютно прав! Платье – синелевое, как раз под стать ее имени!

– Не шелковое?

Майтера Мрамор прищелкнула пальцами.

– Понимаю! Должно быть, она назвалась горничной по имени, и та предложила ей это платье!

– И, уходя, поцеловала меня, – заметил Шелк. – Я ее к сему никоим образом не поощрял, однако поцеловала. Думаю, от тебя это не укрылось.

– Да, патера, я видела.

– Полагаю, ей хотелось подать знак, что она с нами… то есть за нас. Кстати, мастер Меченос также попрощался со мной жестом схожего сорта, вероятно, каким-то образом связанным с фехтованием. Как бы там ни было, поцелуй Синели почему-то напомнил мне о шелке… то есть о шелковой ткани, только с чего бы? Возможно, причина в ее юбках, легонько коснувшихся моей ладони… но ты говоришь, что на самом деле эта ткань называется не шелком – синелью?

– Синель и есть шелк, патера. По крайней мере, синель лучших сортов, а прочая, хоть из другой пряжи, очень похожа на него с виду. Синель – разновидность шелковой пряжи, пушистой, словно гусеница. Ткань из такой пряжи тоже зовется синелью, чужеземным словом, означающим гусеницу, а шелковое волокно выделяют шелковичные черви, то есть также своего рода гусеницы … но это все ты, уверена, знаешь сам.

– Я должен поговорить с ней! – решил Шелк. – Не сейчас, наедине, но как можно скорее.

– Хор-рошая девочка!

– Да, Орев, в самом деле хорошая, – подтвердил Шелк и вновь повернулся к майтере Мрамор. – Недавно, за разговорами с Лори, тебе очень не хотелось, чтоб мы покинули эту комнату. Не просветишь ли меня, отчего?

– Неужто мои намерения были столь очевидны?

– Нет-нет, что ты, нисколько не очевидны! Просто я слишком хорошо тебя знаю. Всерьез беспокоясь обо мне, ты потребовала бы устроить нам разговор с глазу на глаз в спальне, где я смог бы лечь, а еще велела послать за доктором. Правда, с тех пор, как погиб доктор Журавль, Кровь вряд ли успел подыскать нового, однако Лори вполне мог бы вызвать своего либо послать человека под белым флагом перемирия вроде лежащего у твоих ног за одним из докторов стражи.

Майтера Мрамор помрачнела.

– Действительно, об этом я не подумала, а следовало бы. Однако еще не поздно, патера. Сейчас схожу, разыщу его. Я мигом.

– Не стоит, со мной все в порядке. Благоволением Фэа… – К сожалению, расхожая присказка сорвалась с языка сама собой. – Еще немного, и я соберусь с силами. Так для чего же тебе потребовалось остаться здесь?

– Из-за этого вот окна, – пояснила майтера Мрамор, указав в сторону окна взмахом ладони. – Кровушка отворил окно, пока мы были здесь одни, а после я все время тревожилась, как бы кто-нибудь, озябнув, не закрыл его. С Мукор ты, патера, надо думать, знаком. Она сказала, что послана ко мне тобой.

– Да, – кивнул Шелк. – Мукор – приемная дочь Крови.

– Приемная? Этого я не знала. Она представилась попросту дочерью Крови. Дело было в иераксицу, поздним вечером… Помнишь ли ты Асфоделлу, патера?

– О да, – с улыбкой подтвердил Шелк. – На редкость бойкая малышка.

– Уж это точно. Понимаешь, закончила я стирку и решила полить грязной водой грядки с зеленью. На самом деле растения любят грязную воду с мыльной пеной куда больше чистой. Звучит, конечно, диковато, но так оно и есть.

– Если ты так считаешь, уверен, это чистейшая правда.

– Так вот, полила я грядки, рядок за рядком, и вдруг Асфоделла дергает меня за юбку. Отчего, спрашиваю, ты, дитя мое, гуляешь по улицам в такой поздний час? А она отвечает, что убежала воевать вместе со всеми, но Бивень отправил ее обратно…

– Кошка идет! – предостерег их Орев.

Шелк огляделся вокруг, но никакой кошки в комнате не обнаружил.

– Так вот, патера, Бивень отправил ее домой, и, на мой взгляд, правильно сделал. Только она вначале заглянула ко мне, узнать, будет ли палестра в фельксицу…

– И вдруг, – неторопливо проговорил Шелк, – посреди разговора изменилась в лице. Верно, майтера?

– Да. Именно. Причем изменилась… э-э… устрашающе. Жутко. Однако заметила мой испуг… а испугалась я – словами не описать… и говорит: «Не бойся, бабушка, меня зовут Мукор, я – дочь Крови».

Усомнившись, что Шелк понимает ее, майтера Мрамор на секунду умолкла.

– Я ведь рассказывала тебе, патера, что Кровушка – мой сын? Да, помню, помню, рассказывала, сразу же после жертвоприношений посреди улицы.

– Он был сыном майтеры Розы, – сдержанно уточнил Шелк, – но ты, насколько я понимаю, также майтера Роза… по крайней мере, время от времени.

– Нет, постоянно. Постоянно, патера, – со смехом поправила его майтера Мрамор. – Я ведь объединила наше программное обеспечение, и теперь… словом, если уж говорить о нас, сибиллах из мантейона на Солнечной, я – твой лучший друг и злейший враг в одном лице.

Шелк беспокойно заерзал в роскошном покойном кресле.

– Надеюсь, я никогда не был майтере Розе врагом.

– Но меня-то врагом считал, патера! И, возможно, пускай отчасти, пускай самую малость, был прав.

Шелк, опершись на изогнутую крюком рукоять Меченосовой трости, подался к ней.

– А кто же ты мне сейчас, майтера? Прошу, будь со мной полностью откровенна.

– Друг, патера. Друг и доброжелатель.

Орев зааплодировал, шумно захлопав крыльями.

– Хор-рошая девочка!

– И даже будучи только майтерой Розой, – добавила майтера Мрамор, – я сделала бы все, что смогу, лишь бы выручить тебя из беды.

Шелк утомленно откинулся на спинку кресла. Как же удобны, как мягки у Крови кресла… уму непостижимо! Сколь ярко вспомнилось ему в эту минуту неодолимое желание отдохнуть, уснуть в доставшемся ему кресле во время разговора с Кровью в этой самой гостиной… однако сегодняшнее, как и заверял его Кровь, оказалось еще лучше: где нужно – податливым, а где желательна твердость – твердым. Погладив широкий подлокотник, Шелк обнаружил, что темно-бордовая кожа обивки на ощупь не уступает гладкостью маслу.

– Схватив меня, мне позволили прилечь, – сообщил он майтере Мрамор. – Песок раздобрился. Мне ведь пришлось проделать весь путь к этому дому пешком, а идти тут далековато. Когда мы ехали сюда с Чистиком верхом на ослах, и то далеко показалось, а на своих двоих, да под дулом ружья, еще того дальше… но как только мы прибыли, как только выбрались из люка в тот подвал, Песок разрешил мне лечь на пол. Он ведь на самом деле человек вовсе не плохой – просто дисциплинированный солдат, повинующийся скверным людям. Кроме того, нечто хорошее имеется и в Лори, и даже в Потто. Знаю, майтера, ты наверняка это чувствуешь не хуже, чем я, иначе говорила бы с Потто совсем иначе. Как раз по этой причине – точнее, не только по этой, но все же – я и считаю сложившееся положение, из которого ты стараешься меня вытащить, не таким скверным, каким оно кажется с виду, хотя благодарен тебе останусь навеки.

– Кошка! Кошка!!!

Вспорхнув с плеча Шелка, Орев приземлился на темя гипсового бюста Фельксиопы.

– Ну что ты, птичка, что ты, красавец? Никаких кошек здесь нет, – с улыбкой заверила Орева майтера Мрамор.

– Ты начала рассказ об этой комнате и о знакомстве с Мукор, – напомнил ей Шелк. – Хотелось бы услышать продолжение. Возможно, все это немаловажно.

– Я… патера, вначале мне хотелось бы рассказать о знакомстве с тобой. С одной стороны, много времени это не отнимет, с другой же, может оказаться даже важнее, гораздо важнее. Знаю, ты до сих пор вспоминаешь день, когда прибыл в наш мантейон. Ты сам упоминал об этом не раз и не два.

Шелк согласно кивнул.

– По прибытии тебя встретил патера Щука, и ты полюбил его, проникся к нему уважением, однако мужчине… по крайней мере, большинству мужчин, и ты тут не исключение… нужны разговоры с женщиной. Тебя воспитала мать, и мы прекрасно видели, как тебе ее не хватало.

– И до сих пор не хватает, – признался Шелк.

– Не нужно стесняться, патера. Стесняться любви – что может быть неразумнее?

Сделав паузу, майтера Мрамор собралась с мыслями. По счастью. система быстрого поиска заработала вновь, что доставляло ей несказанное наслаждение.

– Так вот, что я собиралась сказать. Нас, сибилл, при мантейоне имелось три. Довольно молодая, миловидная, однако крайне застенчивая, майтера Мята избегала тебя при всякой возможности, а если такой возможности не представлялось, почти не раскрывала рта. Возможно, догадывалась, что произошло со мной в давние-давние времена. Порой я в этом даже не сомневалась… а ты ведь был, молод, хорош собой, и до сих пор нисколько не подурнел.

Шелк раскрыл было рот, собираясь спросить кое о чем, но в последний миг решил воздержаться.

– Кто был отцом Кровушки, я умолчу. Никому о нем не рассказывала и сейчас не скажу. Скажу вот что: он так ни о чем и не узнал. По-моему, даже ничего не заподозрил.

Шелк вдохнул полной грудью прохладный, свежий ветер, ворвавшийся в окно.

– Майтера, прошлой ночью я спал с девушкой. С Гиацинт… той самой, о ком спрашивал Кровь.

– Сожалею, что ты рассказал мне об этом.

– Так ведь хотел рассказать. Хотел… и до сих пор хочу рассказать об этом всем, кто еще не знает, хотя многие уже знают все. Его Высокомудрие, мастер Меченос, генералиссимо Оозик…

Майтера Мрамор стукнула кончиком пальца в металлическую грудь под облачением сибиллы.

– И я. Я тоже знала… точнее, догадывалась, как догадался бы всякий, и предпочла бы, чтоб так оно и оставалось впредь. Некоторые вещи отнюдь не становятся лучше от разговоров о них.

Орев, отвлекшись от изучения лица Фельксиопы в перевернутом виде, зааплодировал майтере Мрамор.

– Мудр-рая девочка!

– Как я уже говорила, сибилл при мантейоне имелось три. Однако на майтеру Мяту тебе, патера, рассчитывать не приходилось, а значит, оставалась только я. Старая… думаю, ты даже не понимаешь, насколько. Лишившаяся лиц задолго до твоего рождения. Ты ведь даже не замечал их отсутствия, верно?

– О чем это ты, майтера? Твое лицо на месте, там, где и должно быть. Вот, я сию минуту смотрю на него.

– Какое лицо? Вот это? – Майтера Мрамор выбила пальцами на собственном лбу частую металлическую барабанную дробь. – На самом деле это лишь лицевая панель, а когда-то у меня было лицо, такое же, как твое. Сказала бы, такое же, как у Георгины, но ты, разумеется, в живых ее не застал. Наверное, такое же, как у Ломелозии, или Крапивы, снабженное особыми деталями, небольшими фрагментами альнико, позволявшими по-настоящему улыбаться или хмуриться, управляя ими при помощи электромагнитных катушек под лицевой панелью… однако теперь от всего этого, кроме катушек, ничего не осталось.

– И все равно твое лицо прекрасно, – упрямо возразил Шелк, – поскольку оно… твое.

– А вот другое мое лицо таким вовсе не было. Каково оно с виду, отражалось на твоем лице всякий раз, как ты бросишь на него взгляд. Меня это обижало, а ты, обиженный моими обидами, потянулся ко мне, дабы облегчить одиночество. Однако сходства меж нами имелось гораздо больше, чем ты полагал, хотя сама я к подобным машинам всю жизнь оставалась равнодушна. Считала, что в действительности быть людьми они неспособны, сколько б ни объявляли себя таковыми. Теперь я – всего лишь… всего лишь сообщение, записанное на золотых побрякушках, таких же, как в любой карточке, но вместе с тем остаюсь собой, личностью, поскольку была собою всю жизнь.

Шелк покопался в карманах безнадежно погубленных риз Реморы, однако носового платка не нашел и промокнул глаза рукавом.

– Однако рассказываю я все это отнюдь не затем, чтоб разжалобить тебя, патера. Полюбить меня – хоть ту, хоть другую – было непросто, да и сейчас в той же степени нелегко. Тем не менее одну тебе полюбить удалось, а такое под силу немногим… даже из авгуров, не говоря уж о мирянах. Посему я подумала: возможно, когда-нибудь, в другое время, разобравшись, как полюбил меня и проникся ко мне неприязнью, ты лучше, быстрее разберешься в отношениях с другой женщиной.

– Разумеется, – вздохнул Шелк, – а главное, в себе самом. Благодарю, майтера.

– Однако ж довольно об этом. К делу. Что ты думаешь об условиях Аюнтамьенто? По-прежнему то же самое, что ответил советнику Лори?

В последний раз промокнув глаза, Шелк почувствовал, как грязен и пылен рукав риз, и понял, что только сильнее пачкает и без того перемазанное лицо, однако ему нет до этого никакого дела.

– Видимо, да.

Майтера Мрамор кивнула.

– Их требования совершенно безнадежны. Ни малейшей выгоды для Тривиганта… да и чего ради стража согласится выдать им на расправу старших офицеров? Чего ради должен пойти им навстречу генералиссимо Оозик? Но если предложить им судебные разбирательства в обычном порядке, с участием судей…

– Человек… вер-рнулся!

На подоконник легла широкая, унизанная перстнями пятерня. За нею в окне показался желтый обшлаг рукава, снаружи повеяло ароматом мускусной розы.

– Так вот отчего тебе требовалось остаться здесь! – Опершись на трость, Шелк не слишком уверенно поднялся с кресла и дохромал до окна. – Чтоб к нам смог присоединиться твой сын…

– Вовсе нет, патера. Вовсе нет.

– Держись за руку, – склонившись над подоконником, обратился Шелк к Крови. – Цепляйся. Я помогу тебе влезть.

– Спасибо, – прокряхтел Кровь. – Не подумал… надо было хоть табуретку, что ль, прихватить.

– Давай и мне руку, Кровушка.

С этим майтера Мрамор, в подражание Шелку, водрузила на подоконник ступню и протянула наружу руку.

Устрашающе раскрасневшийся от натуги, Кровь подтянулся, лег животом на подоконник и, отдуваясь, кряхтя, сполз на пол.

– Ну а теперь внучка. С ней после Кровушки будет намного проще.

Вновь перегнувшись через подоконник, майтера Мрамор бережно стиснула тонкие, хрупкие – кожа да кости – ладошки и без труда подняла в комнату донельзя истощенную девушку с обожженной щекой.

– Бедная девочка!

Шелк, остановившись у кресла, согласно кивнул.

– Привет, Мукор. Будь добра, сядь, чтоб и я тоже смог сесть. Сил у нас с тобой небогато.

– Иглострелы против солдат не годятся, – пропыхтел Кровь, запустив руку под рубашку и потянувшись к поясу брюк. – Вот тебе, кальд Шелк, кое-что получше. От меня.

«Кое-что получше» оказалось азотом с длинной, шероховатой от множества рубинов, оправленных в чеканное золото, рукоятью, с круто изогнутой гардой куда затейливее, чем у того, переданного Шелку доктором Журавлем по настоянию Гиацинт, и с кольцом из бриллиантов вокруг навершия.

Шелк опустился в кресло.

– Да, этого следовало ожидать. Доктор Журавль говорил, что у тебя их два.

– Хочешь сказать, не нужен? – выдохнул Кровь, даже не попытавшись скрыть изумление.

– Именно. По крайней мере, пока.

– Да он же стоит…

– Я знаю, сколько он стоит и каким грозным оружием может стать в крепкой руке вроде твоей. Я же в данный момент совершенно без сил, хотя это самая незначительная из причин для отказа.

С этими словами Шелк утомленно откинулся на спинку кресла.

– Твоя дочь любезно исполнила мою просьбу сесть. Приглашать сесть тебя в твоем собственном доме я не могу и прекрасно помню, что занял твое место, но кресел здесь множество.

Кровь сел.

– Благодарю тебя. Майтера…

– Кошка идет!

Действительно, не успел отзвучать взволнованный вопль Орева, а кошка – вернее, кот – легко перемахнув через подоконник, бесшумно приземлился посреди комнаты и устремил взгляд на Кровь. Глаза кота полыхнули, словно горящий янтарь.

Майтера Мрамор поспешно, словно при виде мыши, подобрала юбки.

– Это ведь Лев? – уточнил Шелк. – Кажется, я его помню.

Рысь, смерив его пристальным взглядом, кивнула.

– Патера так старался всех рассадить, – заметила майтера Мрамор, повернувшись к Мукор. – Вот бы и твой котик, дорогая, сел тоже! В таком случае мне при нем станет гораздо спокойнее.

Лев послушно улегся на пол и замер, поглядывая то на Кровь, то на Орева.

Майтера Мрамор начертала в воздухе символ сложения.

– Благослови тебя Сфинга. А ведь забавно выходит, если вдуматься… детишкам такое, как правило, очень нравится. Патера-то подумал, будто мне хотелось оставить окно открытым, чтобы твой папа сумел к нам сюда влезть, а я отвечаю: нет, даже не помышляла ни о чем подобном… причем ни на вот столько не отклоняюсь от истины! Мне хотелось оставить окно открытым, поскольку ты, дорогая, еще в первый раз просила не задерживаться надолго в комнатах с затворенными окнами и дверьми, так как тебе, возможно, понадобится заглянуть ко мне снова, а при затворенных дверях и окнах оно тяжелее. Потому-то я и обрадовалась всем сердцем, когда Кровушка отворил это, и вот ты им воспользовалась, да еще вон какого котика долголапого с собой привела!

– А я и не знал, что она в зверюг тоже вселяться умеет, – нащупывая большим пальцем демона, пробормотал Кровь. – Мы вообще не догадывались, что в ней остались хоть какие-то силы, пока Лемур разговоров кальда с Журавлем не записал, однако ж она, похоже, нанесла визит вам обоим.

– Под окном подслушивал, Кровушка? Не годится так, ох, не годится!

– Даже не думал.

– Подслушивающее устройство, – со вздохом пояснил Шелк. – Какое разочарование… я-то думал, за одной из этих картин может оказаться потайная дверь. Когда я считался мелюзгой, в книгах для мальчиков такие двери встречались на каждом шагу, но в жизни мне, увы, ни разу не попадались.

– Так ты знал, что я появлюсь?

– Предполагал, что можешь. Хочешь знать все в подробностях?

Майтера Мрамор громко хмыкнула.

– Я – да, патера.

– Прошу, воздержись впредь от этого хмыканья, – укоризненно заметил Шелк.

– Хорошо… во всяком случае, постараюсь воздерживаться. Однако Кровушка – мой сын, и я хотела сказать, что вправе знать все.

– Что ж, все так все.

Прикрыв глаза, Шелк откинулся на спинку кресла.

– В иераксицу я малость прогулялся по городу в компании Его Высокомудрия, а после прошел от Восточной окраины до самой гостиницы «У Горностая». В то время город был поделен между инсургентами майтеры Мяты и стражей примерно поровну. «У Горностая» я, как уже говорил, часа три-четыре поспал, а проснувшись, узнал, что около половины стражников перешли на сторону майтеры Мяты.

– Я слышала, все, кроме Второй бригады, – уточнила майтера Мрамор.

– Прекрасно. Перед тем как меня привели сюда, я довольно долгое время провел в каких-то подземельях или подвалах и посему не так много видел, но здесь меня ждали советники. Скорее всего, они взялись командовать своими силами лично, а по-моему, это означает, что положение критическое. Чуть позже ты сообщила, что привела сюда наших детишек, и упомянула о генерале из Тривиганта…

– Да, о генерале Сабе. Сердцем она, на мой взгляд, добра, очень добра, несмотря на изрядный рост и на редкость упрямый нрав.

– Полагаю, это ее воздушный корабль атаковал нас с Его Высокомудрием, ехавших в пневмоглиссере Оозика.

– Разумеется, ее воздушный корабль долгое время парил над городом, стрелял, бросал бомбы… ну и громадина же!

– А твой доктор, Журавль, был тривигантским шпионом, – сообщил Шелк Крови, – хотя, должно быть, тебе об этом уже известно. Как-то раз он в шутку сказал: если-де мне срочно потребуется помощь, нужно всего-навсего прикончить его. У него в груди имелось устройство, позволявшее отыскать его и сообщавшее нужным людям, бьется ли его сердце. И вот в иераксицу, ранним утром, его застрелили… по ошибке, не разобравшись. Сдается мне, стрельба по нашей машине – результат схожей путаницы: тривигантцам сообщили, что стража противостоит нам… естественно, они, увидев пневмоглиссер стражи в окружении конвоя из конных офицеров, решили ударить.

– Одного не пойму: я-то тут при чем? – проворчал Кровь.

– Очень, очень даже при чем, – заверил его Шелк, – и я насчет этого оказался полностью прав… единственно насчет этого не ошибся ни в одной мелочи. Ты бился на проигрывающей стороне, твой дом собирались вскоре сровнять с землей, тебя запросто могли ранить либо убить. При этом о подземельях ты знал и, вне всяких сомнений, не раз побывал там. Я, как уже говорил, тоже… и познакомился с ними куда ближе, чем хотелось бы. И потому представить себе не могу, чтоб ты, оставив этот дом в огне, потащился под землю, если у тебя имеется хоть какой-нибудь другой выход.

– Мне, лохмать его, знаешь, сколько пришлось попотеть ради этой малины?

– Не сквернословь, Кровушка. Тебе это совсем не идет.

– Идет не идет, а попотеть-то пришлось! Вы небось думаете, это так просто? Один неверный шажок, и все, пакуй вещички, собирайся в Майнфрейм, и так день за днем, и помощников, которым довериться можно, рядом не было ни одного, пока я Мускуса не нашел. Ни одного, ясно? Да вы бы уже через неделю, лохмать его, сдохли! А я двенадцать лет пахал как проклятый, прежде чем в первый раз облегчиться в этих стенах!

– Кровушка!..

– Разумеется, это только догадки, – признал Шелк, – на близкое знакомство с ходом твоих мыслей я вовсе не претендую, но полагаю, что где-нибудь прошлой ночью ты принялся искать возможность переметнуться к нам.

– А что этот Аюнтамьенто, лохмать его, вообще для меня хорошего сделал? Отстегивай им каждый месяц, услуги оказывай, а взамен? Скажи, мол, спасибо, что лавочку не прикрываем! Так что я им, лохмать их всех, должен?

– Понятия не имею. Ну, а затем – видимо, около часа тому назад – на сцену вышла твоя мать, формально, да и, вне всяких сомнений, по существу, затем, чтобы помочь мне, но явно пользующаяся влиянием на той стороне и желающая спасти тебя тоже. Посему, отметив стремление майтеры остаться со мною здесь, я и ждал, когда же из-за кулис выступишь ты.

Улыбнувшись, Шелк чуть виновато пожал плечами.

– А хотите, я погляжу, что они делают? – неожиданно для всех подала голос Мукор.

– Я предпочел бы поглядеть, как ты хоть что-нибудь съешь, – ответил Шелк, – но, думаю, съестного здесь нет. Давай, сделай одолжение… если, конечно, Льву не вздумается пошалить без тебя.

На это Мукор не ответила ни слова.

– Девочка… ушла, – едва слышно проскрежетал Орев. – Здесь – нет.

Лев растянулся на полу во весь рост и смежил веки.

– Правду сказать, поначалу я удивился, что ты не пришел раньше, – непринужденно продолжил Шелк, обращаясь к Крови, – но, разумеется, тебе же нужно было сходить за Мукор, одеть ее и, может быть, даже слегка умыть при помощи одной из служанок, а об этом я не подумал. Непонятно мне только следующее: отчего Мукор сочла нужным послать вперед Льва?

Кровь с искренним любопытством уставился на приемную дочь.

– А она – тово… сочла?

– Похоже, да. Должно быть, Орев – моя птица, вон он – углядел его за окном или, скорее, услышал, поскольку не раз предупреждал нас, что поблизости кошка.

– Наверное, не сообразила, что Лев солдатам не страшен, – предположила майтера Мрамор.

– Др-рянь кошка, – пробормотал Орев.

– Потише, – предостерег его Шелк. – Что, если он услышит?

– Как замечательно ты поступил, придя к нам, Кровушка, – оправив юбки, призналась майтера Мрамор. – Несомненно, патера прав: это тебе на пользу, но в то же время и рискуешь ты очень многим.

Кровь поднялся на ноги.

– Знаю. Ты, кальд, обо мне не слишком высокого мнения, так?

– Я весьма высоко ценю твою расчетливость, – ответил Шелк, – и рад буду иметь твой изощренный ум на своей стороне, хотя нравственность тебе и чужда.

– Полковник Оозик… – Кровь ткнул за плечо рукоятью азота. – Я слышал, он – твой человек. Эта… генерал Саба командует от имени рани, а полковник Оозик – от твоего.

– Генералиссимо Оозик.

Кровь фыркнул со смеху.

– Ты доверяешь ему, но не доверяешь мне, а я ж сколько лет в кармане его, как говорится, держал!

– Сядь, Кровушка, – распорядилась майтера Мрамор. – Или ты собирался что-либо сделать?

– Я выпить хочу, только, пока эта кошка рядом, азота, раз уж кальд его взять не желает, из рук не выпущу. Ты мне не нальешь, мама?

– Разумеется.

Майтера Мрамор поднялась с кресла.

– Еще чуточку джина, насколько я понимаю?

– Майтера, – начал Шелк, – если тебя не слишком затруднит…

– Со льдом. Лед там, внизу, за теми большими дверцами.

– С радостью, – откликнулась майтера Мрамор, осматривая бутылки. – Бренди, патера? А может… о, вот превосходное красное вино!

– Нет, просто воды. Содовой со льдом. И для Мукор, думаю, то же самое.

Кровь отрицательно покачал головой.

– Ей льда не нужно, мама. Вырвет ее сразу же. Поверь, я-то знаю.

– Бедная птичка!

– И, будь добра, майтера, налей еще чашку обычной воды для Орева. Думаю, попить он спустится, если оставить ее на том шкафчике.

– И чашку воды для Орева…

Майтера Мрамор поднялась на цыпочки, отчего ее серебристые ноги обнажились еще на два пальца, и водрузила на шкафчик наполненный до краев бокал.

– Содовая со льдом для патеры, джин со льдом и содовой для тебя, Кровушка. И содовая без льда… впрочем, она и так холодна просто на диво… для внучки. Должна заметить, – добавила она, поставив последний бокал перед Мукор, – по всем впечатлениям, отцовской заботой твоя приемная дочь отнюдь не избалована.

Кровь поднес к губам бокал с джином.

– Кормить ее чаще всего, хочешь не хочешь, приходится силой… а одежду она, во что ни одень ее, рвет.

– Кто ее мать? – спросил Шелк.

– Матери у нее сроду не было, – ответил Кровь, отхлебнув из бокала и недовольно поморщившись. – О замороженных эмбрионах слыхал? Их раздобыть, если надо, не так уж трудно, только не обязательно получишь то самое, за что заплатил.

Вспомнив о кляксах истлевшей плоти, Шелк содрогнулся от ужаса пополам с отвращением.

– Прежний кальд – звали его Чесучой – вроде как ими баловался. После его смерти слухи такие пошли… я и решил: попробую тоже. Купил эмбрион с такими возможностями, что просто жуть, велел одной из девчонок его выносить…

– Серьезно? Вот так запросто взял да приобрел подобную вещь? Эмбрион, обещавший развиться в… в существо с возможностями Мукор?

Кровь уныло кивнул.

– Я ж говорю: то самое, за что платишь, можно и не получить, но я за дело взялся с умом и получил. Получил. Возможности – вот они, налицо, только она ж трёхнутая. С младенчества трёхнутая.

– И ты нанял специалиста по операциям на мозге.

– Ясное дело. Думал ее вылечить, только толку не вышло. Если б вышло, сам бы давно в кальдах ходил.

– Она ведь стала мне другом, – признался Шелк, – быть может, непростым, однако всегда готовым прийти на помощь. По-моему, я ей симпатичен… и, всеблагий бог тому свидетель, очень хотел бы тоже помочь ей, отплатить добром за добро.

– Всеблагий бог… Хор-роший? – насторожившись, полюбопытствовал Орев.

– Пожалуй, мне следовало сказать прямо: Иносущий.

– Насчет вас спорят, – сообщила Мукор.

Голос ее звучал негромко, словно издалека; бокал, наполненный для нее майтерой Мрамор, стоял рядом с нею, на невысоком столике, нетронутый.

Шелк осторожно, без спешки, дабы не поперхнуться, отхлебнул налитой ему содовой.

– Мужчины и женщины порождают на свет потомство спонтанно, в порыве страсти. Мы, авгуры, сие порицаем, однако подобное если и непростительно, то, по крайней мере, понятно. Забывшиеся, они отдают себя во власть чувств, и, если б не это, возможно, круговорот давным-давно обезлюдел бы. Однако усыновление – поступок сознательный, свершаемый только при помощи адвоката и судьи. Посему объявить: «Я, дескать, не понимал, что творю», или «Я не думал, что так получится», – приемный отец или мать не вправе. Не вправе, даже при всей бессмысленности подобных протестов.

– По-твоему, я заранее знал, что она такой окажется? Как только в пеленках ее увидал, так все сразу и понял?! – возмутился Кровь, полоснув приемную дочь свирепым взглядом. – Я по меньшей мере вдвое старше тебя, патера. Доживи до моих лет – может, и сам успеешь натворить такого, о чем потом пожалеешь!

– Уже успел… и немало.

– Ты небось про этих все думаешь. Про девок моих. А, лохмать его, что с них толку…

Поставив бокал на столик, Кровь вытер взмокшую левую ладонь о бедро.

– Меня от них, если честно, просто воротит. И тебя воротило бы, позанимайся ты ими с мое. Я ж то ли в семь, то ли в восемь лет начинал… грязной мелюзгой, к мужикам пристающей на рынке… Ладно. Так ли, иначе, а детей, кроме Мукор, у меня, скорее всего, не будет.

– А значит, Кровушка, и для меня она останется единственной внучкой, – вмешалась майтера Мрамор. – И если ты не захочешь заботиться о ней как положено, о ней позабочусь я.

– Как обо мне в свое время? – с неожиданной злобой прорычал Кровь.

– Знаете, давайте-ка тише, – вклинился в их перебранку Шелк. – Вспомни: тебя ведь здесь быть не должно.

– Лучше б и не было, – невольно улыбнувшись, буркнул Кровь. – Застукают – все, считай, слоник за мной пришел, а? Ну и смерть… хлеще, чем схлопотать пулю или иглу посреди рынка, стараясь промыслить хоть пару долек. Эй, патера, хочешь, с сестренкой познакомлю? У нее баранинка парная – ух, хороша!

– Кровушка, прекрати!

– Поздно меня одергивать, мама… или, по-твоему, в самый раз?

Не дожидаясь ответа, он повернулся к Шелку.

– Ну а теперь послушай, какой я уговор предложу. Согласишься – я с тобой, и сделаю все, что смогу, чтоб вытащить тебя отсюда целым и невредимым.

Шелк раскрыл было рот, однако Кровь, вскинув кверху ладонь, продолжил:

– «Тебя» – то есть и тебя самого, и второго авгура, и старикана, и маму, и эту кобылу здоровую из заведения Орхидеи. И даже птицу твою. Всех. Пойдет?

– Разумеется.

– Не согласишься, я как пришел, так в окно и уйду, соображаешь? Без обид, но и на помощь тогда не рассчитывай.

– Так ведь тебя, вылезающего из окна, тоже застрелить могут, – предупредила его майтера Мрамор. – Удивительно, что по вам с внучкой не стали стрелять, пока вы внутрь лезли.

Кровь самодовольно покачал головой.

– У нас же перемирие, помнишь? А азот я опять под рубашку спрячу. С чего им стрелять по безоружному мужику с девчонкой, если они даже близко к стене не суются?

– Да уж… нисколько не хуже потайной двери, – блеснув глазами, улыбнулась майтера Мрамор.

– Это точно, – согласился Кровь и шагнул к окну. – Ну, кальд, вот что я имею предложить. Я перехожу к вам с Мятой, со всеми потрохами, и постараюсь, чтоб все мы отсюда выбрались. Выберемся, перепишу на тебя твой мантейон за одну карточку и, как у нас говорится, сопутствующие расходы, а карточку в долг поверю.

На этом он умолк, ожидая, что скажет Шелк, но Шелк не проронил ни слова.

– Ну а как сделаем ноги, считай меня в своей шайке. В свойских считай. Я ведь Аюнтамьенто немало услуг оказал, соображаешь? Тебе тоже могу помочь и помогу охотно, всем, чем сумею. Не забывай, у меня Мукор есть, – напомнил Кровь, кивнув в сторону девочки, – а я теперь знаю, чего она стоит. Лемур и его шатия сроду ничем подобным похвастаться не могли.

Шелк отхлебнул содовой.

– Тр-реп, тр-реп, р-разговор-р-ры, – пробормотал Орев, однако что это, совет или порицание, так и осталось загадкой.

– Ладно. Вот что мне от тебя нужно, кальд. Нет, не гельтухи. Всего-то три вещи. Пункт первый: все прочее мое имущество остается моим. Прочее – то есть недвижимость, счета в фиске и остальное. Пункт второй: дело мое не трогай. Законным его объявить не прошу, да и не хочу этого, только не закрывай меня, соображаешь? И последнее: чтоб мне никому ничего не платить сверх обычных налогов. Я перед тобой все счетные книги открою, только пускай с меня лишнего не берут. Понимаешь, о чем я?

Вздохнув, Кровь прислонился к оконной раме.

– Обдумай все это, и сам увидишь: я тебе такой договор предлагаю – любому на радость. С меня полная, неограниченная поддержка, плюс кое-какая недвижимость, тоже чего-то да стоящая, а с тебя взамен ничего, только оставь меня в покое. Позволь свое при себе сохранить да на жизнь зарабатывать, ну, и не прижучивай строже, чем остальных. Что скажешь?

Секунды две-три Шелк безмолвствовал. Из просторного фойе по ту сторону резной ореховой двери доносился негромкий топот подбитых резиной металлических ступней, перемежавшийся резким, скрипучим голосом Потто; расшитые занавеси слегка колыхались, шелестели на свежем, прохладном ветру, дувшем в окно.

– Я ожидал испытания, – нарушил молчание Шелк, взглянув на свой бокал и с удивлением обнаружив, что успел опорожнить его более чем наполовину. – Испытания, ниспосланного от Иносущего. Телесно он меня испытывал многажды, и я нисколько не сомневался, что вскоре он измерит, взвесит меня и морально. И, как только ты начал, понял: вот оно… но это же так просто!

Лев вскинул голову, смерил его вопросительным взглядом, поднялся, потянулся, мягко ступая, подошел к Шелку и потерся стройным, мускулистым телом о его колени.

Майтера Мрамор погрозила сыну пальцем.

– Твои занятия, Кровушка, есть тяжкий грех и просто форменное безобразие. Ты ведь торгуешь ржавью? Я так и думала!

– Для начала, – продолжал Шелк, не сводя с Крови строгого взгляда, – ты должен вернуть мне мой мантейон, и прямо сейчас. Если купчая не при тебе, полезай в окно, принеси. Я подожду.

– Купчую я прихватил, – признался Кровь, выуживая из внутреннего кармана рубашки сложенный лист бумаги.

– Прекрасно. Мой мантейон, в обмен на три карточки.

Кровь пересек комнату и подошел к мозаичному секретеру. Спустя какое-то время Мукор тоже поднялась на ноги, беззвучно зашевелила губами, словно вторя натужному скрипу пера в его руке.

– Конечно, грамотей из меня неважнецкий, – в конце концов сказал Кровь, – но – вот. Держи, патера. За Мускуса пришлось самому расписаться, но с этим все в полном порядке: у меня доверенность на право вести дела от его имени есть.

Чернила еще не просохли, и Шелк, вчитываясь в написанное, осторожно помахал листом в воздухе.

– Великолепно.

Покопавшись в кармане, он вручил Крови три карточки, полученные от Реморы.

– Засим тебе надлежит сделать все, что в твоих силах, дабы прекратить распри без дальнейших смертоубийств, как и мне самому, – продолжил он. – Если я по завершении всего этого, как ты, очевидно, рассчитываешь, сделаюсь кальдом, ты понесешь наказание за все совершенные преступления согласно закону. Каких-либо злоупотреблений в твоем отношении, помимо допущенного только что, я не допущу. Конечно, и этот поступок бесчестен, но пусть он останется на моей совести. А ты, как бы там ни было, знай: ни одно из твоих прегрешений незамеченным не останется. Если тебя признают виновным хоть по одному из выдвинутых обвинений, что мне лично представляется несомненным, я попрошу суд принять во внимание любую помощь, оказанную тобой нашему городу в эти нелегкие времена. Моя позиция понятна?

Взгляд Крови исполнился злобы.

– Ты выманил у меня мою собственность! Выманил… жульнически, обманом!

– Так и есть, – согласно кивнул Шелк. – Я совершил преступление, дабы исправить зло, причиненное людям из нашего квартала преступлением, совершенным ранее. Отчего бы человеку вроде тебя, творящему, что пожелает и когда пожелает, не побывать в роли жертвы самому? Если хочешь, можешь по восстановлении мира пожаловаться на мои злоупотребления в законном порядке. Свидетельница в лице матери у тебя есть.

С этими словами он, в последний раз потрепав рысь меж ушей, отпихнул зверя прочь.

– Приемную дочь в свидетельницы звать не советую. Во-первых, она недееспособна, а во‐вторых, вполне может рассказать суду, откуда у нее взялись эти зверушки.

– И меня, Кровушка, в свидетельницы лучше не зови, – добавила майтера Мрамор, – не то мне придется рассказать судье, как ты пытался всучить нашему кальду взятку.

– Идут, – повернувшись к Шелку, объявила Мукор. – Советник Лори только что закончил говорить по стеклу с советником Долгопятом. Они решили убить тебя и отослать тем, за стеной, твое тело с женщиной, убившей Мускуса.

Шелк замер, не сводя глаз с Крови.

– Бер-регись! – каркнул Орев.

Майтера Мрамор инстинктивно потянулась к Крови, безмолвно моля сына понять ее и простить.

Кровь крепче стиснул в ладони рукоять азота, и мерцающее воплощение ужаса, вырвавшись на свободу, рассекло надвое всю вселенную, оставив майтеру Мрамор по одну сторону, а руку, протянутую ею к Крови, по другую. Отсеченная рука покатилась по ковру, а жуткая дизъюнкция клинка вновь взвилась вверх, осыпав собравшихся в комнате дождем из штукатурки пополам с расщепленной дранкой. Предостерегающе вскрикнув, Шелк, как это ни абсурдно, парировал секущий удар сверху вниз, прикрыв майтеру Мрамор тростью Меченоса. Разумеется, тонкая деревянная оболочка разлетелась в щепки, однако от спрятанного под нею обоюдоострого стального клинка клинок азота отскочил, оставив на полированной стали внушительную зарубку.

Казалось, рука Шелка движется сама по себе, а он лишь наблюдает за нею со стороны, точно зритель, охваченный ужасом в той же мере, что и майтера Мрамор, в той же мере, что и она, отлученный от собственной руки. Как только дверь в гостиную с грохотом распахнулась, рука его взмахнула надрубленным клинком.

– Пристрелить его! – рявкнул Потто за спинами сержанта Песка и еще одного, столь же огромного солдата.

Змеею скользнув вперед, щербатый клинок пронзил горло Крови с той же легкостью, с какой старый жертвенный нож с костяной рукоятью, единственный жертвенный нож на весь мантейон, входил в горло барана.

– Пристрелить кальда?

Ладонь Песка пригнула книзу ствол пулевого ружья, поднятого вторым солдатом. Колени Крови подогнулись, огонек в глазах вмиг угас, а обоюдоострый стальной клинок, на целую ладонь от щербины окрашенный ярко-алой кровью, выскользнул из горла Крови, точно по маслу.

– Да, именно! Кальда!

На миг Шелку подумалось, будто майтере Мрамор следовало бы, преклонив колени, собрать кровь Крови, и то же самое, вероятно, пришло в голову ей самой: присев на корточки, майтера Мрамор потянулась уцелевшей рукой к падающему сыну. Держа меч наготове, Шелк развернулся, но обнаружил, что Песок больше не держит его под прицелом, если целил в него вообще. Пулевое ружье в руках Песка изрыгнуло пламя, долей секунды позже второй солдат выстрелил тоже, и Потто с гримасой растерянности, сменившей его обычную жизнерадостную мину, рухнул на пол.

– Возьми, патера, – прорычала майтера Мрамор, едва ли не силой вложив в свободную руку Шелка азот Крови. – Возьми, пока я им тебя не прикончила!

Шелк послушно принял азот, а майтера Мрамор, выхватив у него надрубленный меч мастера Меченоса, зажала изогнутую крюком рукоять меж черных туфелек и ухитрилась начисто вытереть стальной клинок большим носовым платком, извлеченным из рукава.

Песок со вторым солдатом, громоподобно лязгнув сдвинутыми пятками, вытянулись в струнку, отсалютовали Шелку поднятым оружием. Другие солдаты и люди в серебристых латах, заглядывавшие в комнату из-за их спин, тоже начали салютовать. В ответ Шелк кивнул, но, тут же почувствовав, сколь это не соответствует ситуации, осенил салютующих знаком сложения.