Lacrimosa, dies illa…[37]

Утро пахло землей и чистой водой. Вольфганг ног под собой не чуял, будто шагал по воздуху. Мадо! Она до сих пор наполняла его целиком, и ни на что другое места в нем не было. Казалось, он слышит ее слухом, видит ее глазами и думать может только ее мысли.

Было свежо, но весеннее солнце пригревало, а в лужах у обочины лежало голубое небо. Он остановился и, запрокинув голову, загляделся на клочки облаков, бегущих с необычной поспешностью. И, только поднимаясь по лестнице в квартиру Петра, он понял, что прошел всю дорогу пешком.

Войдя, кинулся плашмя на диван, лежа стянул куртку и понюхал руки, стараясь уловить остатки ее аромата.

Отцовский голос вырвал его из мечтаний:

— Теперь, что ни день, ходишь в синее кафе?

Он вскрикнул, вскочил и узнал Петра, стоявшего над ним с серым гранитным лицом.

— Господи помилуй, как ты меня напугал! — Вольфганг тяжело выдохнул, снова растянулся на диване и невольно передернул плечами, отделываясь от мелькнувшего образа.

— Ах, Петр, — довольно пробубнил он.

Наконец-то на сгибе локтя нашлись следы ее духов, и запах чувствовался, стоило только слегка провести ладонью.

— Я спрашивал, почему не пришел до работы!

Вольфганг зажмурился. Он был в мыслях так далеко, что почти не ориентировался в мире Петра. Потом вспомнил и хлопнул себя по лбу.

— Ах, чтоб тебе! Я олух! Петр, прошу тебя. Не делай каменное лицо, больше такого не повторится. Лучше порадуйся вместе со мной!

— Чего мне радоваться, когда потерял работу. Але мы договаривались!

Вольфганг приподнялся, подпер голову кулаками.

— Он выгнал тебя? Петр, да ты не печалься, найдется что-нибудь новое. Трактирщик твой был мерзкий дурак, невыносимый скряга и вдобавок полный тупица! И если расстаться с ним — это еще не верный повод порадоваться, то уж моя любовь — несомненно!

— Чего, соблазнил свою черну царицу ночи? — Петр улыбнулся — вымученно, но все-таки он улыбался.

— Белую, Петр. Она светла, как утренняя звезда, а на саксофоне играет, как само солнце, — довольно заурчал Вольфганг и снова обнял пружинящий диван.

— Блондинка? Хаос у тебя с женщинами. Неделями говорил про брюнетку. «Найкраснейша женщина мира…» И чего?

— Ну все, Петр, хватит! Мадо… удивительная. Ты бы тоже сказал, что она прекрасна, позабыл бы обо всем.

— Я теж думаю, что женщины есть прекрасно. Но не забываю от них работу, ни разу.

— Не забыл и я о работе, Петр; когда сердце полно любовью, голова полна прекрасной музыки. Вот услышишь, какая она удивительная.

— Был с ней одну ночь в постели, говоришь уже про любовь. Ты есть идиот, пшыячель! В голове одни звезды, але жизнь тут, внизу, на зёмле.

— О господи, Петр, разве это жизнь — без звезд, без любви? Поймай и ты себе несколько звездочек, друг мой Пшеячель, немного радости тебе не помешает, ведь верно.

— Неохота мне ловить звезды, пшыячель. Охота платить за квартиру, за еду и починить водопровод в дому. А ты? Валяешься со звездой в руке, и ни цента нет.

— Да, черт возьми! И я рад, я чертовски рад! Жизнь хороша! Я доволен. Весел! Счастлив. Я на седьмом небе. В раю! В упоении! Я влюблен! Да! Вот это жизнь! А чего от меня хочешь ты?

— Хочу, чтоб ты думал про завтрашний день. Про завтрашнюю неделю и завтрашний год. Бендзе тебе трэба квартира, кровать, холодильник.

— Но у меня всё есть, Петр.

Не сводя с Вольфганга грустных глаз, Петр понизил голос:

— А лежишь на моем диване, пшыячель.

Вольфганг молча встал, вынул пустой пакет из-за дверцы, где стояло помойное ведро, и начал собирать в него стопки разложенных всюду нот.

— Когда-нибудь я ведь уеду, Вольфганг, вернусь к себе в Польшу, что будешь делать?

Не обращая внимания на слова, тот взял второй пакет и стал впихивать остальные пожитки.

— Сейчас глупство делаешь, куда идти без денег?

— К той или иной персоне, коей я буду не в тягость! — Петр не успел ему и ответить, а Вольфганг уж проскочил целый лестничный пролет.

— Ми-ину-у-уточку, куда это вы собрались? — разнесся в узком коридоре скрипучий голос.

— Наверх, — Вольфганг обернулся на звук, но не прервал движения. В дверях появилась полная дама. Она была похожа на низенького слона, обвязанного фартуком.

— А вы у нас не проживаете.

— Я навещаю мадемуазель Мадлен.

— Да? — воскликнула она, уперев руки в бока. Голос ее растягивался, как резина. — А эта дама уже уехала.

— Уехала? Мадо… — У него перехватило дыхание. Со всех ног помчался он по коридору, бросился вверх по лестнице и у открытой двери Мадо резко остановился. Комната умерла. Перины вяло свисали со спинки кровати, занавески раздёрнуты, и его звездное царство отдано во власть холодного дневного света. На ночном столике еще лежала его записка. Сквозь приоткрытую дверь ванной он увидел, что молодая женщина как раз собирается бросить смятые полотенца в мешок с бельем.

— Не надо! — одним прыжком он оказался рядом, вырвал полотенца у нее из рук и прижался к ним щекой.

— Я же сказала вам, здесь больше никто не живет, — раздалось шумное сопение хозяйки позади него.

— Здесь остановлюсь я.

— Эта комната не готова, вы можете снять номер на первом этаже.

— Нет, мне оставьте эту, оставьте как есть, — он вытолкал горничную из ванной, — хватит, достаточно, хорошо.

Молодая женщина посмотрела на Вольфганга такими глазами, как будто он просил ее о чем-нибудь неприличном, потом перевела взгляд на начальницу, ища поддержки. Та пожала плечами.

— Но мне вас нужно зарегистрировать…

— Я позже спущусь… — Он запнулся от внезапной надежды. — Она, верно, оставила мне письмо?

— Сожалею.

— А адрес? У вас есть ее адрес?

Слониха покачала головой.

— А вы как хотели? Француженка, одно слово.

Вольфганг запер дверь и задернул занавески. Скинул ботинки, бросился на кровать, зарылся лицом в подушку. В ее подушку. Мадо… Кто знает, сколько еще продержится ее запах? День, два? Неделю? Вольфганг нежно гладил складки, которые она оставила на простыне, чувствовал, как слезы на подушке холодят виски. Она ведь даже не спросила, как его зовут.

Он дождался темноты и только тогда пробрался вниз и уплатил за номер вперед. Денег хватило на трое суток и две бутылки вина. А там видно будет.

Он открыл глаза — тихо. Не хлопали двери, в коридоре не слышно ни голосов, ни шагов. Световые буквы на фасаде бледно освещали комнату, и она казалась знакомой, родной. Кругом всё те же предметы, и на мгновение Вольфганг вдохнул надежду, но потом нащупал холодную простынь, увидел пустое кресло, темную щель приоткрытой двери в ванную, и внутри судорогой сжался плотный черный комок. Он распахнул окно, и холодный ночной воздух омыл голое тело. Город рокотал неумолчным басом. Напомнил ему вдруг море, что он видел однажды ночью: он стоял на берегу, пораженный далью, а чернота воды смешивалась с чернотой неба и расстилала у ног плещущий горизонт. И снова показались края далекого мира, и обступили его, будто номер в гостинице — остров, еще не открытый. Никто не видит и не слышит его, чужака и пришельца. Вольфганг прижался животом к холодной, гладкой раме, наклонился и услышал, что световые буквы жужжат. Саксофон. Море. Интересно, какая здесь высота? С дюжину локтей будет. Он свесился еще ниже, его будто затягивало в пропасть. Может, лучше одеться? А что, если он и вправду упадет? Но разве таким, как он, нужно бояться смерти? Скорее всего, он просто встанет и дальше пойдет… Или вновь очнется, в чужом, далеком месте. Он уже собирался проверить, так ли это, но потом выпрямился. Нет! Это значило бы искушать Господа. Вольфганг закрыл окно, сдвинул шторы, заковылял к постели. На тумбочке, в стакане для чистки зубов остался с ночи глоток вина, рядом лежала его записка. Вольфганг налил еще, а листок изорвал на мелкие клочки и, как снежинки, развеял по комнате. Его не касалось, что происходит за стенами комнаты. Его не касалась Мадо. Его вообще не касалось ничто в этом мире.

Проснулся он от стука. Вынырнул сонный, как из желе. Голова болит. Лелея каплю надежды, он выкарабкался из постели и открыл дверь.

Барышня в голубом переднике взвизгнула, отвернулась и зацокала по коридору. Вольфганг оглядел себя, испуганно прикрыл возбужденный орган и запер скорее дверь. Устало вернулся в постель, обнял одеяло Мадо, зарылся в него поцелуями, потом всем телом, терся до боли, наконец привстал, забылся на долю секунды, не осознавая, что Мадо рядом нет, и с рыданиями вновь утонул в подушке.

Он разбавлял вино водой из-под крана. Лежал молча, считал клетки на ковре, любил ее невидимое тело, без сладости, с одной лишь болью, пил и опять засыпал, пока любовь постепенно не стихла.

Непрестанно, казалось, целыми днями он слышал ее саксофон, без конца находил новые мелодии, которые хотел принести ей в дар, видел разбросанные листы нотной бумаги, а на тумбочке — чернильный карандаш. Но он не писал, а пил, вставал, шел под душ и пускал горячую воду, она лилась на череп, стекала по плечам и смывала ноты, уносила по животу и ногам, он топтал их, пока весь горький ре-минор, журча, не сбегал в сливное отверстие.

* * *

— Пива? — спросил чернокожий бармен.

Петр кивнул:

— Маленькую.

Он рассматривал дальнюю часть зала. Бармен придвинул ему бокал и собрался заговорить со следующим посетителем, но Петр жестом остановил его:

— Пан не видали Вольфганга? Мустермана?

Бармен застыл, демонстративно отвернул манжету и посмотрел, который час.

— Нет, и я не думаю, что он сегодня появится. Sorry. Но если хотите, могу поставить Кита Джаррета, — и он развел руками, оправдываясь.

Петр отпил пива и постарался придать лицу беззаботное выражение.

— Есть у пана идея, где он может быть?

— Вы его друг?

— Ох, пшепрашам, — Петр привстал с табурета, — Петр Потоцки, да, друг, и он живет у меня. Если честно.

— А, Петр, скрипач. Вольфганг тут про тебя рассказывал. Ничего, что я на «ты»? А я Черни, — бармен через стойку протянул ему руку. — Только от Вольфганга уже два дня ни слуху ни духу, — у него на лице появилась довольная улыбка, — и меня это не удивляет.

— Из-за той женщины?

— Понятия не имею, где она спит, только я уверен, что сейчас они оба в постели. Видел бы ты эту парочку тут на днях…

— Але имею ангажемент с ним, завтра, так быстро не найду никого на замену.

— Замену Вольфгангу Мустерману? — Черни рассмеялся, потом сочувственно сжал губы в ниточку. — Ну, мы-то с тобой понимаем, равный ему вообще вряд ли сыщется. Да?

Петр тяжело вздохнул.

— Тратит жизнь зря, так я про него мыслю. Тридцать шесть лет, найлепший пианист, что я знаю, нема ни мобильника, ни квартиры.

— Ну, насколько я могу судить, он такой тип, что легко обходится даже без электричества и без водопровода, а? Как будто из джунглей. Откуда он вообще?

— Никогда мне не сказал. Знаю только, вся семья померла. Наверно, что-то трагичное. Может, война…

— Ну, это вряд ли, он такой шут гороховый.

— Полагаю, это есть психологичное. Болтает всегда глупство, если я говорю серьезно. Скажет сумасшедшие фразы, ходит вокруг… Странный зверь. Только всегда, когда слухаю музыку Вольфганга, мыслю, он самому Богу как младший брат.

Черни поставил на поднос пиво и бокалы с вином, понимающе взглянул на Петра. Потом вошел в толпу.

Петр прислонился спиной к стойке, посмотрел на синий рояль и вспомнил тот первый вечер, когда встретил Вольфганга на соборной площади. Бомж, другого слова не подберешь. Некто, чья жизнь вдруг сбилась с курса, и с тех пор он слонялся по городу с пакетом, набитым тряпьем. Петр так и не знал точно, кем считать Вольфганга. Смущали сумасбродные фразы, но их Петр еще мог бы принять за шутки; гораздо больше Петра сбивала с толку самоуверенность Вольфганга, абсолютная убежденность в правоте, с которой тот совершал самые крупные глупости. Нет, не понимал он его, — и вдруг Петр осознал, что, может быть, никогда больше его не увидит. Про себя Петр называл его «верным малым», но пианист этот — самый ненадежный человек из всех, кого он знал. Он вообще представляет, что значит для Петра потерять клиента? Итальянец, может, и гад, но и в плохие времена давал Петру работу минимум два раза в месяц. Он нехотя вспомнил Василия. Попробовать еще раз позвать русского? Может быть, тот его простил. Вот только сможет ли Петр снова выступать с ним теперь, когда он привык играть с Вольфгангом? Страшная черная мысль коснулась его. Сможет ли он вообще когда-нибудь выступать с кем-то другим? Петр положил на стойку три монетки.

— Да ладно, убери, — Черни отодвинул деньги. — Передать ему что-нибудь, если все-таки появится?

Передай, что он мне нужен, подумал Петр и надел куртку.

— Пусть не забудет работать, так можешь сказать. Проше. Трэба завтра вечером играть в Da Bruno. — Потом он покачал головой: — Нет, ничего не скажи, не трэба знать, что я приходил.

Он улыбнулся в ответ на улыбку бармена и тяжело зашагал в ночь.

* * *

На четвертый день Вольфганг собрал пакеты, сваленные в угол там, где он их оставил, и вышел из гостиницы на улицу, как из кокона — в шум и холод реального мира; правда, мир был совсем не его. Куда же идти? Дом Петра он теперь будет обходить стороной за сто локтей, а вспоминать Мадо он запретил себе сам, вчера, навечно. Где живет Адриан, он не знал, а пойти к Либерману не позволяли приличия. И он потащился в Blue Notes.

Есть хотелось так давно и так сильно, что он не чувствовал голода. По дороге попался супермаркет, и Вольфганг, протискиваясь сквозь толпу, обошел все ряды, высматривая самую большую порцию съестного, какую мог купить на оставшиеся деньги. Наконец на нижней полке он нашел большой нарезанный батон, обнял его, как ребенка, и на ходу стал запихивать в рот целые ломти.

Бар Blue Notes еще не открылся. Вольфганг пригляделся — сквозь стеклянную дверь видно было, что Черни уже возится за стойкой, — и постучал в стекло.

— Мать честная! Это блондинка тебя так уделала? Выглядишь, как смерть на каникулах.

Вольфганг провел ладонью по подбородку.

— Я лишен бритвенного прибора.

— Спорим, что тебе кой-чего еще не хватает? — Черни вопросительно помахал перед ним бокалом.

Вольфганг выгрузил на стойку батон.

— Мне не хватает всего, что бывает нужно человеку. Посему хорошо, если бы глубокоуважаемый наш патрон, великий ценитель музыки, случился бы сейчас дома, дабы я мог просить его о небольшой сумме; нужно искать квартиру, а я у меня ни гроша.

— Парень, ну ты хватил… Старик злой, как собака. Тут два вечера без тебя пришлось крутить диски.

— Он, верно, рад был, что на механизмус можно всякий раз положиться, ибо тот не раздумывает, не то что наш брат музикус; и конечно, диски сработали лучше, чем мог бы я в те дни — у меня на душе так тяжко, что я бы сочинял, верно, одну похоронную музыку.

Он опрокинул в рот холодное пиво, и внутренности сжались, как пальцы в кулак. Желудок дрогнул, Вольфганг отставил бокал и бросился в туалет. На обратном пути ноги подкашивались, как соломинки, которые Черни вставлял в коктейли. Хватаясь за столики, он добрался до стойки. При виде пива его опять затошнило, кончиками пальцев он отодвинул бокал подальше.

— Лучше чаю.

— Господи, Мустерман, что ты такое делал?

— Три дня не ел.

Взгляд Черни переместился на полупустой пакет с хлебом и обратно на Вольфганга.

— Она того стоила?

Вольфганг закрыл глаза — на языке еще держался вкус рвоты — и представил Мадо: как она стоит, прислонившись к синему роялю. Кивнул.

— Все равно — судя по твоему виду, тебе стоит вернуться обратно в постель.

— Нет больше постели.

— Вот это круто, — Черни улыбался, а у Вольфганга комок стоял в горле, он снова увидел Мадо: как она сидит на краешке кровати, с саксофоном между коленей.

— Будет тебе, мне не до смеха, вдобавок некуда идти, ни в малейшей степени. Дольше всего я прожил у этого скрипача, бездушного жмота… еще немного, он стал бы предписывать мне, когда на горшок ходить.

— Я думал, вы вместе работаете?

— Кончено, адью! Пусть ищет себе другого шута. А я уж пойду своей дорогой, мне бы только раздобыть денег на гостиницу, надобно ведь где-то жить.

— Может, просто зайдешь к нему еще раз, как-нибудь все уладится.

Вольфганг покачал головой, сдувая пар от стакана с чаем.

— И чего теперь будешь делать?

— Музыку, что же еще? — Вольфганг через стойку перегнулся к Черни, посмотрел ему прямо в глаза. — Музыка, Черни, вот единственная любовь, которая тебя никогда не бросит!

— Тихо, а то Хелена проснется, — прошептал Черни, на ощупь двигаясь по темному коридору, открыл одну дверь и показал на другую: — Вот тут кровать. А туалет там.

— Благодарю, мой верный единственный друг…

— Это что тут такое? — из щелочки двери выглянула женщина с растрепанными длинными волосами, запахивая халат на груди.

— Хелена, это… Вольфганг, он переночует сегодня у нас.

Вольфганг поклонился, а когда выпрямился, никого не было. Он опустился на лежанку. Одним концом она уходила под стол, такая тесная была комната. В соседней комнате женщина отчитывала Черни. Вольфганг бросил пакеты в угол, снял штаны и ботинки и не успел ни о чем подумать, как заснул.

Он стоял на большой площади. Вокруг поднимались к небу дома. Он поворачивался на месте, сперва медленно, потом быстрее, быстрее, но каждый раз, когда думал, что сделал полный круг, декорации менялись, появлялись новые здания и исчезали, пролетая мимо: голые квадратные дома, маленькие кривые, высокие стеклянные и роскошные, украшенные лепниной. Он завертелся еще быстрее, дома сменялись в бешеном темпе. Вдруг он остановился как вкопанный. Грянул гром, фасады ушли под землю, и открылся вид на семь широких дорог, звездой расходившихся от того места, где он стоял, и терявшихся в молочно-белой дали.

На каждой дороге звучала и звала его музыка, и складывалась жуткая какофония из семи мелодий самых разных красок и ритмов. Он искал, приближался то к одной, то к другой, не в состоянии различить направления. На одной из дорог он наконец увидел Мадо, она играла на саксофоне, в одеяле, наброшенном на голые плечи. Потом он услышал, как она поет: «Никаких мужиков!» Сильное, требовательное колоратурное сопрано, которое совсем не вязалось с ее хрупким телом. «Никаких мужиков!»

— Мадо! — хотел он позвать, но голос не слушался. Хотел подбежать, дотронуться. Ужаснулся и проснулся весь в поту.

— …мне плевать, какие у него проблемы. Сам с ним разберись! — за дверью каморки возмущенно звучал женский голос, и он узнал голос Хелены. Испуганно открыл глаза, было совсем светло. Хлопнула дверь. Он устало откинулся на постель, в музыку своего сна, силясь расслышать каждую ноту, каждый такт, который заглушили бы хлопоты шумного дня, стоило только поддаться их требовательной хватке. Там было семь пьес семи различных рисунков, каждая сама по себе, и в то же время они соединялись в единое целое, и он рассортировал их по темам и надежно разложил по полкам на своем чердаке, а уж потом встал и осторожно высунул голову за дверь.

Пахло кофе. В конце коридора играла музыка. Вольфганг вернулся в каморку, взял новые джинсы, постоял с ними в руках и все-таки, бросив жесткие голубые штаны на пол, вынул из пакета старые удобные панталоны.

Черни он застал за столом — тот спрятался за газетой, а из красного кофейника с толстыми стенками поднималось облачко кофейного пара.

Черни без слов показал на ряд фарфоровых кружек в шкафчике на стене.

Вольфганг довольно крякнул и опустился на стул напротив, налил себе кофе и пробежал глазами жирные черные заголовки. В них мелькали имена и понятия, смысл которых он не знал, так что снова его посетило чувство, что он ошибся, причалил не к тому берегу, для него не предназначенному, оказался в городе, холодно и насмешливо рядящемся в чужие слова.

— Как спалось? — Тон Черни не оставлял сомнений, что по утрам сама обязанность существования превращалась для бармена в мучение.

— О да, от всего сердца благодарю за приют, у меня ведь весьма скромные нужды, был бы только ночью покой, а днем — место для работы, вот и будет славно. Надо только свыкнуться, и тогда…

— Не-не, слушай, — Черни опустил газету. — Хелена вернется, самое позднее, в полпервого, — он напряженно размешивал кофе в чашке, уже полупустой. — Хорошо бы ты до тех пор свалил. Ругаться мне с ней сейчас никак нельзя.

Вольфганг улыбнулся той улыбкой, для которой хватает приподнятых уголков губ, отодвинул чашку и встал.

— Ну что ж, могу считать, я просто счастливчик, на деревьях уже распускаются почки, значит, коли устроюсь на улице, отморожу всего несколько пальцев; один-два, разве это потеря, если ты хороший клавирист, сыграешь на два голоса меньше, и дело с концом. Случись удача, так прихватит одни только ноги, а это вообще не так страшно, ну и…

— Ну ты даешь! Парень, ты извини, но это квартира Хелены. Она немножко щепетильная в этом вопросе. Я ей сказал, что ты поругался со своей девушкой и сегодня пойдешь домой.

Домой. Эти слова окутали Вольфганга холодным туманом, и где-то в этой мари скрывалось, как демон, имя Мадо.

— Если я скажу, что тебе вообще негде жить, она взбесится еще больше. Кроме того, думаю, надо хоть зайти к твоему поляку, доложить, как ты и что. Он уж четверо суток… — Черни запнулся. — Во всяком случае, так я предполагаю.

— Петр? — У Вольфганга под ложечкой неприятно засвербило, будто он не видел начала пьесы и пропустил самое важное. Хотя какая разница, что он застал и что прошляпил — в этой пьесе он все равно посторонний. Вольфганг посмотрел Черни в глаза, такие темные, что в них исчезали зрачки, окошки души. Черни вздохнул.

— Ну, короче: заходил он в пятницу, подошел ко мне, спрашивал про тебя, просто не хотел, чтобы я тебе говорил. Он нормальный мужик. Так что нечего дуться, в конце концов, это ты его подвел, а не наоборот. И давай… — Черни придвинул Вольфгангу тарелку и показал на плетенку с булочками. — Поешь еще, пока Хелены нет.

Пока Вольфганг добирался до квартиры Петра, перевалило за полдень. Он немного постоял у двери в оцепенении, повертел большим и указательным пальцем ключ с красной веревочкой, провел ногтем по зубцам бородки. Какая-то толстуха, шаркая, поднялась по лестнице, и тяжело прошлепала по коридору. Он дождался, покуда она уйдет, прислушался. Похоже, внутри всё тихо, но полной уверенности не было. Вольфганг поднес ключ к замку, замер и опустил руку. В сущности, ключ надо было просто сунуть под дверь, развернуться и уйти. Зашагать куда глаза глядят. А в глазах щипало, и казалось, что перехватывает дыхание

— Чего стоишь как дерево, отворяй дверь, мне тогда не трэба рукзак снимать.

Вольфганг вздрогнул, заметался взглядом, осмотрел Петра с головы до ног — как он не услышал его шагов? Потом неуклюже кивнул, торопливо пихнул ключ в замочную скважину, отпер дверь и в коридоре остановился, смотря исподлобья, как Петр кладет скрипичный футляр на кресло и ставит на пол рюкзак.

Столик, который Вольфганг придвинул себе к окну для работы, по-прежнему стоял там, на нем лежала стопка забытых нот. Разуться он не решался, только тихо закрыл дверь и продолжал стоять, пока Петр доставал из холодильника плавленый сыр, намазывал и раскладывал бутерброды по тарелке.

— Сплыла твоя утренняя звезда? — весело спросил он, не глядя на Вольфганга.

Вольфганг закусил нижнюю губу. В голове было пусто, как в Blue Notes после закрытия. Ни малейшей шутки не выманить из извилин.

Петр поставил тарелку на столик, сел на диван, в углу которого все еще лежало сложенное одеяло Вольфганга, и начал есть. Вольфгангу он кивнул, приглашая присоединиться.

Тот робко разулся, смяв задники туфель, и залез в кресло напротив. Набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул.

— Она оставила мне одну тьму… — Вольфганг сглотнул комок в горле, и подступили слезы. — При сем она принесла мне в дар всё, всецело… — он засопел, и Петр придвинул к нему рулон бумажных полотенец.

— С дамами тут есть непросто, тем более как ты есть с деревни. Они как мужчины, хотят схапать удовольствие, и свободу, и всё такое. Так ты не думай зараз про любовь. Быть может, подожди пару дней, потом придешь к ней — посмотрим.

— Она ушла, Петр, уехала, пропала, исчезла, растворилась, perdu[38]. Бросила меня в гостинице одного, в комнате, и даже не сказала полного имени.

— За номер-то она заплатила?

— Пусть она обращалась со мной, как с последним псом, даже после нашей ночи, но все же честь требует, чтобы я вел себя как кавалер.

— Как — одной ночи? Тебя не было четверо суток!

Вольфганг пожал плечами.

— И все время в отеле? Что ты там делал, а?

— Ничего.

Петр вытаращился на него.

— Четыре дня просидел в отеле и ниц не делал? Трэба работать, Вольфганг, сочинять трэба!

— Я сочиняю, Петр. С утра и до поздней ночи, и ночью — музыка не отстает от меня даже во сне. Она возникает, потом разрастается сама собой, как сорняки по весне. Посему сочинять музыку — отнюдь не работа, а состояние, вот только записывать я ее тогда не записывал, напротив, выгнал куда подальше.

— Как можно выгонять твою музыку?

— Надо вдоволь постоять под горячим душем. Долго стоять, воздев руки к небу, а по ним будет стекать вода и все смоет, унесет в дырку в полу, куда все, журча, и стечет: сначала любовь, а в придачу и музыка.

Петр вскочил на ноги.

— Имеешь сокровище, получил дар от Бога, и то есть грех, если плюешь на жизнь и музыку спускаешь в дырку, — он фыркнул сердито, — в дырку! Имеешь перед Богом обязанность, раз ты такой талант.

Слова Петра больно резанули Вольфганга — то же говорила и совесть. Он закусил губу и обхватил руками колени.

Петр показал на столик под окном.

— Ничего не поможет, как не имеешь ты дисциплины. Будешь теперь сидеть и выпускать музыку на бумагу, а не в дыру.

Вольфганг послушно кивнул, прошел, пошатываясь, через всю комнату и уселся на кухонный стул. Перед ним лежала стопка больших нотных тетрадей: пустых и начатых. Он вынул одну и не удержался от страдальческой улыбки, погладил обложку. Requiem aeternam. Обязанность перед Господом. До какого места он дошел? Бережно пролистал первые, еще пустые страницы: однажды они вместят ноты, что он оставил у Энно, — а пока сверху надписаны только части: Introitus, Kyrie, Sequenz — почти все. Названия не было лишь над последней частью, там он поставил одну прописную L. Вольфганг перелистнул страницы, торопясь, чтобы его не настигли страшные звуки, и поднял глаза.

Взгляд устремился в окно, Вольфганг увидел крыши, и на мгновение они напомнили ему время, живущее в нем и постепенно от него ускользающее. Дом. Это значило больше, чем комната и ключ от нее, больше, чем город, где знаешь улицы и площади. Все это преходяще и не привязывает тебя по-настоящему. Он посмотрел через плечо на Петра, сидевшего на диване и листавшего свой толстый ежедневник, с карандашом наготове.

Дом. Это даже не люди, которых называешь друзьями, пока они принадлежат миру, пусть даже чужому и недоступному для тебя. Дом — это маленький закуток в собственном сердце, в душе. Вольфганг сделал глубокий вдох. Можно было даже и не прислушиваться. В сердце у него, глубоко в душе была музыка, и ничего другого там никогда не будет.