…sed signifer sanctus Michael

repraesentet eas in lucem sanctam.[39]

— Выглядит многообещающе, господин Мустерман. А почему вы сразу не принесли эти ноты, еще в прошлый раз?

— По той причине, что ничего из них не было скомпонировано, стало быть, я не мог бы вам их представить.

Зинглингер уставился на папку, потом перевел взгляд на Вольфганга.

— Вы хотите сказать, что написали все это за четыре недели?

— Разумеется, я принес бы вам больше, кабы проклятая писанина не сжирала почти все время. У меня есть еще фантазия для фортепиано — клавираусцуг — и рондо. И часть сонаты, но к ней нужна еще кода, а я же не жвачное, чтобы пережевывать пять раз одно и то же! Му-у-у! — И Вольфганг затрясся от смеха, стоило ему представить себе жирную дойную корову, жующую ноты.

Зинглингер полистал страницы.

— Господин Мустерман, вы просто уникум какой-то. Откуда такое богатство идей?

— От эдаких докучливых кобольдов, господин Зинглингер, которые так и скачут у меня в башке вверх и вниз, брынчат и болтают удивительные вещи. Мне порой даже хочется, чтобы меня оставили в покое — что я уж, верно, заслужил, — только кобольдов чересчур много, вот и поджидают меня на каждом шагу, и стоит кому-то заговорить со мной — не успеваю опомниться, — получается музыка! — Он передернул плечами и скорчил такую рожу, словно глотал рыбий жир. — Правда, годится из нее только малая часть, ха! Если записывать всё — жизни не хватит. Иногда хочется, чтобы у меня был помощник, только ему пришлось бы смотреть мне прямо в башку, и, пока у меня в ней такой ералаш, верно, не остается ничего другого, как всё писать самому.

Представив себе, что кто-то открывает его голову, как битком набитый ящик комода, при виде содержимого пятится, падает и приземляется на мягкое место, он опять не удержался от смеха.

Наконец он рукавом вытер слезы и заговорил тише:

— Если, господин Зинглингер, вы чуть наберетесь терпения, поспеет еще одна вещь, специальная, и она вам понравится, тем более о ней заговорят, если дать ее в конце года.

— В конце года? — Лицо Зинглингера приняло страдальческое выражение. — А что это за пьеса?

— Заупокойная месса. Впрочем — не вполне обычная, и я просто уверен, что она всколыхнет весь мир, однако теперь я не вправе высказать слишком много, ежели хочу удивить ею публику.

Зинглингер устало улыбнулся.

— Ну что ж, давайте, доделывайте и приносите мне все, когда будет готово. Но что касается конца года — выбросьте это из головы, — и он захлопнул папку Вольфганга, — до конца года, конечно, ни одна из этих вещей исполнена быть не может.

Вольфганг вглядывался в доброе, как у преданного пса, лицо Зинглингера — искал объяснения. Скорее всего, он опять недопонял. Может быть, у них календарь тоже поменялся и теперь год кончается в день летнего солнцестояния?

— Но теперь… еще только апрель, — робко возразил он. — Разве нельзя предположить, что до декабря можно успеть сотни раз исполнить любую пиесу?

— Господин Мустерман, я не хотел бы вас обижать, но полагаю, как неизвестный композитор вы сильно переоцениваете свои шансы. Возможно, у знаменитостей и случается, что новое произведение исполняют через несколько месяцев, но в вашем случае нужно выждать и посмотреть, что вообще удастся пристроить. И если что-нибудь получится — то не раньше чем через годик-другой, вот как обычно бывает.

— Через год-другой? Силы небесные! А на что же люди живут? В мо… В Моцартово время новое произведение брали на сцену, едва просохнут чернила!

Зинглингер рассмеялся.

— Дался вам этот Моцарт, как я погляжу! Но мы-то с вами живем не в восемнадцатом веке… Это в старые времена устраивали такую гонку. Бедняге Моцарту из-за этого приходилось выслушивать тот еще кошачий концерт. Не торопитесь, Мустерман. Я дам вам знать.

И его без церемоний отправили восвояси.

Какое тяжкое предприятие! И как объяснить Петру? Вольфганг возвращался с тяжелым сердцем. Петр, конечно, прав, и Петр старается, как может. В конечном счете речь идет не просто о его заветном желании сочинить музыку, которая принесет ему великую славу, — нет, это его миссия — а иначе разве мог бы он вернуться на землю? Теперь более чем когда-либо его священный долг — создать лучшее

и самое выдающееся, нечто, на что способен только он. Если бы только разрешалось признаться, кто он — сколько проблем решилось бы разом, и сию минуту ему открылись бы все дирижерские пульты мира. Его ждали бы там, где его место. Его почитали бы тем, кто он есть, и оценили бы его музыку, как она того заслуживает. В состоянии ли он еще раз пройти этот тернистый путь? И куда он придет? Он и сам понимал, что ему вот-вот надоест болтаться тапером по кабакам. Его место — в больших залах, славных оперных театрах, но из государственной оперы, куда он попробовал было сунуться, его прогнали, как дворняжку. Начинался дождь, Вольфганг втянул голову в плечи, как будто это могло спасти от измороси. Да, Петр прав, и Вольфганг сделает, как он велит. Будет писать, играть, и на первых порах — во славу Божию — давать проклятые уроки.

* * *

— Господа, есть у кого-нибудь вопросы или закрываем собрание? — Ректор консерватории укладывал блокнот и ручку в портфель и собирался встать из-за стола.

— Коллеги, мне действительно хотелось бы кое-что обсудить, — с этими словами поднялся профессор Михаэлис и стал раздавать подготовленные копии. — Хочется, чтобы вы все взглянули. Это, как видите, новая обработка «Реквиема» Моцарта, здесь части Sanctus и Benedictus.

— Откуда это у вас?

— Один мой студент это где-то… хм… нашел. И выдал на экзамене за свое! Я подробно обсудил находку с коллегой Хаймертом и пришел к выводу, что мы имеем дело с произведением, которое сильно приближает нас к разгадке собственно Моцартовой версии «Реквиема». И если вы тоже придете к тому же мнению…

— У вас в наличии только эти две части? — ректор поправил очки.

— Нет, имеются еще наброски и разработки к частям Agnus Dei и Communio. Рукописные варианты.

— Невероятно, в самом деле, тут чувствуется такая легкость и гений, словно это и впрямь вышло из-под пера Моцарта. А вы уверены, что это не перепечатано с его автографа, доселе неизвестного? Это стало бы сенсацией…

— Конечно, я тоже сразу так и подумал и навел соответствующие справки — ну, вы понимаете, о чем я, — но нет ни малейших намеков, чтобы где-либо появлялась подобная рукопись.

— Но тогда откуда же эти листки?

— Как я уже сказал, от одного моего студента, который… — как вам сказать, в двух словах: мы сейчас выясняем, кто автор. Мы ведь все здесь одного мнения, автора необходимо определить, верно, господа?

Ответом ему был одобрительный общий гомон.

— Но только задача-то не из легких, так как фамилия автора, скорее всего, неизвестна, а сам он пропал.

В разговор вмешался коллега справа:

— Если никто не против, я бы хотел показать это нашему другу Николаусу, он этой находкой очень заинтересуется. Полагаю, такая вещь не может быть скрыта от общественности.

Михаэлис кивнул. Завтра же он взгреет Гернота.

* * *

Вольфганг плавно приоткрыл стеклянную дверь — тихонько звякнул латунный колокольчик. Робко вошел, остановился, прислушался. Издалека доносился разговор, будто с верхнего этажа. «Бёзендорфер» приветливо поблескивал, Вольфганг пересилил себя, сделал осторожный шаг и стал приближаться; половицы под сизым ковром поскрипывали. Сколько времени прошло с тех пор, как он был здесь и Либерман вручил ему номера учениц? Несколько недель, а то и месяцев. С тех пор Вольфганг ни разу не заходил к Либерману, не давал о себе знать и даже не поблагодарил его — и это невнимание давило и сковывало движения, как мокрая шинель. Заговорить с Либерманом он не в состоянии, оставалось только играть.

Он коснулся «Бёзендорфера», как любимой подруги, которая однажды охотно отдалась ему и теперь манила новыми обещаниями. Пианиссимо, мелодия, едва слышная, отправлялась в воздух, и Вольфганг вплетал в нее всё новые фигуры, будто добавляя цветы в изысканный букет, пробовал вариации, играл громче и вскоре, не поднимая головы, почувствовал, что Либерман подходит.

Тот только слушал, а в конце, когда Вольфганг опустил руки на колени, тихо зааплодировал, с большими интервалами между хлопками.

— А вот и вы наконец-то вернулись, друг мой. Я не мог вас найти и уже опасался, что потерял на веки вечные. Впрочем, предположу, что вы пришли навестить не меня, а его, верно? — и Либерман показал на «Бёзендорфер».

— Ее… — Вольфганг нежно погладил инструмент, встал и вежливо поклонился. — И все же, почтеннейший, дражайший друг, хоть это и блистательный инструмент, превосходнейший из всех, на которых мне довелось играть, все же инструмент для меня ничего не значит, если судьба не пошлет человека и слушателя, готового всей душой понять и полюбить музыку.

— Это вы хорошо сказали, господин Мустерман. Да, я рад вас слышать. Видеть, разумеется, тоже. Признаться, я беспокоился — вы ведь так и не позвонили.

Либерман говорил мягко, но Вольфгангу все же послышался в его голосе упрек, и он выжал из себя улыбку.

— Да уж, такое время, бежит и бежит, честному человеку и не догнать, ежели собрался завоевывать мир.

— Так, значит, у вас нет времени на уроки фортепиано? Лучше бы вы так и сказали!

— Нет-нет, время, разумеется, есть… — Вольфганг потупился и стал указательным пальцем настукивать на рояле гаммы и фальшиво подпевать, сколько сам мог вынести. Потом резко остановился и повернулся к Либерману. — Только вот: я не смог их найти.

— Кого? Ауэрбахов?

— Цифры. Для сименса. — У Либермана пролегли две глубокие складки между бровей. — Для э… телефона. Цифры для телефона. Тю-тю!

— Вы потеряли номер? Тогда почему вы не пришли ко мне раньше?

Что тут скажешь? Что до недавнего времени он не знал, для чего нужны эти маленькие пикающие устройства, которые теперь — когда он кое-что понял — попадались ему повсюду? Что он не обладал таким аппаратиком и не имел ни малейшего представления, как с ним обращаться? Или и того краше — что он считал эти цифры головоломкой и состряпал из них концерт, — чтобы тут же выставить себя на посмешище? Жалкие настали времена, фокусы и головоломки уже ни во что не ставят!

— Я… не мог решиться. Положение мое, впрочем, теперь таково, что все-таки я возьмусь за них, только чтобы обеспечить себе необходимое.

— Вы что — хотите сказать, что до сих пор едва сводите концы с концами? Для меня это загадка, человек в вашем возрасте, с вашим талантом… — Либерман поднялся из кресла и стал прохаживаться между инструментами, потом остановился и посмотрел на Вольфганга в упор. — Или у вас есть какие-то… обязательства?

Помедлив долю секунды, Вольфганг отвечал отрицательно. Те двести евро, что он должен был Черни, не в счет, а с Петром у них дома должны действовать другие правила.

— Уверяю вас, я имею честь называться человеком свободным и с чистой совестью.

Либерман проводил тростью темные бороздки на сизом ковре. В конце концов он одарил Вольфганга плутовской улыбкой:

— Я думаю, господин Мустерман, пора потихоньку знакомить вас с правильными людьми. Поиграйте, дорогой мой, поиграйте немного, пока я позвоню.

И Вольфганг снова предался чудесному роялю, слыша, как Либерман разговаривает у себя в конторе, вероятно, с крохотным телефончиком у самого уха. Он говорил возбужденно, в течение всего аллегро, и только к концу анданте вернулся в зал и уважительно похлопал Вольфганга по плечу.

— Ну вот, мой юный друг, я пристроил вас как гостя-сюрприз. В концертную программу нашего благотворительного общества. Это было непросто, господа у нас иногда бывают немного… хм… педанты, но я расхваливал вас как мог, а главное — я уже много лет даю им рояль — так что думаю, я имею право разок предложить, кто будет на нем играть, а? — Глаза Либермана сверкали: казалось, такие проекты и поддерживают в нем жизнь. — Вот, а теперь все целиком зависит от вас, Мустерман. — Он строго посмотрел на Вольфганга. — За выступление вам, конечно, ничего не заплатят, зато получите приличный костюм и хорошие отзывы в прессе, — и Либерман заговорщицки подмигнул. — А я позабочусь о том, чтобы вас представили, кому надо. Приходите ко мне во вторник, обсудите с дирижером программу.

Несколько дней спустя Вольфганг познакомился с дирижером по имени Грегор Клишевский; для него будущее выступление Вольфганга, казалось, не было еще делом решенным. Не обращая никакого внимания на Мустермана, он делал выговор Либерману:

— Как ты себе это представляешь, Йоханнес? До чего мы докатимся, если ради каждого приблудного пианиста, о котором никто слыхом не слыхивал, будем срывать к чертовой матери готовую программу? Даже не заикайся. Я в этом участвовать не буду, исключено, — и он окатил Вольфганга таким взглядом, каким окинул бы дохлую крысу в помойке, случись ему такое увидеть.

Вольфганг встал:

— При всем моем почтении, господин Либерман, я понимаю: насильно мил не будешь! У меня, верно, скопилось слишком много чести, вдобавок заслуженной, что я не в состоянии так унижаться! — Он в возмущении схватил куртку и едва заметно поклонился Либерману. — Я весьма ценю ваши усилия, и можете быть уверены в вечной моей благодарности, однако и я знаю себе цену.

Он повернулся к выходу, но Либерман неожиданно проворно схватил его за рукав.

— Мустерман, вы останетесь.

Либерман произнес это настолько приветливо и с такой спокойной силой, что Вольфганг удивился и не выскочил на улицу.

— И будете играть.

Обернувшись к Клишевскому, Либерман продолжал:

— Никто не срывает твою программу, Грегор. Пусть сыграет что-нибудь дополнительно, — он решительным жестом направил Вольфганга к роялю.

— Дополнительно! Что за ерунда! Мне не наплевать на свою репутацию!

— А вы играйте, играйте, Мустерман!

Вольфганг недовольно упер руки в бока. Зачем ему-то выкладываться перед этой тварью? Но потом вспомнил Петра, вспомнил отца и одну прелюдию этого русского, как там его фамилия, Рахманинов, да, Рахманинов годился для мести. Гремящим стаккато Вольфганг вколачивал в клавиши мрачноагрессивный ми-бемоль минор, пока весь его гнев не утек между пальцев и в игру не вкралась легким движением новая мелодия, в светло-зеленом си-бемоль мажоре; постепенно она брала верх и в конце концов он увлекся ею, забыв и Либермана, и подлого капельмейстера.

— Погоди, ты еще не слышал, как он играет Моцарта, — тихая реплика Либермана вернула его к действительности.

— То, что вы слышите, господа, и есть Моцарт, — подал голос Вольфганг.

Клишевский поморщился.

— Ерунда! Первый раз слышу. Какой это номер?

— Э-э, сто тридцать пятый?

— Что за бред. Сто тридцать пять — опера «Луций Сулла», — презрительно ответил Клишевский.

— И все же — все же это он самый, точно, это сто тридцать пятый шоколадный шар «Моцарт» из каталога Кнёхеля-картофеля! Voilà la cent trente-sixième[40], — и Вольфганг в бешеном темпе заиграл гаммы ля-бемоль и ми-бемоль мажор, по очереди, снизу вверх и сверху вниз.

Клишевский не сводил с него глаз, и, судя по его взгляду, уважение боролось в нем с раздражением. Он едва заметно покачивал головой, словно опасаясь встряхнуть мозг.

— Ладно, Йоханнес, пускай играет, но только ради тебя. Только ради тебя.

Всего через несколько дней Вольфганг вошел во дворец Пальфи, поднялся на сцену «Фигаро» и очутился лицом к лицу с небольшим, но битком набитым залом. Его тронуло название сцены, но еще больше взволновала ясность воспоминаний об этом месте. Он закрыл глаза, и показалось, что он стоял здесь совсем недавно, а ведь прошло уже, верно, лет тридцать, а то и больше. Тут он опомнился, рассмеялся, потряс головой, как собака после купания, и стал осматривать ярко освещенный концертный зал. Где-то в задних рядах сидел Петр, но Вольфганг не смог его разглядеть.

Не хватало мягкого аромата восковых свечей, с которым были неразрывно связаны концерты в его воспоминаниях. Слегка пахло духами, еле слышно — дыханием дряхлых, морщинистых слушателей с палками и костылями, но запаха немытых тел не было вовсе. Вместо него в воздухе держался другой — стойкий, энергичный дух, который, верно, во все времена один и тот же: пахло деньгами.

Он сел за рояль, и тут же вспотел. Яркие прожекторы нагревали фрак, рукава оказались длинны, их наспех подкололи булавками.

Оркестр заиграл чисто и правильно, только толстенький румяный виолончелист упорно тащился в хвосте; при этом выглядел он так, будто из последних сил гнался за остальными, хотя и бетховенская симфония, и адажио Гайдна, которое играли перед ней, давали передышку даже самым неповоротливым.

Завершал программу тот самый клавирный концерт, который он помнил до последнего штриха, ведь он сочинил его в те дни, когда даже в собственном доме не мог спокойно вздохнуть, отец следил за каждым шагом, высвечивая зорким взглядом, как свечой, все углы в квартире, лишая Вольфганга всякого присутствия духа. Знай он, что эти недели — последние дни с отцом, как прошли бы они? Вольфганг догадывался, почему выбрал на сегодня этот концерт.

— Хорошо, только, пожалуйста, без экспериментов, господин Мустерман, — категорически потребовал Клишевский на генеральной репетиции, — если уж вам разрешили играть здесь, то, пожалуйста, ровно то, что написано в нотах.

Вольфганг посмеялся про себя, в последний раз посмотрел на публику, дождался, чтобы концерт зазвучал у него внутри, услышал, как цветные линии соединяются с колыханием плоскостей, увидел числа, вершины, низины, кивнул оркестру и заиграл — до последней каденции послушно и терпеливо. Наконец Клишевский опустил палочку и предоставил Вольфгангу поле действий; он вспомнил Мадо, сине-золотую ночь и вступил тремя джазовыми аккордами. Ловко перешел к теме адажио Гайдна, а в контрапункте ввернул немного симфонии Бетховена. Кинул взгляд на оркестр. Музыканты, что ни говори, пробудились, а толстый виолончелист пялился на него с опаской. Становилось весело. Чинно, как ученик монастырской школы, вернулся он к напечатанным нотам как раз в тот момент, когда Клишевский взмахнул палочкой, вступили духовые, поднялись смычки… а потом Вольфганг продолжил полет, импровизируя на темы этого вечера в стиле разных столетий, как он частенько делал в Blue Notes, порою выскакивая в атональную музыку, чтобы в конце концов, выдав длинную трель на доминанте, вернуться в то самое место, где и ждал его дирижер.

Тот снова поднял палочку, вступил оркестр, но в этот момент Вольфганга увлекла одна идея, и, резко развернув гармонию, он с головой ушел в новую вариацию. Клишевский вздрогнул, а некоторые из музыкантов, в том числе и толстяк-виолончелист, не смогли остановиться и мазали поперек игры Вольфганга. Напоследок Вольфганг примирительно вернулся к официальной каденции и почувствовал, как по оркестру пронесся явный вздох облегчения.

Накатили громовые аплодисменты, они не кончались, а вошли в ритм и, пульсируя, неслись на сцену.

Из зала поднялся председатель благотворительного общества, пожал руку Вольфгангу — так бережно, словно боялся ее оторвать, — и попросил поиграть еще.

— Сыграйте еще что-нибудь, господин Мустерман, все, что хотите, но сыграйте обязательно!

Сняв неудобный фрак, Вольфганг импровизировал на тему той новой клавирной сонаты, что родилась из головоломки с числами Либермана и которую он называл «Сонатой для Либермана». Наградой ему была не только буря оваций, но на этот раз и более благосклонное выражение лица Грегора Клишевского.

На сцене ему вручили цветы, за кулисами их тут же забрали, чтобы сунуть бокал шампанского. Петр молча стоял рядом и сиял как новенький блестящий пятак.

— Мустерман, да вы сущий дьявол! — Йоханнес Либерман бросился к нему стремительно, как прихрамывающая борзая, и похлопал по плечу. — Идемте, многим не терпится познакомиться с вами.

Он вел Вольфганга сквозь радостную толпу, и к нему, как к магниту, безошибочно устремлялись взгляды, Вольфганг жадно впитывал их, как мартовское солнце, кланялся направо, улыбался налево — и слишком поздно, уже налетев на него, заметил рослого господина в сером костюме. Шампанское выплеснулось тому на брюки. Вольфганг опешил и не спускал глаз с растущего темного пятна в паху господина, зажал рот ладонью, потом не удержался, хихикнул, а затем прыснул в голос; было такое чувство, будто напряжение, замершее, как банда крошечных чертиков, теперь нашло выход и разрешилось.

Вдруг он почувствовал, что Петр наступил ему на ногу, с трудом убрал улыбку с лица и огляделся: окружающие весело поглядывали на брюки господина в сером.

— Ох, извините, я… покорнейше прошу прощения, сударь, слово чести, в мои намерения не входило на… мочить, промочить, замочить… Наделать вам на брюки!.. — Он опять не удержался и прыснул, икая, хватая ртом воздух.

— Простите… — к господину протиснулась молоденькая девушка в белом фартуке в пол. — Извините, господин Ауэрбах… — и она принялась ревностно промокать пятно полотенцем, но тут же остановилась, уяснив, как видно, всю неловкость своих действий.

— Ну вот… — улыбнулся Вольфганг и примирительно похлопал господина по руке, так как до плеча он не доставал. — Самые худшие напасти могут иметь свои приятные стороны: такое удовольствие, верно, нечасто выпадает на нашу долю, что скажете, друг мой?

Господин побагровел и отвел от себя руку Вольфганга. Тот почувствовал, как ему в локоть вцепился Либерман и притянул его к себе.

— Мустерман, — зашипел он, — возьмите себя в руки, это же Эдвард Ауэрбах! — Затем он обернулся к облитому: — Простите, дорогой господин Ауэрбах, наш артист, наверное, несколько перетрудился, ведь концерт вышел грандиозный.

— Грандиозный концерт, в самом деле, — Ауэрбах смерил Вольфганга ледяным взглядом, сдержанно кивнул в сторону Либермана и вышел.

Либерман страдальчески взвыл и забрал у Вольфганга бокал.

— Господи, Мустерман, да перестаньте вы пить, ради бога! Все надежды на ваше будущее я связывал с Эдвардом Ауэрбахом.

— Что мой бокал опустел — имеет другое происхождение, как вы могли убедиться сами. А что я весел и в добром расположении духа, так можно ли судить за это честного человека в подобный вечер?

— Веселый можешь быть дома, — набросился на него Петр, — но не можешь так говорить с Эдвардом Ауэрбахом! Мой Боже! Такий шанс есть раз в жизни, и ты его упускаешь!

— Да кто такой, черт подери, этот Ауэрбах, что вокруг него столько шуму?

Взгляды Петра и Либермана снова спустили его с неба на землю, да и земля оказалась зыбкой кромкой, краем обрыва. И снова он пожелал, чтобы можно было сделать шаг назад и хоть на миг вернуться в свой мир, где он чувствовал себя дома и где почва была надежной.

Петр повернулся и сообщил ему голосом, в котором слышалось благоговение:

— То есть шеф фонда Ауэрбаха. Великий меценат музыки, — он вздохнул, — но ты и правда болван, пшиячель!

— Что ж, ежели где что есть про нашу честь, пусть оно достанется лучшему. А иначе — мне до тех денег и дела нет, — и Вольфганг взял себе новый бокал из тех, что разносили на подносах. — Раз никто уже не предполагает у меня хороших манер, так, верно, я обойдусь и без них.

Он повернулся и стал прокладывать себе дорогу через толпу, туда, где собрались музыканты, чокнулся со всем оркестром и в конце концов пристроился пить с дирижером, называл его к концу вечера «Грегор» и, пьяный от вина и общения, пообещал сочи нить несколько концертов для струнных и принял приглашение выехать с оркестром в турне на пароходе по Черному морю.

На следующее утро, когда Вольфганг проснулся, голова раскалывалась, а Петр уже сидел за столом с кружкой кофе. Но вместо ожидаемого нагоняя друг с довольной миной потряс перед ним газетой.

— Две строчки пишут про деньги, сколько собрали обществу слепых, одну фразу про оркестр, и семь строк про новое открытие фантастичного пианиста Вольфганга Мустермана!

* * *

— У тя закурить не найдется? Пожалста, сигаретку? Мелочи дайте, сколько не жалко?

Анджу подняла глаза и помотала головой.

— Ну-ну, извини… — бродяга тут же отвернулся и свернул за угол.

Анджу полезла за носовым платком. Наверно, выглядит она ужасно, если даже попрошайки в метро, рассмотрев ее, тактично отходят.

Интересно, Энно и Йост уже дома? Она посмотрела на часы на табло. Поплакать от души невозможно даже в том месте, которое служит ей домом. При мысли о том, что с новой квартирой тоже ничего не получится, у нее опять навернулись слезы. А как хорошо все было в воображении: уютное жилье, без этих парней с дружками, устроивших из квартиры проходной двор и, похоже, никогда не слыхавших о личном пространстве.

Кончай реветь, мысленно велела она сама себе. Просто твоя работа не вяжется со словом «надежность», это было известно с самого начала. На исследовательские проекты по зоологии почти никогда нет денег; их финансируют на ограниченный срок, что будет дальше — одному Богу известно. Но на этот раз в хорошем исходе были уверены все, даже ее профессор, которая руководила проектом и несколько лет добивалась продления гранта. Еще несколько недель, а потом Анджу останется без зарплаты, и тогда она еще порадуется, что у нее такая дешевая комната. Она прищурилась, но сквозь пелену слез видела все равно нечетко — и ступила на эскалатор.

Что же дальше? По крайней мере, появится свободное время, в кои-то веки, она напишет статью, которую откладывала уже несколько месяцев. Мысль перескочила на препараты из последней поездки в Индию, которые так и лежали без дела на стеллаже, и не успела Анджу заметить, что эскалатор кончается, как зацепилась каблуком, споткнулась, хотела схватиться за поручень, но промахнулась. Проклиная высокие каблуки, она почувствовала, что падает и что ее подхватили за плечо и за талию.

Приятный запах тела, подчеркнутый теплой нотой туалетной воды — так что в первый момент ей показалось, что она встретила близкого друга. Когда чужая рука ласково провела по спине, словно в утешение, у нее возникло такое чувство, словно она снова падает — и снова дает себя подхватить.

Она мгновенно собралась, выдавила «спасибо», поправила юбку и подняла взгляд. И тут же испугалась: перед ней светились чудесные аквамариновые глаза того музыканта, которого она недавно собственноручно выставила за дверь.

* * *

Женщина-птица! С колотящимся сердцем Вольфганг обернулся ей вслед — а она испуганно улыбнулась и убежала на Хюттельдорфскую линию. Правда, она обернулась еще раз и, несмотря на явное горе, смотрела любопытным, почти теплым взглядом. Радость и страх смешались, превратившись в сладкое беспокойство, которое, он знал наверняка, утихнет не скоро. Дойдя до Blue Notes, он принял решение, которое сопровождало его весь день, как верный друг, и с ним он забыл ноющую досаду, не утихавшую несколько дней.

Концерт имел громадный успех, а он не получил ничего, кроме неуклюжего фрака и панталон не по росту.

— Мустерман, наберитесь терпения, — попытался утешить его Либерман, впрочем, взгляд его не оставлял сомнений в том, что поведение Вольфганга в отношении возможного мецената и есть та губительная причина, по которой до сих пор не было никаких результатов, кроме плана турне.

Ну что ж, он хотя бы съездит на Черное море, ведь даже в былых путешествиях он этого моря не видал.

Он толкнул дверь Blue Notes, поздоровался с Черни, сунул нос на кухню и отвесил низкий поклон поварихе Терезе — рослой, как мужчина, на которую тем не менее (или как раз поэтому) заглядывались все мужики.

Тереза лукаво подмигнула, и он осмелился приобнять ее, немного пригнуть к себе и потрепать по щеке.

— Ты самая милая и самая добрая, моя Терезочка, из милейших лучше всех, и знаешь это лучше всех, правда, добрейшая?

Она рассмеялась и пихнула его локтем.

— А мои ньокки — самые вкусные, да? Ну, поиграй сегодня лично для меня — или хоть сделай вид. Думаю, тогда у меня останется лишняя порция.

Он почти ничего не знал о Терезе, просто она нравилась ему, как может нравиться паренек, всегда готовый пошутить. В предвкушении трапезы он сел за синий рояль и погрузился в вариации на волшебную мелодию: с тех пор как он повстречал женщину-птицу, эти звуки неизменно приводили его сердце в бурлящий восторг. Но посматривал он и в сторону стойки. Хозяин не появлялся, Черни возился один: по всему кафе гонял, как кур, двух девчонок-официанток. Было довольно поздно, когда бармен наконец поставил Вольфгангу на рояль бокал вина, заметив с довольной ухмылкой:

— Если бы не лето на исходе, я бы сказал, тебе весна ударила в голову. Светишься весь, как ядерный реактор.

Дурашливым пассажем Вольфганг резко оборвал игру.

— Воистину аминь. А скажи-ка, смогу я сегодня увидеть господина ресторатора?

Черни собирал со столов пустые бокалы.

— Он уехал до воскресенья, а что?

— Ну, а может быть, он что возвещал о моем гонораре?

— А он тебе на той неделе платил?

— О, несомненно, только видишь ли — нужно понести кое-какие расходы, безотлагательного свойства, в ином случае я бы не спрашивал, — и он беззаботно улыбнулся Черни. — Так вот, если ты, мой друг, возможно, паче чаяния, имея оказию, случай, мог бы помочь…

— Ну ты даешь, что ты вытворяешь, что уже опять на мели? Ты же неплохо зашибаешь, — на лбу у Черни пролегли морщины глубокого черного цвета, — а мне и так двести должен.

— От тебя, наверное, не скрылось, что я дорожу своей честью, а посему выплачу тебе все вовремя и с интересом, как только мне позволят доходы, что, несомненно, скоро случится, тем более что ко мне и вправду пришла весна, а значит, я еще превосходнее смогу делать свою работу, ведь стоит в жизнь войти любви, как наша участь представляется нам куда легче, согласись, дражайший друг? И я прошу о последнем маленьком одолжении, чтобы можно было порядочно предстать перед предметом моей любви.

Видно было, как Черни глубоко задышал.

— Не хочется вмешиваться, но девицы, которые сперва снимают сливки, — это не твое.

— Не беспокойся, дорогой Черни, чем большим болваном я был прежде, тем вернее могу сказать теперь, что дело обстоит по-другому. Если бы ты оказал мне истинно дружескую любезность и выручил бы меня еще раз — ну, скажем, сотней?

— Сотней? — Черни громко прыснул. — Слушай, Мустерман, но только чтоб действительно — в последний раз. И у меня три условия.

— И каковы они?

Во-первых: будешь играть мне сегодня, пока я не закончу.

— Решено!

— Во-вторых, Черни перешел на серьезный тон, — следующие три воскресенья будешь возвращать мне по сотне.

Чуть помедлив, Вольфганг кивнул.

— И третье, — он пристально посмотрел на Вольфганга, — держи себя в рамках. Мне совершенно неохота, чтобы ты тут опять блевал.

— Где есть пропадал целый день? — Петр высунул голову из ванной, с зубной щетки капнула пена, он оторвал клочок туалетной бумаги и промокнул белые пятна.

— Работал, друг мой, как подобает всякому порядочному человеку, особенно компонисту. — Вольфганг вынул из рюкзака недавно приобретенную нотную тетрадь и помахал ею. — Трио для клавира и фантазия, уже закончены и совершенно в своем роде… а это…

— Трио для клавира? Ты ж обещал струнный концерт пану Клишевскому. Он дзвонил, сегодня уж два раза, про турне. Между прочим, польска фамилия, але польский не знает. Теперь купишь наконец свой телефон!

— Теперь я куплю наконец мягкую подушку и буду спать, как сурок, тогда завтра я буду бодр и в струнном расположении духа напишу добрый концерт. Приструню ему пару концертов для скрап-скруп-скрыпки. Потому как без настроения порядочных вещей не бывает.

— Утром трэба сперва до агента.

— Куда?

— До концертичного агента Клишевского. Организует поездку до Украины.

Вольфганг попытался вычислить значение слов «концертичный агент».

— Это, верно, не к спеху, дражайший Петр, прежде мне хочется сделать другое дело, не терпящее отлагательств. Скажи-ка, где производят самый лучший и благородный фарфор, какой нынче бывает в Вене?

— Фарфор? Уж имеем дюже тарелок, в супермаркете купил.

— Самый благородный, тонкий и лучший, Петр!

— Точно не знаю, наидражайший, думаю, с Мейсена.

— Мейсен! Ну конечно же, знаю! — Он смутно припоминал роскошные вазы и изящные статуэтки, где же это было, где он восхищался ими — при Саксонском дворе? Кажется, у баронессы Вальдштеттен

было такое блюдо? — Разумеется, друг мой. Все хорошее, настоящее, прекрасное — остается на века! Скажи, Петр, где можно его купить?

— Тебе — нигде нельзя, на такие штуки нема денег. Ты ж музыкант, а не менеджер. Тебе трэба идти до агента и не забывать бумаги для визы.

Вольфганг вдохновенно вошел в комнату, пританцовывая, почти взлетая. Мейсенская чашка. Более подходящего подарка и быть не может, и если оные можно купить нынче в Вене, то он раздобудет ее, хоть бы и пришлось искать целый день. Последний бокал вина, что выставил Черни, смягчил слова Петра и разогнал их, как туманное наваждение. Вольфганг потушил свет, подошел к слуховому окошку и выглянул в ночь: перед ним проступали серо-черные дома, он впитал молочный свет фонарей и перевел взгляд выше, замер, и ему показалось, что уже можно разглядеть несколько звезд. Вольфганг тихо распахнул окошко и высунулся на улицу, он мог бы потрогать черепицу, если бы захотел. Не отрываясь, смотрел он в небо, а там одна за другой загорались звезды, и чем он дольше смотрел, тем больше их становилось, точь-в-точь как и раньше, как всегда. На один звездный миг стало так радостно, что еще чуть-чуть — и он был бы счастлив.

Чтобы все записать, понадобилось почти полдня. В радостном ожидании, приняв душ, Вольфганг наконец собрался уходить.

— Только не забудь концертична агента. Сегодня идешь до него, как я обещал, — и Петр протянул ему листочек, — вот бери, то есть адрес, и я тебе сделал план.

— Ну, Петр, ему придется обождать, у меня есть одно важное дельце, не терпящее отлагательств.

— Что может быть важнее агентства концертов? У тебя шанс, пшиячель, так используй его!

Вольфганг нехотя взял листок и сунул в рюкзак. Полежит там до завтра, днем раньше, днем позже — разумеется, не имеет значения.

В магазинчике на соборной площади он быстро нашел, что искал. Бережно донес бумажный пакет до метро и тут замедлил шаг, посмотрел на часы на стене дома и в нерешительности остановился. Храбрость и твердость уступили место робости. Он решил выпить сначала кофе — на обед в кофейне уж никак не хватало той мелочи, что оставалась от сотни Черни. Впрочем, он так волновался, что места в желудке все равно не было.

Потом он вернулся в метро, прошел на нужный путь и задумался: может быть, стоит поехать по другой ветке, до Карлплатц, где он встретил ее вчера в то же время? В конце концов он отверг всякое промедление, вызвал в памяти ее волшебную мелодию, громко засвистел и умчался на правильном поезде.

Чем ближе подходил он к серому дому, тем больше замедлял шаг. Перешел на другую сторону улицы, спрятался за высоким — выше человеческого роста — рыдваном и стал считать ряды окон и следить за дверью в подъезд, чувствуя горлом, как тяжело бьется сердце. «Что же ты стоишь, как вор», — ругал он себя, собрал в кулак мужество и пошел. Вдруг он вздрогнул от фанфары проезжавшей тойоты. В два прыжка очутился на противоположном тротуаре и тем самым — в безопасности. Как быстро носились чертовские экипажи! Чтобы перейти улицу, нужно хладнокровно презирать смерть. Интересно, удастся ли ему когда-нибудь измерить точную скорость этих пуль?

Теперь от волнения он задыхался. Постоял перед дверью. Нельзя являться в таком виде. Открылась дверь, он испугался, но вышла всего лишь старая дама с палкой, кисло оглядела его и демонстративно закрыла дверь.

А что, если он ошибся и только вообразил, что она посмотрела на него благосклонно? Может быть, она его вообще не узнала. Или с кем-то спутала. Она. верно, снова накричит на него и прогонит. Разве хочется снова такого позора? Он в последний раз посмотрел на черные кнопки звонков с углублениями в середке, медленно развернулся и перешел обратно на тротуар. Остановился. Поднял глаза на дом.

Волшебная мелодия, словно наперекор, пела всё громче и делилась на несколько голосов, пока не превратилась в призывно звучащий оркестр. Вольфганг расправил плечи, вернулся к двери и положил палец в черное углубление.

Пять тактов спустя прожужжал домофон, Вольфганг вошел и стал медленно подниматься по скрипучим ступенькам; остановился и посмотрел вверх в круг лестничного проема, но ничего не увидел, кроме млечно-белого светового шара и резко сходящейся спирали перил.

Из щелки двери выглянула полная длинноволосая блондинка. В тепловатое чувство примешались облегчение и разочарование.

— Простите, я… ищу одну даму, проживающую здесь, дома ли она? Вчера я встретил ее, а сейчас принес ей подарок…

— Для Анджу? О’кей. Передам ей вечером, когда придет, — она недоверчиво высунула руку из-за двери.

Вольфганг крепко сжал обеими руками толстый шнурок от бумажной сумки. Эта баба, верно, и есть та прислуга, о которой говорил Йост, а значит, слишком простого рода, чтобы отнестись к такому предмету с необходимым тщанием.

— Может быть, мадемуазель, вы разрешите мне самому отнести это к ней в комнату, мне было бы приятно написать ей несколько строк, раз уж мы разминулись.

— Ну уж, не знаю… Вы вообще кто?

— Меня зовут Вольфганг Мустерман.

— Мустерм… — остальное потонуло в хохоте. — Мустерман? Такие бывают? Ну и фамилия! — Она подняла взгляд на Вольфганга, глаза у нее были мокры от смеха. — Сорри, просто, знаете… я вас тут никогда раньше не видела, и… — она показала на пакет, — а там у вас что?

— Тухлый сыр и мокрая жаба, стало быть, нужно нести аккуратно, чтобы последняя не съела первый.

Женщина уставилась на пакет, а потом медленно осмотрела Вольфганга с ног до головы. На миг ему стало неловко, потом он вспомнил, что костюм его безупречен, и туалет тоже проделан был обстоятельно. Осознав наконец, что все сомнения в уместности его облика происходят единственно от его новой жизни, он шагнул вперед.

— Так вы позволите?..

Она беспомощно уступила дорогу.

— Прямо и налево.

— Спасибо, я здесь бывал.

— Не знаю, может быть, у нее заперто.

Вольфганг нажал ручку, дверь открылась, и он смело вошел, хотя желал бы на миг замереть и впитать атмосферу той незабываемой первой комнаты. Сейчас было светлее, чем тогда, солнечнее, на кровати лежало канареечно-жёлтое покрывало.

Он чувствовал на себе взгляд служанки, поэтому без колебаний шагнул к стеклянному письменному столу и взял лист бумаги.

Когда он вышел из дома, за ним увязалась легкая меланхолия и упрямо поплелась следом. Оставалось еще полдня, ничем не заполненных, и время непривычно тянулось. Вольфганг думал было навестить Либермана, но не было ни малейшей охоты. Возвращаться домой к Петру не хотелось ни в коем случае, мрачная теснота квартиры невыносима, а уговоры Петра только портили настроение. Он решил проверить тоску на прочность и пройтись до центра пешком: наверняка по дороге попадется что-нибудь, что его развлечет. В конце концов, еще не все потеряно, он, верно, хотя бы наполовину угадал ее вкус — иначе и быть не могло, ведь чашка — само изящество и роскошь. И теперь она, разумеется, пригласит его на обещанный чай — или пойдет с ним в кофейню, если домашний визит покажется ей неприличным.

Проходя мимо пекарни той же гильдии, что раздавала скидочные карты с булками-рожицами, он решил взять кусок фруктового пирога, полез в рюкзак за карточкой и нашел листок с адресом агента. Он подумал о Петре и Клишевском, о концертном турне, и, глотая бисквит с абрикосами, рассудил, что разумно и правильно будет использовать время, и прежде чем предаваться амурам, вспомнить свои обязанности и позаботиться о насущном. С чувством сытости и добропорядочности он разгладил записку Петра.

Агент с готовностью провел Вольфганга в кабинет, придвинул стул и представился:

— Фридрих Бангеман. Спасибо, что пришли, время поджимает, знаете, пока все оформишь…

Вольфганг кивнул, хотя ничего не знал, и с благодарностью взял предложенную чашечку кофе.

— Господин Клишевский и господин Либерман говорили мне о вас как об исключительно талантливом, виртуозном исполнителе. Может быть, в дальнейшем мы сможем сотрудничать. Вы не могли бы представить рекомендации?

Вольфганг отпил глоток, улыбнулся и промолчал.

— Возможно, есть записи? Демоверсии?

— Я с удовольствием что-нибудь сыграю, если пожелаете.

— Вы раньше работали за границей?

— Я, хм-м, разумеется, да, конечно.

— Вы не могли бы рассказать о вашем образовании и профессиональном опыте? Где вы учились? Где выступали?

— Что ж, я учился, разумеется, меня учил отец, все время, с трех лет, мы разъезжали с концертами, ездили даже во Францию, и к итальянцам — до самого Неаполя.

— Отец. Так-так.

— Разумеется, отец. Он был выдающийся музыкант, хотя, конечно, и не мог отделаться от старых привычек, но знаете, у отцов и детей споры всегда и везде одни и те же, правда? Чтобы увидеть новое, нужно уйти от старого.

— Тогда, вероятно, его имя довольно известно?

Вольфганг чуть не проговорился, но вовремя опомнился.

— Ладно, может быть, вы подумаете о нашем предложении, господин Мустерман, а пока надо разобраться с этим турне. Пожалуйста, заполните бланк, а еще — мне нужен ваш паспорт.

— Паспорт?

Агент оторвался от бумаг и посмотрел на него.

— Да, паспорт, удостоверение личности.

— Это так уж необходимо?

— Послушайте, господин Мустерман, я с некоторых пор ни за что не берусь, пока не увижу паспорт каждого музыканта. Пожалуйста, не поймите меня неправильно, я ничего не имею против вас лично, но у меня всякое бывало. Так что, если вам не трудно…

Вольфганг встал и взялся за куртку.

— Тогда я… скажите, а где можно получить такие бумаги?

Сердитый взгляд агента так и пронзил его, так что Вольфгангу захотелось провалиться сквозь землю. Он беспомощно засмеялся.

Агент чуть заметно скривил рот. Вольфгангу послышался стон.

— В магистрате. Ради бога, обратитесь за помощью к моей секретарше, — Бангеман, не вставая, указал головой на дверь, а затем, прощаясь, скупо кивнул в сторону Вольфганга.

По ступеням магистрата Вольфганг поднимался с опаской. Слишком хорошо знал он это нехорошее чувство, когда истинные масштабы проблемы, с которой сталкиваешься, поначалу и не видны. Он проследовал за указателем «Паспортисты» и очутился в обширной конторе. Увидел людей, письменные столы, светящиеся ящички и остановился в растерянности. Как тут не хватало Петра! Наконец он обратился к молодому человеку, сидевшему на стуле у стены и монотонно кивавшему.

— Я… прошу прощения. Мне нужен паспорт.

Что? — тот схватился за ухо, что-то вынул, перестал кивать и посмотрел вопросительно.

Паспорт. Мне необходим паспорт.

— Да вы что? — молодой человек расплылся в улыбке. — Вот это да.

— Мне дали некие указания, но, право, я не вполне понимаю, как это…

— Садись, садись, всё как надо. Номер взял?

Вольфганг огляделся. Откуда-то шел ритмичный лязг, скорее всего, на улице проезжала тойота с открытым окном, только недавно одна такая с грохочущей музыкой напугала его до полусмерти.

— Номерки — там.

— Где? — Вольфганг посмотрел, куда показывал молодой человек, не понял, к чему он клонит, и пожал плечами. Тот резво вскочил, нажал клавишу на ящике у входа и протянул Вольфгангу миниатюрный листочек. Вольфганг радостно глядел на него. Дело оказалось проще, чем он думал.

— Садись, — инструктировал его паренек, — и вон там на табло увидишь, когда объявят твой номер.

— То есть это еще не мой паспорт?

Молодой человек состроил кривую улыбку, снова сунул в ухо горошину, которую прежде вынул, и лязг прекратился. И не успел Вольфганг обдумать его слова, и уж тем более — спросить что-нибудь, как его собеседник вскочил и побежал к одному из столов.

Он снова рассмотрел листочек. На нем было число 256. Он перевел взгляд на светящиеся коробочки, которые показал ему молодой человек, увидел там 248, потом 249 и начал понимать, что к чему. Выпрямился на стуле. У ближайшего к нему письменного стола сидела дама с серебристо-седой прической, она разложила бумаги и приложила руку к уху, а женщина напротив громко кричала, в чем-то ее убеждая.

— Эта не подойдет, нужна новая фотография, вам нужно пойти и сделать другую.

— Но это та же самая, что и на старом паспорте, я специально не выбрасывала.

— Нет, так не положено, нужно фото за последние шесть месяцев, и эта фотография все равно бы не подошла, тут неправильно снято, лицо маловато. Вот, посмотрите, правильно — как на плакате… — и она показала на большую афишу на подставке, с рядами портретов.

— И вот так будет выглядеть новый паспорт? — старушка трясущейся рукой и прищуренными глазами показывала на другую афишу.

— Совершенно верно. Но для этого нужно…

Вольфганг уже не слушал, он глаз не сводил с голубого прямоугольника, на который указала старуха. На нем были различные значки и портрет незнакомого человека, а рядом красовалось имя: Макс Мустерман. Вольфганг почувствовал, что у него во рту пересохло и щеки горели, услышал пиликающий соль-диез, возвещавший новый номер, и вскочил. 256. Над одним из столов загорелся зеленый огонек. Вольфганг неуверенно сел напротив дородной дамы, попробовал улыбнуться, набрал полную грудь воздуха и изложил свою просьбу.

— Старый паспорт у вас при себе?

Он покачал головой.

— Нет, я его…

— Но его нужно принести, нам нужно его изъять.

— У меня его… ну, у меня его нет.

— Значит, утрачен, — она кивнула, записала что-то на листе. — Тогда, пожалуйста, свидетельство о рождении.

— Утрачено, — попытался отвертеться Вольфганг.

— Утрачено? — она взглянула на него и насупилась. — У вас должен быть хоть какой-то документ. Регистрация. Заграничный паспорт. Водительские права?

Вольфганг только качал головой.

— Студенческий билет? Хоть что-нибудь?

— Ничего. Утрачено всё.

— Ну, если ничегошеньки не осталось, тогда вам надо в первую очередь новое свидетельство о рождении, — дама прямо на стуле подкатилась к другому концу стола; стул под ее весом щелкнул и закряхтел.

— Пожалуйста, имя, фамилия.

Вольфганг покосился на плакат. Потом на даму. Подумал, не пора ли встать и уйти.

— Мустерман, — тихо сказал он, — Вольфганг Мустерман.

— Мустерман? — весело переспросила дама. — Место рождения?

— Зальцбург.

— Место рождения — Зальцбург… Сейчас мы вас найдем, секундочку, вот… Мустерман! — она провела пальцем по светящемуся ящику на столе. — Эрих, Густав, Штефан, Симона. У вас только одно имя? — Вольфганг беспокойно ерзал на краешке стула. — Иоанн, Христосом, Теофил. Что-то не видать… — Она покачала головой. — Попробуем по дате. Дата рождения?

— Двадцать седьмое января.

— Угу, а год?

Он стал считать, соображать, пересчитывать, и в конце концов просто пожал плечами.

— Пятьдесят шестой.

— Та-ак, — она продолжала стучать по своим клавишам, — двадцать седьмое января пятьдесят шестого года… Пятьдесят шестого? — Она посмотрела на него испытывающим взглядом. — Ну тогда вы еще отлично смотритесь. — Она снова обратилась к своему ящику и снова покачала головой. — Нет, господин Мустерман, в списках у меня вас нет, значит, я не могу оформить вам паспорт.

— Но сам-то я есть! — Он схватился за полы куртки и потряс ими, как бы в доказательство. — Вы меня видите? Слышите? Мне совершенно необходим паспорт!

На секунду ему пришла в голову спасительная мысль — свидетельство о крещении! А что, если оно хранится где-нибудь в этом городе, в стеклянном ларце? Это равносильно чуду. Вольфганг вздохнул. Будь это и так, какой прок ему сейчас от старого свидетельства?

— Тогда вам нужно ходатайствовать в Зальцбурге лично. Вот только… Наверное, там у вас тоже попросят показать документы. Если уж положение совсем безвыходное, за вас должны поручиться родственники. Но это же не сложно… — Ее стул снова закряхтел и переехал к нему. Она внимательно вгляделась в Вольфганга. — Если ваши данные верны.

Не в состоянии отвечать, Вольфганг встал и поплелся вон из зала. Уже в дверях он услышал, как толстуха бормочет что-то про «ишь, хитренького» и расстроенно стал спускаться по лестнице.

Если все держалось на паспорте, он не сможет поехать в турне по Черному морю. По-видимому, такая карточка была у каждого, и благодаря ей каждый человек был учтен некой каверзной системой. У кого карточки не было, того не существовало. Он снова вспомнил спасительное свидетельство о крещении, и тут остановился, развернулся и побежал обратно к паспортистам, подошел к афише с портретом и внимательно изучил крупно отпечатанный паспорт. Пока лишь смутное чувство, далекое от уверенности, подсказывало ему, что однажды он держал в руках подобный предмет.

* * *

— К тебе тут один тип приходил, в обед, — из кухни доносился голос Барбары и резкий запах полезной еды, — а хочешь, поешь со мной? Запеканка из тофу.

Анджу вошла в кухню, достала из шкафа чашку и пачку крекеров.

— Нет, спасибо. Я не голодная. А что за тип?

— Странный такой, коротышка. Какой-то… чудик. Я вообще не врубилась сначала, что ему надо.

Анджу замерла.

— Худенький, светлые волосы, обалденные голубые глаза? — Барбара кивнула, продолжая жевать. — Он музыкант, — тут Анджу сообразила, что ее ответ прозвучал как оправдание, и недовольно прикусила губу.

— Ага, — Барбара вскользь посмотрела на нее, — я думала, тебе нравятся высокие брюнеты. Не важно; кстати, он тебе там оставил подарок.

Так и не налив чаю, Анджу оставила чашку и убежала к себе в комнату; заперла дверь и постояла немного в сумерках. Всё как всегда, и все же казалось, что она чувствует его присутствие, как забытый аромат.

— Ерунда какая, — и она потянулась к выключателю.

На столе стоял белый подарочный бумажный пакет. Под ним оказалось письмо, написанное витиеватым, необычайно старомодным почерком, который едва можно было расшифровать. Она полезла в пакет, вынула коробку с белой атласной розой и, садясь на краешек кровати и развязывая тяжелую ленту, слышала, как отчетливо бьется сердце. Из коробки явилась на свет изящная чашка с розами и золотым ободком. Кошмар, подумала Анджу, со всех сторон рассматривая жуткое зрелище. Чашка выглядела так, будто сошла с полок дубового буфета старухи Зиттенталер. Анджу разглядела два скрещенных синих меча на донышке. Какой удивительный чудик этот музыкант! Она перечитала письмо:

Мадмуазель!

съ величайшимъ нетерпҍнiемъ встретить васъ я пришелъ — торопясь — слҍдовательно, не авизировалъ, и вотъ… — промашка! верно это было не суждено и мне остается только утешиться въ воображенiи, что вы милостиво послҍдуете моей сердечной просьбе и примете оный даръ — въ компенсированiе той неприятности, кою вамъ моя персона оставила и въ Выраженiе моей привязанности, прошу Васъ — впредь не слишкомъ скверно обо мне думать!

vôtre très sincère

Вольфгангъ А. Мустерманъ

* * *

Он очнулся у метро: сидел, прислонившись к запертым стеклянным дверям. Сначала он воспринимал только шумы, то и дело ревели повозки, к реву примешивались гудки и отдельные удары, он видел четкое изображение звуков, и постепенно заметил, что тишины не было, ни на секунду, ни на один такт. Затем он почувствовал, что спина затекла, а в штанины пробралась холодная ночная сырость.

Вокруг могла быть полная темень, если бы из дверей не проникало слабое дежурное освещение, и если бы песчаную тропинку к шоссе не освещали дорожные столбики, если бы дальше не видно было света фонарей, и если бы прожектор на подъемном кране не разливал яркий свет в вышине. До озноба хотелось спать, руки-ноги едва слушались. Вольфганг поднялся и был уверен, что не может быть здесь в это время, его забросило в незнакомое место, которое он не искал и не выбирал. Подергал двери — станция была заперта, значит, уже далеко за полночь. За стеклом виднелся зеленый значок четвертой линии, Вольфганг прочел «Шёнбрунн» и почувствовал, как по жилам пробежало отчаянье.

Он хорошо помнил разговор с Петром, с Бангеманом, молодого человека у паспортистов, и… да, он заходил в ее комнату, ощутил ее запах, ее близость.

А что потом? На миг ему показалось, что нужно крикнуть, доверить свою беспомощность ночи, но что в этом толку? Почувствовал холод на мокрых щеках и пошел по широкой улице, угадывая, где проходит метро, ожидая ответа от каждого перекрестка и каждого угла, пока не добрался — уныло и не доверяя себе — до Южного вокзала, откуда он уже знал дорогу домой.

Петр что-то недовольно буркнул, когда Вольфганг под утро улегся на свой диван. Над горизонтом из черепицы повис серый утренний свет. Вольфганг закрыл глаза, стараясь убежать в уют знакомых мест и лиц, в блаженство прошлых объятий, наконец, в истину звуков, но его настигали яркие ночные улицы, налетали фонари и повозки, окружали стены и люди, и постоянно нападал страх потерять и эту неверную почву.

* * *

Анджу поправила пиджак и толкнула тяжелую стеклянную дверь. Она один раз была в Blue Notes, и после этого невозможно было уговорить ее пойти туда снова. Она говорила, что ее тошнит от сплошного синего света. На самом деле она просто терялась среди модной публики, делающей вид, будто все они члены клуба, а Анджу сюда вход воспрещен. У нее самой не хватало духу быть красивой.

Она осматривала битком набитое кафе из своего угла. Никто не обращал на нее внимания. Анджу почувствовала, что успокаивается, только сердце билось громко, словно она поднималась по лестнице. Она даже признала, что атмосфера в баре приятная, и постепенно решилась пройти вглубь. Гул голосов мешался со смехом и звоном бокалов, и надо всем плыла музыка, вилась между людьми и вдруг показалась ей сетью, все оплетающей и соединяющей. Как в кино, решила Анджу, ведь в фильмах музыка оживляет происходящее и передает настроение крупным планом, прямо и понятно. В прохладной атмосфере кафе причудливо и нереально выделялся огромный подсвечник на сцене, наполовину закрытый крышкой рояля, мерцавшего синим светом.

Потом она увидала его. Сердце остановилось и подпрыгнуло от радости. Ей было видно его только в профиль, но она сразу узнала характерный нос и прическу, похожую на старинный тупей. Это он — и все же казалось, это не мог быть тот самый недотепа, что неловко стоял в дверях кухни и выглядел, как зверек, пробравшийся из знакомых мест в новую, опасную область. Этот человек сидел за роялем прямо, от него исходили ясность и сосредоточенное спокойствие. Анджу протиснулась ближе, восхищенно рассматривая его небольшие руки, бродившие по клавишам с такой нежностью, будто касались не инструмента, а возлюбленной. Его руки, державшие ее и осторожно погладившие ее по спине… Анджу подняла руку, дрожа, убрала с лица волосы, вспомнила запах этого человека, который двигался за клавиатурой, как юное деревце на ветру. Все его тело объединилось с роялем, со звуками. И на крошечную вечность Анджу показалось, что он объединился и с ней.

* * *

Вольфганг растягивал ноты, они становились шире, прозрачнее, как буквы на воздушном шаре, когда шар надувают, тянул последние такты, пока они не превратились в отдельные звуки, вопросительными знаками повисшие в воздухе.

Закончив, он взял свое пиво, и ему послышалось, что разговоры вокруг нарастают. Вольфганг вспомнил женщину-птицу, представил ее в метро, как она уходит, оборачивается, а широкая пестрая юбка обвевает лодыжки.

Он поднял голову, посмотрел на толпу, и ему показалось, что он смотрит в окно, хотя он сам сейчас был частью этих людей. Его окружала смесь звуков, и он пытался найти основную нить в каше из букв и шумов, высоких и низких, что по отдельности имели смысл, но в сумме превращались в рокот, стихавший, но не расслышанный.

И, сам того не желая, он снова заиграл, сплетая неподобающие ноты, обрывая и подхватывая мелодию, уплывал сквозь звуки и лица, набегавшие на него в монотонном разнообразии.

Вдруг он остановился. Еще раз посмотрел в ту же сторону. И даже посмеялся над собой. Нет, конечно, на самом деле ее здесь не было. Но в воображении она была с ним так неразрывно, что уже мерещилась наяву.