Как выяснилось, Меченос, отправившись во Дворец, привез одни из лучших риз Реморы. Ризы пришлись на удивление впору, хотя в их мягкой ткани и чувствовался намек на чопорную, помпезную роскошь, неизменно внушавшую Шелку нешуточную неприязнь.

– Без них тебя, отрок, не узнает никто, – пояснил Меченос.

Не очень-то понимая, отчего его наверняка узнают в роскошных ризах, Шелк лишь покачал головой.

Следом за Меченосом в спальню вернулся Оозик.

– Кальд, я приказал оснастить твой пневмоглиссер дополнительными прожекторами. Кроме этого, к антенне прикрепят флаг. Парой прожекторов осветят его, остальные будут направлены на тебя, – сообщил он и, не дожидаясь ответа, повернулся к хирургу. – Доктор, как он? Готов?

– Подолгу ходить ему не рекомендуется, – ответил хирург.

– Да я, если нужно, хоть весь город пешком обойду, – заверил их Шелк.

– Ему нужно снова лечь и полежать, – объявила Гиацинт. – Пускай лежит до самого отъезда.

Шелк, дабы не волновать ее, покорно лег на кровать.

Уже через полминуты (по всем ощущениям, никак не более) Меченос с хирургом подняли его и перенесли в паланкин. Гиацинт точно так же, как в то время, когда официанты выносили Шелка из Оранжереи, шла у его изголовья, и Шелку казалось, будто вместе с нею рядом идет сад матери. Ковылявший с другой стороны Кетцаль осыпал, кропил его благословениями, и шелковичного цвета бархат пролокуторских риз насыщал студеную, ветреную тьму ароматом ладана пополам с чем-то еще. «Фру-фру-фру» юбок Гиацинт и «ших-ших-вжих» риз Кетцаля, отдаваясь в ушах, заглушало треск упомянутого Оозиком флага под натиском сильного ветра. Штурмовики, щелкнув пятками, вытянулись во фрунт, один из стражников преклонил перед Кетцалем колени для благословения.

– А вот в пневмоглиссер тебе, кальд, лучше бы сесть самому, – негромко сказал Оозик. – Справишься?

Разумеется, на это у Шелка должно было хватить сил. Опираясь на трость Меченоса, он поднялся с паланкина. Где-то вдали грохнул ружейный залп, а в следующий же миг наступившую тишину нарушил негромкий вопль нереальной, неземной высоты.

– Люди… др-раться, – прокомментировал Орев.

– Да, некоторые еще дерутся, – подтвердил Шелк. – Посему нам и нужно ехать туда, к ним.

Из распахнувшегося входного люка хлынул наружу поток желтоватого света. Хирург, забравшись в кабину, протянул Шелку руку.

– А вот пневмоглиссер Крови был открытым, – заметил Шелк, вспомнив, как оказался в подобной машине впервые. – Со складным двустворчатым верхом, таким прозрачным, что все вокруг видно немногим хуже, чем без него, но если верх убран, можно встать во весь рост.

– В этом тоже можно стоять, вот здесь, – пояснил хирург, направив Шелка к нужному месту. – Видишь? Наверху башенка.

Шелк, выпрямившись, кивнул.

– Да, вчера я ехал в одном из таких, а когда ливень кончился, выбрался наверх. Только там внутри было гораздо, гораздо теснее.

Действительно, ведь большую часть кабины заняли тела погибших, включая тело доктора Журавля…

– Мы выгрузили большую часть боеприпасов, кальд, – сообщил штурмовик, сидевший в кресле пилота.

Шелк едва не кивнул вновь, хотя штурмовик-пилот никак не мог видеть его головы, вспомнил о трапе, отыскал взглядом тонкие, точно паучьи лапки, ступени из металлических прутьев и осторожно, однако уверенно вскарабкался наверх, к открытому люку, венчавшему башенку.

– Др-рянь штука, – встревожившись, сообщил ему Орев. – Сквер-рная. Блестит.

К немалому собственному удивлению, Шелк улыбнулся.

– Ты о вот этой скорострелке?

И вправду: открытый затвор вороненой, матово-черной скорострелки ярко поблескивал сталью.

– Они не станут стрелять из нее в нас, Орев. И ни в кого другого, надеюсь, не станут стрелять тоже.

– Там есть седло для стрелка, кальд, – донесся снизу голос хирурга. – Седло и… такие штуковины, упоры для ног…

– Стремена.

Этот голос, вне всяких сомнений, принадлежал Оозику.

Устраиваясь на обитом кожей сиденье, Шелк едва не обронил – но все же не обронил – трость Меченоса. Вокруг пневмоглиссера собрались конные офицеры, в половине улицы от машины стояла «вольно» целая рота штурмовиков, а с крыльца наблюдал за всем этим знакомый лакей, впустивший Шелка к «Горностаю». Заметив его, Шелк помахал ему тростью, и лакей, сверкнув в темноте широкой белозубой улыбкой, замахал рукою в ответ.

«Скоро опять дождь польет, – подумалось Шелку. – Кажется такого хмурого, темного утра у нас не бывало с самой весны».

У его локтя возникла голова Кетцаля.

– Я буду рядом, патера кальд. Мне подыскали ящик, на нем можно стоять.

– Но как я могу сидеть, когда Твое Высокомудрие стоит? – со всей твердостью, на какую только оказался способен, возразил Шелк.

Носовой люк пневмоглиссера распахнулся, и Оозик, высунувшись наружу по грудь, заговорил с кем-то, сидящим в кабине.

Кетцаль коснулся ладони Шелка. Казалось, его сухие, холодные пальцы начисто лишены костей.

– Ты ранен, патера кальд, и до сих пор гораздо слабее, чем полагаешь. Сиди, не вставай. Такова моя воля.

Голова Пролокутора поднялась вровень с головой Шелка.

– Как будет угодно Твоему Высокомудрию.

Упершись обеими руками в края люка, Шелк напряг мускулы, выталкивая наверх неожиданно непослушное тело. На миг усилие показалось ему чрезмерным: сердце забилось чаще, руки задрожали, но затем одна из ступней нащупала угол ящика, на котором стоял Кетцаль, и Шелк, оттолкнувшись ею, сумел взгромоздиться на комингс распахнутого люка башенки.

– Вот так. А место стрелка можешь занять ты, Твое Высокомудрие.

Пневмоглиссер приподнялся над землей и устремился вперед. Казалось, голос Оозика, заглушающий даже рев двигателей, достигает каждой из улиц города:

– Виронцы! Сограждане! Наш новый кальд едет к вам, как и было обещано! Рядом с ним Его Высокомудрие Пролокутор, подтвердивший, что кальду Шелку благоволят все бессмертные боги! Приветствуйте кальда! Следуйте за ним!

Ярчайший белый свет, вспыхнувший справа и слева от силы на расстоянии вытянутой руки, а то и менее, на время совершенно лишил Шелка возможности что-либо разглядеть.

– Девочка… идет! – воскликнул Орев.

Между их пневмоглиссером и штурмовиками, с осторожностью лавируя среди конных офицеров, вклинился еще один пневмоглиссер – черный, гражданский. На переднем сиденье, рядом с пилотом, стояла во весь рост Гиацинт. Увидев ее, Шелк в изумлении замер с разинутым ртом, а Гиацинт на его глазах, словно переступив невидимый невысокий барьер, шагнула на округлый полированный нос машины.

– Трость! Трость! – крикнула она.

Как можно крепче стиснув в руке набалдашник, как можно дальше склонившись назад, Шелк протянул трость в ее сторону. Спустя еще пару секунд гражданский пневмоглиссер, приблизившись вплотную, коснулся капотом кормы его машины… и Гиацинт, взвившись в воздух, прыгнула к нему. Подхваченный струями восходящего воздуха из сопел, подол ее алого платья вздулся пузырем, обнажая голые ноги. На миг Шелку показалось, будто она вот-вот упадет, но Гиацинт, приземлившись на наклонную корму, ухватилась за трость и победно замахала рукой конным офицерам, а многие из них отсалютовали ей либо замахали руками в ответ. Пока машина, в которой она догнала пневмоглиссер стражи, сворачивала вбок, чтоб скрыться в сумраке за пределами освещенного прожекторами круга, Шелк успел разглядеть и узнать правившего ею пилота: именно он ночью фэалицы вез Шелка домой, в обитель.

Гиацинт озорно улыбнулась.

– Смотришь, будто призрака увидал. Не ожидал гостей, а?

– Я думал, ты с нами, в машине. Надо было… прости, Гиацинт. Мне очень жаль. Ужасно жаль.

– Вот и правильно.

Чтоб расслышать ее, Шелку пришлось склониться к самым ее губам, и Гиацинт, пользуясь случаем, куснула, а после поцеловала мочку его уха.

– Оози меня прогнал. Не говори ему, что я с тобой, наверху.

Залюбовавшийся ее лицом, Шелк только и смог, что негромко ахнуть.

Кетцаль поднял посох, дабы даровать кому-то благословение, хотя Шелк не мог разглядеть за пределами слепящего зарева, окружавшего их троих, никого – ни единого человека, кроме конных офицеров. Рев пневмоглиссера слегка приутих; заминки в движении, сопровождаемые доносившимся снизу скрежетом, свидетельствовали, что капот машины то и дело цепляет булыжную мостовую.

– Ты говорила, что взяла пневмоглиссер, – сказал Шелк Гиацинт, – но мне подумалось, ты его… э-э… просто взяла.

Усевшись на крышу башенки, Гиацинт придвинулась к Шелку и ухватилась за комингс башенного люка.

– Я не умею их заводить. Ты тоже, верно? А этот пилот – мой друг, и денег я ему заплатила… немножко.

Процессия свернула за угол, и во мраке за освещенным кругом раздался дружный приветственный рев бессчетного множества глоток.

– Теперь и мы! Теперь и мы за Шелка! – прокричал кто-то.

Щеку слегка зацепила брошенная из толпы хризантема.

– Да здравствует кальд! – во весь голос выкрикнул кто-то еще.

На это толпа откликнулась громоподобным «ура», а Гиацинт, улыбнувшись, замахала рукой на две стороны, точно она и есть кальд, чем вызвала новую бурю ликующих криков.

– Куда мы едем? Оози не говорил?

– К Аламбрере! – Чтоб быть услышанным, Шелку пришлось перейти на крик. – Освободим заключенных! А после двинемся в Хузгадо!

Нагромождение ящиков и мебели – баррикада Лианы – расступилось, освобождая им путь.

Стоявший рядом с Шелком Кетцаль продолжал взывать к Девятерым:

– Будьте же благословенны во имя предивной Мольпы. Будьте же благословенны во имя Сумрачного Тартара…

«Все эти несчастные, обездоленные верят богам и из-за веры в богов избрали меня предводителем, – подумал Шелк, – вот только сам я не могу, не в силах довериться хоть кому-нибудь из богов, даже Иносущему».

– На твоем месте им доверился бы только глупец, патера кальд, – непринужденно, точно в застольной беседе, заверил его Кетцаль.

Шелк в изумлении вытаращил глаза.

– Разве я не говорил тебе, что всеми силами старался предотвратить теофании? Те, кого мы называем богами – не более чем призраки. Да, призраки могущественные, но лишь потому, что наделили себя сим могуществом еще при жизни.

– Я… – Осекшись, Шелк гулко сглотнул. – Я даже не думал, что размышляю вслух, Твое Высокомудрие. Прошу прощения. Мое замечание недопустимо крамольно.

Орев настороженно встрепенулся на его плече.

– Ты вовсе не размышлял вслух, патера кальд. Я просто вижу твое лицо, а опыта мне не занимать. Не смотри ни на меня, ни на свою девушку. Оглянись на людей. Помаши им. Смотри вперед. Улыбайся.

Оба замахали руками, а Шелк вдобавок, как уж мог, постарался улыбнуться. Глаза его успели привыкнуть к слепящему свету прожекторов настолько, что теперь он различал туманные темные силуэты за строем конных офицеров. Многие, в точности так же, как он – тростью, махали ему пулевыми ружьями.

– Эхидна сообщила нам, что Пас мертв, – отважился он процедить сквозь крепко стиснутые зубы, – а Твое Высокомудрие подтвердил ее правоту.

– Мертв, и давным-давно, кем бы он, несчастный старик, ни был в действительности. Прикончен собственной же семейкой, к чему все и шло, – подтвердил Кетцаль, ловко поймав брошенный кем-то букет. – Благословляю вас, дети мои! Благословляю… благословляю… да улыбнутся вам с чадами и домочадцами Всевеликий Пас и все бессмертные боги! Да пребудет их благодать с вами во веки веков!

– Шелк – наш кальд!!! Да здравствует Шелк!!!

– Да у нас настоящее турне по городу, – со счастливой улыбкой шепнула Шелку Гиацинт.

Шелк согласно кивнул и тут же почувствовал, как его улыбка становится искренней, теплой, сердечной.

– Взгляни на них, патера кальд. Настал их час. За это они лили кровь.

– Мир, люди! Мир! – взмахнув тростью, прокричал Шелк в надежде, что укрытая мраком толпа его слышит.

– Мир-р-р! – подтвердил Орев и, шумно захлопав крыльями, вспорхнул к нему на макушку.

Похоже, вокруг наконец-то становилось светлее: новый день вступал в свои права вопреки черной грозовой туче, нависшей над городом.

«Как вовремя! – рассудил Шелк. – Как вовремя нынче наступит ростень: солнечный свет и мир придут в Вирон рука об руку!»

Женщина чуть впереди с торжествующим криком замахала ему вечнозеленой хвойной ветвью, символом жизни. Шелк, помахав ей в ответ, встретился с нею взглядом и улыбнулся. Казалось, женщина вот-вот задохнется, лишится чувств от восторга.

– Самому себе цветы бросать не спеши, – с напускной суровостью сказала Гиацинт. – Еще немного, и ты – ты, не кто-нибудь – будешь виноват во всех их несчастьях.

– Ну так тем более давай наслаждаться всем этим, пока есть возможность.

При виде женщины с вечнозеленой ветвью Шелку живо вспомнилась одна из десятков тысяч картин, показанных ему Иносущим, – некий герой, въезжающий в какой-то чужой город под ликующие крики многотысячных толп, машущих огромными листьями наподобие опахал. Неужели Эхидна с отпрысками погубят и Иносущего? Что-то сродни моментальному озарению внушало уверенность: охота на него уже начата.

– Гляди, гляди, Орхидея! Вот-вот вниз свалится!

И вправду, луч света, направленный на флаг, выхватил из темноты Орхидею, высунувшуюся за окно на втором этаже – то самое, из которого Шелка окликнула Киприда – так далеко, что страшно было смотреть: еще чуть-чуть, и наверняка рухнет на мостовую. Очевидно, машина достигла Ламповой, а значит, до Аламбреры уже недалеко…

Стоило Гиацинт послать Орхидее воздушный поцелуй, что-то, взвизгнув над ухом, ударило в нос пневмоглиссера, словно в гонг. Пронзительному свисту, завершившемуся грохотом взрыва, вторил треск скорострелки. Кто-то завопил во весь голос, веля кому-то лечь, а еще кто-то, в кабине машины, вцепился в поврежденную лодыжку и потянул, потянул что было сил.

Однако Шелк, вместо того чтоб соскользнуть в люк, поднял взгляд кверху, к чему-то новому, исполинской величины, но вовсе не туче, заполнившему небо от края до края. Вновь нарастающий свист, куда громче, пронзительнее прежнего… и Ламповая впереди взорвалась, брызнув в лицо мелким каменным крошевом, швырнув в голову чем-то увесистым, твердым.

– Быстрее! – заорал Оозик и, скрывшись из виду в носовом люке, с лязгом захлопнул за собой крышку.

– Вниз, патера кальд! Вниз!

Но Шелк, даже не подумав спускаться, бросил в кабину трость и подхватил на руки Гиацинт. Пневмоглиссер помчался вдоль Ламповой полным ходом, кренясь то вправо, то влево, расшвыривая людей в стороны, будто мякину. Гиацинт в ужасе завизжала.

Вот и Решетчатая с деспотически нависшей над нею стеной Аламбреры… а в воздухе перед самой стеной, парит одинокий крылатый штурмовик – судя по выпуклостям на груди, женщина, направляющая на машину ствол пулевого ружья. Еще крепче прижав к груди Гиацинт, Шелк соскользнул с комингса и рухнул на тех, кто оставался внизу.

Смешавшись в кучу, точно ссыпанные в банку жуки, все они рухнули на пол. Кто-то, сослепу наступив на плечо Шелка, бросился к тоненьким ступеням трапа и устремился наверх. Над головами лязгнула захлопнувшаяся крышка башенного люка.

– Быстрее, сержант! – рявкнул Оозик впереди.

– Не могу! Мы почти на векторе!

Бормоча извинения, Шелк попробовал одернуть алые юбки Гиацинт (хотя той, кажется, не было до них дела ни на дольку карточки), прикрыв обнажившиеся бедра, и встать (хотя выпрямиться во весь рост в тесной кабине возможным не представлялось), однако не преуспел ни в том ни в другом.

Тут пневмоглиссер шарахнуло, словно кувалдой, отчего машина, вильнув, врезалась в нечто твердое, накренилась, качнулась и выровнялась, натужно, будто раненый бык, взревев двигателями. Кабина наполнилась клубами маслянисто-черного дыма, в ноздри ударила резкая вонь ворвани.

– Быстрее!!! – загремел Оозик.

Словно в ответ ему, из башенки раздался треск скорострелки. Секунда, другая, третья, а стрекот выстрелов не смолкал: казалось, стрелок вознамерился расстрелять весь город.

Кое-как перебравшись через Меченоса с хирургом, Шелк оказался за спиной Оозика и устремил взгляд на стекло, мерцавшее перед ним. Стекло, подрагивая, словно в пляске, пересекала огненно-алая надпись:

ВЕКТОР НЕДОПУСТИМ

Наклонная носовая площадка над головой с грохотом содрогнулась под новым ударом, рев двигателей достиг оглушительного крещендо, Шелка отшвырнуло назад…

…И движение машины вмиг изменилось.

Пневмоглиссер больше не трясся, не мчался вперед. Шум двигателей пошел на убыль, так что вскоре Шелк смог расслышать сквозь приглушенный вой тоненькое пение воздушных сопел. Секунду спустя оно, возвысившись до страдальческого визга, оборвалось, а на приборной доске вспыхнул, замигал красный огонек.

Еще мгновение, и Шелку во второй раз показалось, будто пневмоглиссер вправду плывет: точно такое же сверхъестественное, жутковатое ощущение он испытал в движущейся комнате, доставившей их с Мамелхвой глубоко под землю.

За спиной негромко ахнула Гиацинт, а над головой Оозика неторопливо взмыл в воздух некий предмет странной формы. Сохраняя инкогнито, предмет успел лениво совершить перед самым носом Шелка четверть оборота, и лишь после Шелк сумел опознать в нем большой иглострел, точно такой же, как тот, что торчал за поясом его брюк, выскочивший из кобуры Оозика, словно пробка из бутылки, сам по себе, ничем к сему не побуждаемый.

Гиацинт, прижавшись выпуклостями грудей к спине Шелка, тоже уставилась на стекло.

– Гляди, гляди! Подхватили нас! Вверх тянут!

Поймав иглострел Оозика, Шелк вернул оружие на место, в кобуру, и вновь перевел взгляд на стекло. В стекле вольготно раскинулся в стороны узор из множества изогнутых линий, там и сям оживляемый багровыми искорками.

«На вид – вылитый город в далеких небесных землях, – решил Шелк, – только гораздо ближе».

Заинтригованный, он отдраил крышку люка над креслом Оозика и откинул ее назад. Стоило руке завершить движение, обе его ступни оторвались от пола. Не дотянувшийся до задрайки люка всего лишь на толщину пальца, Шелк повис в воздухе и, подобно иглострелу Оозика, медленно поплыл вверх, но, на его счастье, кто-то в кабине вовремя ухватил его за ногу.

Снаружи узор, который Шелк видел в стекле, тянулся вширь, не зная пределов. Укрытый сумраком небесный город окаймляли со всех сторон бурые, озаренные солнцем поля и россыпи деревушек, а в одном месте, сбоку, сверкало нечто вроде серебристого зеркала, соединенного с городом извилистой палевой нитью. Пока Шелк, невольно разинув рот, дивился на все это, Орев вспорхнул с его плеча и вскоре исчез в полумраке.

– Мы же летим…

Недоверие пополам со смятением превратили его слова во вздох, тут же затихший, унесшийся следом за черной птицей. Закашлявшись, Шелк сплюнул спекшейся кровью и снова заговорил:

– Мы же летим вверх ногами. Вон он, Вирон, и озеро… и даже дорога к озеру прекрасно видна!

– Оглянись назад, патера кальд, – посоветовал Кетцаль из кабины.

Обернувшись, Шелк едва не ахнул: пневмоглиссер сблизился с летучей темной громадиной настолько, что ее исполинское темное брюхо заслонило небосвод целиком. Прямо под ним, на тросах с виду не толще паучьей нити, покачивалась конструкция наподобие лодки о множестве коротких весел. Вдох, выдох… и лишь после Шелк осознал, что эти «весла» – стволы орудий, а кроваво-алый треугольник на днище лодки заметил только целых полминуты спустя.

– Твое Высокомудрие…

– Не понимаешь, отчего по нам не стреляют? – вскинув голову, уточнил Кетцаль. – Полагаю, лишь потому, что до сих пор не заметили нас. Ветер вынуждает их удерживать воздушный корабль параллельно солнцу, а посему их наблюдатели глядят вниз, на темный город. В данный момент наш пневмоглиссер виден им в самом узком ракурсе, но мы ведь вращаемся и вскоре окажемся прямо у них на глазах. Давай-ка укроемся внутри и задраим люк.

Теперь стекло показывало озеро Лимну. Глядя, как линия берега ползет из угла в угол стекла, Шелк вспомнил об иглостреле Оозика: похоже, их пневмоглиссер кувыркался высоко в небе на столь же неторопливый манер.

– Неужели ты совсем не боишься? – прильнув к нему, с дрожью в голосе прошептала Гиацинт. – Мы ведь жуть как высоко!

– Конечно, боюсь. Там, снаружи, просто оцепенел от ужаса, – оценив собственные эмоции, признался Шелк, – и до сих пор не на шутку перепуган, однако мысли о происходящем, раздумья, что, кроме чуда, могло послужить всему этому причиной, отвлекают от страхов.

Не сводя глаз со стекла, он попытался описать воздушный корабль в уме.

– Нас, отрок, по ее словам, вверх тянут! Как мыслишь, разрубить чалку можно?

– Так ведь рубить-то нечего, иначе они знали бы, где мы, и, полагаю, давно бы нас расстреляли. Тут дело в чем-то другом. Кстати, это ты успел поймать меня за ногу? Благодарю тебя.

Меченос, отрицательно покачав головой, указал кивком на хирурга.

– Благодарю тебя, – повторил Шелк. – Благодарю от всего сердца, доктор.

С этими словами он ухватил за плечо пилота.

– Недавно ты сказал: мы, дескать, почти на векторе. Что именно это значит?

– Такое сообщение, мой кальд, получаешь, если чересчур быстро едешь на север либо на юг. Получишь его, полагается сбавить ход, а если не сбавишь, смотритель заставит, только на нашей машине эта штуковина больше не действует.

– Понятно, – с ободряющим (на что он всем сердцем надеялся) кивком пробормотал Шелк. – А отчего ход сбавлять требуется?

– Слишком быстрое движение на север, – вмешался Оозик, – создает ощущение, будто кто-то швыряет навстречу песок, а это вредит здоровью и замедляет реакцию у всех, находящихся в машине. При слишком быстром движении на юг кружится голова. Такое чувство, словно плывешь.

– Известно ли тебе, патера кальд, какую форму имеет круговорот? – негромко, еле слышно осведомился Кетцаль.

– Круговорот… а как же, Твое Высокомудрие! Разумеется, цилиндрическую.

– А где же находимся мы, патера кальд? На внешней поверхности цилиндра, или на внутренней?

– На внутренней, Твое Высокомудрие. С внешней стороны цилиндра мы бы… попадали.

– Вот именно. Что же удерживает нас внизу? Что заставляет оброненную книгу упасть под ноги?

– Не помню названия, Твое Высокомудрие, – признался Шелк, – но речь о том самом свойстве, удерживающем камень в праще, пока его не метнешь.

Тем временем Гиацинт разжала объятия и нащупала его руку. В ответ Шелк легонько сжал ее пальцы.

– Пока мальчишка вертит пращу, камень из петли выпасть не может. Круговорот вращается и… а-а, понимаю! Будь камень… э-э… допустим, мышью, мышь эта, бегущая в направлении вращения пращи, удержится в петле надежнее, как будто праща вращается быстрее. Но если мышь побежит в обратную сторону, праща словно бы начнет вращаться медленнее, чем нужно… и мышь выпадет!

– Стрелок! Сектор твой, наводись! – скомандовал Оозик, не сводя глаз со стекла.

Но, стоило ему щелкнуть предохранителем собственной скорострелки, в поле зрения неторопливо вполз алый, точно кровь, треугольник.

– Тривигантцы, – прошептала Гиацинт. – Упаси Сфинга, зарисуют что-нибудь с высоты. На их флагах такой же знак…

Поднявшись, Чистик не сразу смог вспомнить, где он и для чего здесь. Что с ним стряслось? С крыши свалился? Во рту солоно от крови из расквашенных губ…

Мимо стрелой промчался человек – незнакомый, руки-ноги тонки, будто лучинки, лицо вроде обросшего бородой черепа, за ним еще один и еще.

– Не бойся, – шепнул ему на ухо незрячий бог. – Будь храбр, действуй с умом, и я не оставлю тебя без защиты.

С этими словами он взял Чистика за руку, но вовсе не как Гиацинт, парой минут раньше вложившая руку в ладонь Шелка, нет – точно так же старший в переломный момент берет за руку младшего.

– Ладно, – ответил Чистик. – Да мне и не страшно, только мозги взболтало порядком.

Широкая, сильная, с длинными, крепкими пальцами, ладонь незрячего бога в руке успокаивала, внушала уверенность, вот только его имя, к изрядному смущению Чистика, начисто вылетело из головы.

– Я – Тартар, твой друг. Рассказывай обо всем, что видишь. Хочешь вслух, хочешь мысленно – как самому больше нравится.

– Дыра громадная посреди стены, а из дыры дым валит, – доложил Чистик. – Раньше ее там не было. Точнее точного, не было. Вокруг несколько олухов валяются, мертвые – это кроме тех, которых пристрелил патера, и того, которого кончил я. Один вроде бы штурмовик, только на вид – чисто баба. И крылья у нее переломаны… удара об землю, надо думать, не выдержали. Все у ней бурое – и крылья, и штаны, и штука эта, вроде повязки на сиськах.

– Бурое?

Чистик сощурился, пригляделся внимательней.

– Не то чтоб прям бурое… скорее, такое… желтовато-коричневое. Цвета глины. А вот и Синель к нам бежит.

– Превосходно. Успокой ее, Чистик, успокой, мой ноктолат. Воздушный корабль до сих пор здесь, наверху?

– Само собой, – ответил Чистик, всем видом, не говоря уж о тоне, намекая, что в божьих наставлениях насчет таких элементарных дел не нуждается. – А эта штука – да, все еще над нами висит.

Синель с разбегу бросилась в его объятия.

– Все в порядке, Дойки. Все будет – леденчик в сахаре, вот увидишь. У меня же сам Тартар в фартовых товарищах, – заверил ее Чистик и, обращаясь к Тартару, продолжил доклад: – Еще пневмоглиссер лягв к нам сюда, в яму, падает, только медленно что-то, и из скорострелок палит на лету. Эта штука сверху по нему палит тоже. А вокруг, малость выше, вьется еще пара сотен бойцов вроде той разбившейся бабы.

Незрячий бог легонько потянул его за руку.

– В эту яму мы, Чистик, выбрались из другой ямы, меньшей. Не видишь другого пути наружу, лучше всего вернуться назад, в подземелья. Выходов на поверхность внизу полным-полно, и я знаю их все.

– Минутку, косарь-то мой где? А, вижу!

Выпустив Синель, Чистик поспешил к стенке ямы, выдернул из грязи полусаблю и вытер клинок о рубашку.

– Чистик, сын мой…

Чистик пугнул Наковальню острием клинка.

– Давай обратно, патера, полезай вниз, пока цел! Сам Тартар нам так велит, и он кругом прав!

Снижение пневмоглиссера заметно убыстрилось. Как будто действительно падает? Приглядевшись, Чистик убедился: да, точно, падает… только не прямиком вниз, как другие вещи. До последнего момента ему казалось, что пневмоглиссер, достигнув земли, встанет на попа, но нет, машина, боднув дно ямы углом капота, перевернулась вверх дном.

Тем временем с высоты много быстрее понеслось вниз крохотное черное пятнышко, за миг до удара в выщербленный парапет стены Аламбреры обернувшееся чем-то вроде стрелы. Удар – и над брешью вновь взвился столб дыма и пламени. На сей раз разлетевшиеся в стороны, точно мякина по ветру, глыбищи крылокамня не уступали в величине крестьянским домикам… определенно, такой красоты Чистик еще не видал!

– Шелк тут! – с гордостью объявил Орев, грузно приземлившись к нему на плечо. – Птичка… пр-ривел!

Носовой люк рухнувшего в яму пневмоглиссера с грохотом распахнулся…

– Ухорез! – завопила Синель. – Пошли, Ухорез, пошли! Нам же назад, вниз надо!

Чистик с досадой отмахнулся от ее криков. Стена Аламбреры приняла последний, смертельный удар. Множество трещин, разбежавшихся от парапета вниз, канули в землю и спустя секунду-другую, точно по волшебству, продолжили бег по крылокаменной стенке ямы. Земля загудела, зарокотала громче всякого грома. С грохотом, изрядно встряхнувшим землю (а Чистик, надо заметить, и без того с трудом держался на ногах), и стена, и стенка ямы рухнули – рухнули в один миг. Половину ямы завалило лавиной земли вперемешку с камнями и обломками бетонных плит. От пыли отчаянно запершило в горле. Закашлявшись, Чистик шарахнулся прочь.

– Нор-ра… р-р-рухнула, – сообщил ему Орев.

Хмыкнув, Чистик снова перевел взгляд на перевернутый пневмоглиссер. Из кабины выбирались наружу несколько человек, и среди них стройная девушка в алом; ствол башенной скорострелки, противоестественно наклоненный, однако направленный вверх, извергал очередь за очередью, целя по летучим штурмовикам.

– Займись женщиной, – велел незрячий бог. – Ей требуется защита. Женщина – самое главное, а это все несущественно.

Чистик заозирался в поисках Синели, однако Синель куда-то пропала. В нору, из которой они выбрались в яму, один за другим спускались люди – немногочисленные, тощие, точно скелеты. Выбравшиеся из пневмоглиссера со всех ног устремились за ними следом. Сквозь густую завесу пыли Чистику кое-как удалось разглядеть седобородого старика в искрасна-черном и его спутника, рослого, в зеленой рубашке.

– Шелк тут! – каркнул Орев, описав круг над головами пары бегущих.

Чистик нагнал их, как только они двинулись вниз по спиральной тропке. Опираясь на трость, поддерживаемый девушкой в алом, Шелк ковылял довольно-таки быстро, однако Чистик без церемоний вцепился девушке в волосы.

– Прости, патера, но иначе никак.

Рука Шелка потянулась к брючному поясу, но Чистик оказался проворнее: толчок в грудь, и Шелк спиною вперед рухнул на дно меньшей ямы.

– Слушай! – воскликнул незрячий бог совсем рядом.

Покорно замерев и навострив уши, Чистик услышал нарастающий свист следующей бомбы за целую секунду до того, как бомба достигла земли.

На тело умирающего авгура у ног Шелк взирал с радостью и сожалением: в конце концов, это ведь не кто-нибудь – он сам! Возле тела преклонили колени Кетцаль с еще одним авгуром, невысоким, намного моложе, девушка в ризах авгура и некто четвертый, возможно, ровесник Кетцаля.

Четки покачивались в воздухе, вычерчивая один знак сложения за другим.

– Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, патера Шелк, сын мой, от всех грехов. Вспомни же слова Паса, рекшего…

Хорошо-то как… а когда все это закончится, он сможет уйти. Куда? Неважно. Куда пожелает. Главное, он наконец-то свободен, и, хотя наверняка будет порой скучать по своей старой келье, свобода гораздо, гораздо лучше. Конечно, глядя вверх сквозь крылокаменный потолок, он видел одну только землю, но знал: дальше, над нею – весь Круговорот, не говоря уж о бескрайних просторах неба.

– Молю и тебя простить нас, живых, – продолжал невысокий авгур, вновь начертав в воздухе символ сложения.

А ведь, если вдуматься, символ сложения никак не может принадлежать исключительно Пасу. Символ сложения – крест. Точно такие кресты рисовала майтера на аспидной доске, когда Шелк, еще мальчишкой, осваивал арифметику. Символ Паса – вовсе не крест, но пустотелый крест. С этими мыслями Шелк потянулся к собственной шее, но обнаружил, что его пустотелый крест куда-то пропал.

– Я же властью, мне данной навеки, прощаю тебя, патера Шелк, во имя всех бессмертных богов, – заговорил старый авгур. – Прощаю и разрешаю тебя от грехов во имя Всевеликого Паса, Божественной Эхидны…

– Во имя Предивной Мольпы, – подхватил авгур помоложе, – во имя Сумрачного Тартара, во имя Высочайшего Иеракса, во имя Премудрой Фельксиопы, во имя Беспощадной Фэа, во имя Могучей Сфинги…

– А такоже во имя всех меньших богов, – подытожил старший из авгуров.

Крылокамень сменился землей, а земля – воздухом невиданной, небывалой прозрачности и чистоты. Здесь обнаружились Чистик с Гиацинт; из-под обломка крылокамня, скатившегося с наклонной осыпи, высунулась, сжимая пальцы, нащупывая что-то, стальная рука. Охваченный восторгом, Шелк воспарил ввысь.

Еще немного, и воздушный корабль тривигантцев превратился в бесконечно далекого коричневого жучка, а Златая Стезя приблизилась настолько, что Шелку сделалось ясно: ею путь отнюдь не заканчивается. Опустившись на нее, он обнаружил, что это полоска тоненькой золотой мишуры, тянущаяся вдоль круговорота величиной не больше яйца. А где же мычащий жертвенный скот? Где же духи других умерших? А, вот же! Двое мужчин и две женщины…

Моргнув, Шелк в изумлении поднял брови и вновь озадаченно заморгал.

– О, Шелк! Сын мой! Сынок!

Обнявшись, оба прослезились от счастья.

– Матушка!

– Шелк, сын мой!

Круговорот – сплошь грязь и вонь, тщета и обман, а здесь!.. Здесь – все: любовь и радость, свобода и чистота…

– Шелк, ты должен вернуться назад. Мы посланы от него тебе навстречу, чтоб сообщить об этом.

– Так нужно, мой мальчик.

Мужской голос, в сравнении с коим голос Лемура казался чем-то сродни жалкой пародии на него… Подняв взгляд, Шелк увидел прямо перед собою резной лик темно-коричневого дерева из материнского шкафа, а обладатель его оказался изрядно рослым и… голубоглазым.

– Все мы – твои родители. Твои отцы с матерями.

Вторая женщина хранила молчание, однако взгляд ее говорил яснее, правдивее всяких слов.

– Понимаю. Ты была моей матерью, – проговорил Шелк и перевел взгляд на собственную, невероятно прекрасную матушку. – А ты останешься моей матерью навсегда. Навсегда!

– Мы будем ждать, Шелк, сын мой. Все мы. Помни об этом, Шелк.

Что-то качнулось перед самым лицом, словно веер, навевая прохладу.

Шелк поднял веки.

Сидевший рядом Кетцаль махал на него длинной, бескровной ладонью. Рука Пролокутора покачивалась в воздухе мерно, легко, будто маятник.

– Доброго дня, патера кальд. По крайней мере, мне думается, что на дворе давно уже день.

Шелк лежал на земле, глядя в крылокаменный потолок. Боль жалила шею, голову, оба плеча, грудь, обе ноги, живот нестерпимо ныл – каждая мышца, каждая косточка болела на свой, крайне мучительный лад.

– Лежи смирно. Жаль, воды предложить не могу. Как себя чувствуешь?

– Я снова все в той же грязной клетке… Твое Высокомудрие, – не сразу вспомнив о надлежащем обращении к Пролокутору, ответил Шелк. – Только прежде не знал, что это клетка, а теперь знаю.

Кетцаль придержал его за плечо.

– Не спеши подниматься, патера кальд. Сейчас я задам тебе вопрос, но не вздумай проверять ответ на опыте. И то и другое – только предмет для разговора, хорошо?

– Хорошо, Твое Высокомудрие, – согласно кивнув, хотя кивок стоил ему невообразимых усилий, подтвердил Шелк.

– Вопрос мой таков. Помни, мы о сем только беседуем. Сможешь ли ты идти, если я помогу тебе встать?

– Полагаю, да, Твое Высокомудрие.

– Голос твой крайне слаб. Сломанных костей я, осмотрев тебя, не нашел. Нас здесь, не считая тебя, четверо, однако…

– Мы… упали, не так ли? Упали с большой высоты? А перед этим нас кружило над городом в пневмоглиссере городской стражи… или, может, мне все это приснилось?

Кетцаль отрицательно покачал головой.

– Ты, я, Гиацинт… полковник Оозик и Орев. И…

– Да, патера кальд?

– Штурмовик… нет, двое штурмовиков, и еще старый мастер фехтования, с которым меня кто-то познакомил. Имени не припомню, но он-то, вне всяких сомнений, привиделся мне во сне. Слишком уж это… невероятно.

– В эту минуту он, патера кальд, вон там, несколько дальше по коридору. Нам, скажем так, пробовали докучать освобожденные тобой заключенные.

– А Гиацинт?..

Вскинувшись, Шелк поднял голову, однако Кетцаль вновь придержал его за плечи и не позволил сесть.

– Лежи смирно, или я не скажу больше ничего.

– Но Гиацинт? Где она, что с ней? Ради… ради бессмертных богов!..

– Мне они крайне несимпатичны, патера кальд. И тебе также. Отчего бы любому из нас рассказывать кому-либо что-либо ради них? Что с нею, мне, к искреннему моему сожалению, неизвестно. Возможно, она погибла. Ничего определенного сообщить не могу.

– Тогда, будь добр, расскажи, что с нами произошло.

Голая, без единого волоска, голова Кетцаля качнулась из стороны в сторону.

– Для начала, патера кальд, мне нужно послушать тебя. Ты был на волосок от смерти и чудом остался в живых. Откуда мне знать, что ты мог позабыть?

– Подземелья затоплены, Твое Высокомудрие. Я здесь уже бывал. Местами воды много. Очень много.

– Но это место не из таковых. Если ты уже в состоянии осознать, насколько хвор, и сдержать данное слово, воду я отыщу. Как вместе со мною благословлял толпу, помнишь? Вот с этого рассказ и начни.

– Мы стремились восстановить мир… мир в Вироне. Кровь… точнее, Мускус, но Мускус – лишь орудие Крови… купил его, и…

– Купил весь город, патера кальд?

Шелк раскрыл было рот, но тут же сомкнул губы, не проронив ни слова.

– Так что же ты хочешь сказать, патера кальд?

– А ведь верно, Твое Высокомудрие. Верно, купил. Вместе с себе подобными… только до твоего вопроса я о сем не задумывался. Все перепутал… смешал одно с другим.

– Что именно, патера кальд?

– Мир и спасение моего мантейона. Иносущий попросил спасти наш мантейон, и я решил, что спасу его, если сумею восстановить мир: ведь тогда люди сделают меня кальдом и мне останется только отдать приказ…

Оборвав фразу, Шелк прикрыл глаза и на секунду-другую умолк.

– Однако Кровь, – продолжал он, – то есть люди наподобие Крови по-воровски прибрали город к рукам, наложили лапу на все и вся, кроме Капитула, а Капитул устоял лишь потому, что во главе его стоит Твое Высокомудрие. Без тебя…

– То есть после моей смерти, патера кальд?

– Если Твое Высокомудрие уйдет из жизни, они завладеют всем без остатка. Понимаешь, Твое Высокомудрие, на самом-то деле бумаги подписывал Мускус – тот самый, чье тело мы с тобою сожгли на алтаре. Купчую составили на его имя… и, помнится, я, подумав, каким ужасом обернулось бы все, будь Мускус настоящим владельцем, стиснул зубы, раздулся от показной храбрости, так как настоящей храбростью сроду не обладал, и принялся твердить себе, что допустить подобного не могу…

– По-моему, ты единственный из виронцев сомневаешься в собственной храбрости, патера кальд.

Однако Шелк его словно не слышал.

– Так вот, Твое Высокомудрие, я ошибся. Жестоко ошибся. Действительная опасность заключается вовсе, вовсе не в Мускусе. Таких Мускусов в Орилье – хоть пруд пруди, а этот, кстати, очень любил птиц… я об этом рассказывал?

– Нет, патера кальд. Если угодно, расскажи сейчас.

– В птицах Мускус просто души не чаял. Мукор рассказывала, что он любил птиц, а ей принес книгу о кошках, которых она вынашивала волею Крови. Увидев Орева, он решил, будто я завел птицу, только чтоб подружиться с ним, о чем я даже не помышлял, метнул в Орева нож… но промахнулся, и, я уверен, промахнулся намеренно. Кровь со своими деньжищами и корыстолюбием причинил Вирону куда больше вреда, чем все Мускусы, вместе взятые. Я всего-навсего стремился вырвать из лап Крови хоть какие-то крохи Вирона. Поначалу, как уже говорил, старался спасти собственный мантейон, но спасти один только мантейон невозможно… и нашего квартала, оставив все прочее как есть, не спасешь, теперь я это понимаю. Понимаю, но тем не менее Кровь мне нравится… либо я по меньшей мере хотел бы проникнуться к нему симпатией.

– Понимаю, патера кальд. Понимаю.

– Множество мелочей… мантейон, Гиацинт, Орхидея и Чистик, поскольку Чистик так много значит для майтеры Мяты. Чистик…

– Что «Чистик», патера кальд?

– Чистик ведь и толкнул меня, Твое Высокомудрие. А с Гиацинт мы вместе ехали в пневмоглиссере. С Гиацинт и с Твоим Высокомудрием, и прочими… прочими… полетели вниз, полковник Оозик…

– Оозика ты удостоил чина генералиссимо, – мягко напомнил Шелку Кетцаль.

– Да. Да, в самом деле. Он подал мне ухо, и я обратился к заключенным, сказал, что они свободны… а после мы рухнули наземь. Рухнули, распахнули люк, мы с Гиацинт выбрались из машины наружу…

– Ну что ж, патера кальд, я вполне удовлетворен. Дай слово, что даже не подумаешь вставать до моего возвращения, и я пойду искать воду.

Однако Шелк задержал его, что было сил вцепившись в бескостную, бескровную ладонь.

– Но сказать мне, что с нею, Твое Высокомудрие не может?

И вновь голова Кетцаля неторопливо, гипнотически медленно качнулась из стороны в сторону.

– Значит, ее увел Чистик. Зачем? Представления не имею, но должен, обязан вернуть ее. Забрать от него. Скажи, Твое Высокомудрие, что случилось со мной?

– Тебя завалило землей, патера кальд. Погребло заживо. Когда пневмоглиссер рухнул на землю, некоторые из нас выбрались наружу. Кто? Сам видишь: мы с тобой, и, судя по твоим словам, твоя девушка. Учитель фехтования с твоим врачом – тоже, в этом я уверен. Заключенные, спасаясь от стрельбы и взрывов, бросились к норе в дне ямы. Помнишь их?

На сей раз кивок удался Шелку без особых затруднений – разве что онемевшая шея отозвалась болью.

– Вокруг стенок норы спиралью вилась наклонная тропка, а завершалась нора проломом, ведущим в этот туннель. Стоило нам с мастером-фехтовальщиком нырнуть в пролом, наверху почти сразу же прогремел новый взрыв, и нора за проломом обвалилась. Можно сказать, нам исключительно повезло. Знаком ли ты с протонотарием моего коадъютора, патера кальд?

– Встречался, Твое Высокомудрие, но не могу сказать, что знаю его хорошо.

– Он тоже здесь. Признаться, этакой встречи я вовсе не ожидал, а уж он-то – тем более. С ним оказалась спутница, девица по имени Синель, утверждающая, будто знает тебя. В подземелья они спустились вчера, неподалеку от Лимны, и с тех пор пытались добраться до города.

– Синель, Твое Высокомудрие? Рослая, красноволосая?..

– В точности так. Экстраординарная девушка. Вскоре после взрыва заключенным вздумалось напасть на нас. Поначалу они держались мирно, но затем потребовали отдать им патеру с девушкой. Мы отказали, причем Меченос уложил четверых. Меченосом зовут мастера-фехтовальщика. Все ли тебе понятно?

– Абсолютно, Твое Высокомудрие.

– Далее мы начали откапывать путь наружу и нашли тебя. Подумали, что ты мертв, и мы с патерой принесли тебе Прощение Паса. Копать в конце концов бросили, осознав, что все наши старания безнадежны. Тут и дюжине землекопов с лопатами да тачками хватило бы работы дня на два.

– Понимаю, Твое Высокомудрие.

– Я к тому времени изрядно устал, хотя копал куда меньше, чем девушка. Остальные отправились на поиски другого выхода из-под земли. Патера со спутницей измучены голодом и знают тессеру, которая, по их мнению, позволит им попасть в Хузгадо. Ушли. За мной и твоим телом обещали вернуться, ну а я после их ухода молился за тебя.

– Но ведь Твое Высокомудрие не верит богам.

– Не верю, – подтвердил Кетцаль, закивав так, что его безволосая голова заплясала вверх-вниз на длинной тоненькой шее. – Мне ли не знать, что они собой представляют! Однако подумай вот о чем. Я верую в них. Верую. Вот ты вспоминал свой квартал. Многие ли из его жителей действительно веруют в бессмертных богов? Половина?

– Боюсь, значительно меньше, Твое Высокомудрие.

– А сам ты, патера кальд?.. Загляни к себе в сердце.

Шелк не ответил ни слова.

– Тогда вот тебе мои мысли, патера кальд. Сей молодой человек верует, любит богов даже после того, как узрел Эхидну. Я тоже верую в них, хотя доверия к ним не питаю. Ему хотелось бы, чтоб я о нем помолился, а значит, таков мой долг. Долг, каковой я нередко выполняю в надежде, что меня не услышат. Возможно, на этот раз одна из них пожелала воскресить его, доказав, что она не столь скверна, как мне думается.

Из коридора, отражаясь эхом от каменных стен, донесся негромкий, но безошибочно узнаваемый треск иглострела.

– Это наверняка наш патера, патера кальд. В оружейном вопросе нам, надо заметить, повезло. У Меченоса оказался при себе меч и небольшой иглострел – по его словам, твой. Ты оставил его на кровати, а он прихватил, дабы при случае вернуть тебе, и отдал красноволосой девушке. Второй иглострел, куда больше, нашелся у тебя за брючным поясом. Им вооружился патера, чем снова изрядно меня удивил. Поистине, наш клир полон тайных возможностей!

Шелк, невзирая на боль и слабость, невольно заулыбался.

– Уж это точно, Твое Высокомудрие.

– Вчера вечером, незадолго до встречи с тобою, патера кальд, в том проулке я встретил твоего аколуфа, юного Росомаху. Он в изрядной растерянности.

– Прискорбно слышать, Твое Высокомудрие.

– Скорбеть на его счет не стоит, патера кальд. Его дядюшка – вернее, один из множества дядюшек – служит во Второй бригаде майором. Ты знал о сем?

– Нет, Твое Высокомудрие. О патере мне вообще известно не так уж много.

– И мне также, хотя он состоял у нас в писарях, пока мой коадъютор не отослал его к тебе. Сейчас он командует несколькими тысячами человек. Колоссальная ответственность для столь юной особы! Мало этого, отряд его, как он сообщил, растет с каждым часом, поскольку людям известно, что он твой аколуф.

Шелк не без труда сглотнул.

– Надеюсь, он не погубит их понапрасну, Твое Высокомудрие.

– Я также. Я полюбопытствовал, не трудно ли ему. Он ответил, что обсуждает каждую операцию с теми, кому предстоит идти в бой. Людей своих он находит весьма разумными, о военном деле кое-что знает из застольных бесед с дядюшкой, а после обсуждения, по собственным словам, бьется в первых рядах.

– Твое Высокомудрие упомянул, что он в изрядной растерянности.

– Так и есть, патера кальд, так и есть! – Встряхнувшись, Кетцаль приподнял уголок губ на толщину нити. – Ему довелось взять в плен собственного дядюшку. Да уж, наш клир полон тайных возможностей… представь себе унижение старшего! Одним словом, ситуация сложилась неловкая, но меня, откровенно сказать, забавляет.

– Меня тоже, Твое Высокомудрие. Благодарю тебя.

Кетцаль поднялся на ноги.

– Ладно. Веселиться будем, когда отыщем путь на свободу, а пока что… Могу я отправиться на поиски воды?

– Разумеется, Твое Высокомудрие.

– И ты даже не подумаешь вставать до моего возвращения? Дай слово, патера кальд.

Шелк сел.

– Прошу тебя, патера…

– Я должен пойти с тобой, Твое Высокомудрие. Пойти с тобой, отыскать воду, умыться и напиться, дабы сделать все возможное для Вирона и Гиацинт. Во-первых, тебе не во что набрать воды, а во‐вторых, далеко вам меня не унести даже вчетвером.

– Ты чудом не задохнулся, патера кальд, – склонившись над ним, напомнил Кетцаль. – Мы ведь всерьез сочли тебя мертвым, и мне вовсе не следовало намекать на чудеса. Вернуть к жизни умершего не по силам ни одному из богов, а если они и способны на нечто подобное, никто из них не удосужился бы порадовать нас этаким чудом. На самом деле, когда мы откопали тебя, ты был еще жив, и ожил вполне естественным образом…

Шелк пусть с трудом, однако без посторонней помощи поднялся.

– Твое Высокомудрие, при мне была трость. Трость, одолженная мастером Меченосом. В то время она мне не требовалась… или почти не требовалась, но сейчас пригодится.

– Держи. Пользуйся, – предложил Кетцаль, протянув ему посох.

– Ни за что, Твое Высокомудрие. Советник Лемур назвал меня… нет, нет, ни за что.

Коридор за их спинами оказался засыпан землей почти доверху. Утоптанная тропинка привела Шелка к проему в стене.

– Там вы меня и нашли, Твое Высокомудрие? Там, внутри?

– Да, патера кальд. Но если твоя девушка тоже здесь, под завалом, она, несомненно, уже мертва.

– Это я понимаю, – ответил Шелк, сунув в проем голову, – и в любом случае полагаю, что Гиацинт осталась в яме, с Чистиком, однако своей тростью мастер Меченос весьма дорожил, и мне она сейчас пригодится, а лежит, вероятнее всего, там же, откуда вы извлекли меня.

С этими словами он осторожно протиснулся в дыру несколько дальше, по грудь.

– Осторожнее, патера кальд.

Толщина крылокаменной стены не превышала кубита с небольшим. Углубление, вырытое за нею в осыпавшейся земле, казалось абсолютно темным. Попробовав выпрямиться, Шелк уперся макушкой в шероховатый свод. Сверху посыпалась струйками невидимая во мраке земля пополам с мелкими камешками.

– В любой момент обвалиться может, – сообщил Шелк покачивающемуся силуэту в коридоре.

– Вполне может, патера кальд. Будь добр, вылезай поскорее.

Погруженные в землю пальцы наткнулись на несколько коротких, туповатых выростов вроде корней. Обшарив карманы, Шелк отыскал карточки, полученные от Реморы, и принялся разгребать землю одной из них. Вскоре на одном из «корней» обнаружилось кольцо. Расчистив ладонь целиком, Шелк ухватился за нее, потянул, отгреб еще немного земли, потянул снова…

– Здесь, в коридоре, какой-то новый шум, патера кальд. Выбирайся оттуда, не медли.

– Твое Высокомудрие, я кого-то нашел. Под завалом есть еще кто-то… – Тут Шелк запнулся, не желая довериться собственному суждению. – Только, по-моему, это не Гиацинт. Ладонь слишком велика.

– Тогда неважно, чья она. Уходить нужно.

Вцепившись в руку еще крепче, Шелк собрался с последними силами и потянул ее на себя. Наградой ему послужила лавина осыпавшейся земли и объятия мертвеца.

«По сути, я разоряю могилу, – подумал он, отплевываясь от пыли и протирая глаза. – Граблю могилу этого человека снизу, лишая его и могилы, и даже мертвого тела».

Пожалуй, это должно было оказаться столь же забавным, как и казус с дядюшкой Росомахи, майором, однако нисколько не забавляло. Ухватившись за иззубренный край пролома в стене коридора, Шелк кое-как высвободил из-под осыпи собственное тело, а там, вернувшись в коридор (и неожиданно для себя самого всем сердцем обрадовавшись подземной прохладе, посвисту сквозняков и зыбкому зеленоватому свету), сумел вызволить тело погибшего из-под вновь завалившей его рыхлой земли.

Кетцаль куда-то исчез.

– Ушел искать воду, – пробормотал Шелк. – Быть может, вода оживит тебя, подобно тому, что оживило меня самого?

Увы, уши мертвеца оказались плотно набиты землей.

– Прости, доктор, – добавил Шелк, очистив лицо несчастного. – Прости и прощай.

Вздохнув, он вновь обшарил карманы, но, не найдя четок, вспомнил: четки остались в гостинице «У Горностая», в его собственных перепачканных, поношенных ризах. Казалось, с тех пор миновала целая вечность…

Извиваясь ужом, он снова протиснулся в темную полость за стеной коридора. В спальне «У Горностая» Гиацинт выкупала его – раздела, а после мало-помалу отмыла и вытерла насухо. Ему бы, пожалуй, следовало смутиться, но он, невероятно уставший, не чувствовал ничего – ничего, кроме смутного удовлетворения, легкой радости от того, что стал предметом внимания и заботы такой красавицы. Увы, вся ее забота пропала втуне, роскошные, почти неношеные ризы Реморы безнадежно погублены…

– Ты вернул меня к жизни, Иносущий, – возобновив раскопки, пробормотал Шелк. – Ах, если б еще и от грязи избавил!..

Впрочем, что он такое, этот Иносущий? Вне всяких сомнений, не более чем лопнувший сосуд в мозгу, как и утверждал доктор Журавль.

Но что, если доктор Журавль, полагавший себя – или, во всяком случае, называвший себя агентом тривигантской рани, в действительности был послан самим Иносущим? Кто, как не доктор Журавль, обеспечил ему возможность продолжить попытки спасения мантейона, невзирая на сломанную лодыжку? Кто, как не доктор Журавль, вызволил его, схваченного Аюнтамьенто? Вполне допустимо – нет, даже скорее всего! – на деле скепсис доктора Журавля являл собою искус, испытание веры.

Сумел ли Шелк его выдержать?

Размышляя над сим вопросом, Шелк принялся копать усерднее прежнего, так, что темная, зловонная земля полетела к самому своду. Быть может, испытание он и выдержал, но теперь, усомнившись в сем, почти наверняка подвергнется новому…

Карточка уперлась в нечто твердое. Поначалу Шелк решил, что это камень, однако препятствие оказалось чересчур гладким на ощупь. Еще полминуты трудов, и земляная осыпь порадовала Шелка новой находкой – округлым, изящным крюком. Потянув крюк на себя, Шелк сразу же понял, что отыскал окованную серебром трость, прихваченную для него Меченосом в гостиницу «У Горностая».

Внезапно полость за крылокаменной стеной озарил ослепительный свет. Отвернувшись от яркого луча, Шелк поспешил прикрыть глаза ладонью.

– Я тебя вижу. Вылезай.

Резкий, металлический, этот голос казался знакомым, но обладателя его Шелк сумел узнать лишь после того, как тот продолжил:

– Руки держи на виду.

Голос принадлежал сержанту Песку.

Сидя на спине белого жеребца посреди улицы Фисков, майтера Мята оглядывала надвигающиеся шеренги. В бою каждый из этих солдат стоит троих ее лучших бойцов, однако как же их мало! Воодушевляюще мало, не говоря уж о том, что сюда идут тривигантские штурмовики. Пока всего несколько сотен, но на подходе еще многие тысячи…

– Стреляйте и отступайте, – негромко распорядилась она, а затем перешла на шепот. – О Милостивая Эхидна, не оставь меня в трудный час: пусть голос мой слышат все наши, но не эти солдаты! – И далее, чуточку громче: – Не торопитесь, но и не мешкайте. Хвастать передо мной храбростью сейчас не время. Главное – остаться в живых.

Первая из ровных, блещущих металлом шеренг приблизилась почти на расстояние ружейного выстрела. Развернув жеребца, майтера Мята кентером помчалась прочь. За спиной началась пальба; пронзительному свисту ракет и грохоту взрывов вторил глухой, басовитый лай пулевых ружей.

Кто-то отчаянно вскрикнул.

«Да, я ведь так и велела, особо подчеркивала на совещании», – напомнила себе майтера Мята, хотя, если уж начистоту, нисколько не сомневалась: кричащий вправду, действительно ранен.

Осадив жеребца, она оглянулась. Блокирующая группа Грача вразброд выдвигалась на позиции.

«Рано, – подумалось ей. – Слишком, слишком рано! Только в такие моменты, столкнувшись с чем-то подобным, и начинаешь ценить по достоинству людей наподобие Бизона и капитана, помогающих строить планы и претворять их в жизнь!»

Длинный трос, захлестнутый петлями вокруг каждой из колонн Хлебной Биржи, как и следовало, еще не натянули. Рискнув взглянуть вверх, на ее величавый фасад, майтера Мята отыскала взглядом Шерсть и его погонщиков, укрывшихся в тени, за пол-улицы до здания биржи. И Шерсть, и его люди стояли наготове возле воловьих упряжек, дожидаясь ее сигнала. Погонщики верили ей. Верили, как и те оборванцы, стрелявшие и отступавшие во исполнение ее наказов. Стрелявшие и гибнувшие, поскольку доверились слабой женщине, доверились ей лишь оттого, что Мазама еще в детстве выучил ее верховой езде…

С этими мыслями майтера Мята вонзила пятки в бока жеребца. Вчера жеребцу выпал нелегкий, крайне нелегкий день, однако он прянул с места, помчался вперед пенной волной неодолимой силы, а майтера Мята, крепко стиснув в ладони азот патеры Шелка, вдавила демона в рукоять.

Увидев, как ужасающий клинок рассек надвое небо, погонщики Шерсти хлестнули волов. Трос дрогнул, заскользил по земле, точно безмолвное стальное чудовище, величайшая среди змей Эхидны.

Солдаты, повинуясь громкой команде офицера, заметившего и отряд Грача, и приготовленную ловушку, остановились, развернулись кругом. Вот тут бы и атаковать всерьез, всеми силами, однако голос майтеры Мяты (о чем не стоило забывать) никак не мог отправить бойцов в атаку. Ее команда не воодушевит никого, а значит, атаку нужно возглавить лично. Натянув повод, майтера Мята развернула жеребца, и ее голос, глас серебряной боевой трубы, отразился звонким эхом от каждой из стен.

Клинок азота вдребезги разнес термоядерный генератор в пяти чейнах от нее, и солдат, которому генератор заменял сердце, умер на месте.

Вперед! Вперед, за беспорядочные ряды соратников… второй сраженный солдат, третий! Вперед!..

Споткнувшийся жеребец вскрикнул от боли совсем как человек.

Полдюжины солдат бросились вперед, к ней. Лишившийся сил, жеребец рухнул набок. Казалось, майтере Мяте, обрушив на нее разом все комья земли, все взгорки меж рытвинами, нанесла удар сама улица. Стальные руки стиснули плечи, набежавшие сзади био сцепились с хемами в отчаянной, самоубийственной схватке. Какая-то женщина, втрое крупнее, шире майтеры Мяты взмахнула стальным гвоздодером. Солдат, угодивший под удар, ударил ее в ответ прикладом пулевого ружья, и женщина, рухнув навзничь, больше не поднялась.

Майтера Мята рванулась из рук солдата. Азот она, падая, потеряла… нет, нет, вот же он, под ногой! Солдат, стиснувший ее плечи, точно клещами, поднял ее с земли. В отчаянии майтера Мята изо всех сил ударила по рукояти азота каблуком, и вырвавшийся на волю клинок отсек солдату ступню. Из обрубка ноги, дымясь, брызнула черная, скользкая, точно топленое сало, жидкость; оба упали, стальные пальцы солдата ослабли.

Высвободившись из его рук, майтера Мята нагнулась, подобрала азот и, едва не упав снова, пустилась бежать. Солдаты с ужасающей быстротой устремились за ней. Едва над головой навис хмурый, тяжеловесный фасад Хлебной Биржи, она, развернувшись, разрубила надвое еще одного из солдат. Вспыхнувшие половинки металлического туловища, брызжа искрами, рухнули к ее ногам.

– Бегите! Бегите! Спасайтесь!

Ее люди со всех ног хлынули мимо, хотя самой ей собственный голос показался всего лишь бессильным стоном.

– Прими, Иеракс, мой дух!

Клинок азота расколол первую из колонн, точно стеклянную. Вторая колонна…

Казалось, фасад биржи повис в воздухе, будто зловещая туча из закопченного кирпича.

Один из солдат, направив на нее пулевое ружье, выстрелил за миг до того, как клинок азота рассек его теменную пластину. Пуля рванула полу облачения, в ноздри ударила едкая вонь порохового дыма. Сорвавшись с места, майтера Мята на бегу, не замедляя шага, полоснула крест-накрест по третьей колонне, остановилась, вновь обернулась назад. По щекам ее струились горячие слезы.

– Двадцать лет… о боги, двадцать лет кряду… а теперь отпустите меня!

Бесконечный клинок невесомо взвился кверху, столь же невесомо обрушился вниз… и фасад Хлебной Биржи тоже рухнул наземь, словно картина, почти целиком, даже в падении сохраняя цельность массивной, лишенной всякого изящества конструкции: каменные подоконники падали не быстрей и не медленней множества тонн кирпича с брусьями балок. Едва майтера Мята вскинула по-прежнему сжимавшую азот руку, вычерчивая в воздухе символ сложения, Грач, подбежавший сзади, сгреб ее в охапку и поволок прочь.