Inter oves locum praesta,

Et ab haedis me sequestra,

Statuens in parte dextra.[21]

Клуб Blue Notes располагался под сводами, которые составили бы гордость средневекового монастыря. Стены и колонны там были подсвечены синим и погружали все заведение в холодный призрачный свет. Впрочем, Вольфганг, кроме локтей и спин, видел только светящиеся линии на черном полу и радовался, что Петр прокладывает ему дорогу через толпу, направляясь к барной стойке, освещенной тем же синим светом. Было очень накурено.

— Почему люди готовы столь много платить за вход, чтобы стоять в клубах дыма?

— Сейчас послушаешь, музыка класс.

Вольфганг, напрягая слух, пытался расслышать какую-нибудь музыку в обрывках, которые добирались до его слуха сквозь шум. Скептически посматривая вокруг, он взял протянутое ему пиво.

Зажглись новые огни, на этот раз — желтые, осветив небольшую сцену, на которой красовалось трое музыкантов. Чтобы увидеть больше, чем их макушки, Вольфгангу пришлось бы встать на цыпочки, но этого пока не позволял больной палец. Он слышал, как настраивают инструменты. Похоже, готовилась настоящая какофония: рояль звучал глухо и пыльно, будто на струнах лежала попона, на контрабасе произвольно дергали за струны. Раздались энергичные аплодисменты, и Вольфганг недоуменно огляделся. Где музыка, их заслуживающая? Самое большее — нагромождение ненормальных звуков, следующих друг за другом без малейшей системы! Он скрестил руки на груди.

Но потом над сценой внезапно поплыл выпуклый звук, похожий на кларнет, легкий и вибрирующий, сильный и в то же время податливый, превращаясь в отчаянную мелодию. Вольфганг не дышал. Это отличалось от всего, что он знал, и было свободно от всего, что стесняло его до сих пор! Когда он понял, как была устроена эта музыка, его охватила детская радость. Он встал на перекладины табурета, чтобы увидеть волшебного кларнетиста, производящего эти бесстыже телесные, да, можно сказать — похотливые звуки. Чувственные, мягкие, в раскачку и с придыханием, они заполняли весь его организм. Во все глаза смотрел он на блестящий инструмент, выглядевший, как помесь почтового рожка и чаши для причастия в соборе Святого Стефана. Золотой альтовый кларнет!

— Какой это инструмент? — тут же потребовалось узнать у Петра.

— Саксофон? — улыбнулся Петр и победно постучал пальцем по небольшим часам, которые он носил на запястье. — Але полночь прошла, не задаем дурацких вопросов!

Вольфганг засмеялся, отставил бокал на стойку и придвинулся поближе к сцене. Сакс-о-фон. Он тщательно наблюдал за музыкантом и вбирал в себя все особенности сверкающего орудия звука, причем у трубача была и другая его вариация, покороче и в более высоком регистре, и по мере необходимости он менял одну на другую. В нем проснулся беспокойный зуд, он быстро перебирал пальцами, понимая, что следующие дни будет занят не чем иным, как сочинением чудеснейшей музыки для этой фантастической игрушки.

А потом он увидел ее. Порождение тех совершенных звуков. Она сидела за маленьким высоким столом перед сценой, разговаривала с соседкой и искусно пускала колечки дыма. Он смотрел на нее завороженно. Густые темные волосы были собраны в пучок, спина не покрыта ничем, кроме двух свисающих ленточек, завязанных на шее, на которых держалось платье. Он отчетливо видел ямочки позвонков на ее спине, и ему казалось, что он проводит по ним кончиками пальцев.

Лицо было не то чтобы красиво, но ее манера, смеясь, запрокидывать голову, мгновенно лишила его рассудка. Когда она снова двусмысленным движением взяла блестящими, вишневыми губами одну из этих новомодных белых сигарок, он не мог удержаться и протиснулся к ней.

— Сударыня, вы позволите? — с галантным поклоном он взял у нее спички и попытался вспомнить, как с ними обращаются, но от волнения коробок выскользнул у него из рук. Он тотчас нагнулся и стал шарить в темноте между ножками стула. Он вылез красный от стыда, но без спичек: — Пропали! Улетели! Уронил и потерял! — Тут Вольфганг улыбнулся до ушей, схватил свечу, мигавшую в маленьком стеклянном подсвечнике на столе, и поднес ее к сигаре красавицы.

— Коротышка, отвали, — не взглянув на Вольфганга, она зажгла сигару от зажигательного аппарата своей спутницы и продолжила беседу, как будто его там и не было.

Уничтоженный, Вольфганг побрел обратно, кинув последний взгляд на роскошную шею, влез на табурет у стойки, рядом с Петром, и заказал еще пива.

— Не бери в голову, — посоветовал ему лакей за стойкой, настоящий мавр, страшный, как привидение, с блестящими белками глаз, — она и не таких отшивала. А сейчас она — с саксофоном, с ним тебе тягаться — ноль шансов из ста.

Вольфганг выслушал его мрачно. С саксофонистом! Он, как мог, выпрямился на табурете, вытягивая шею, пока не увидел в синих всполохах дылду-блондина, небрежно облокотившегося на рояль, и с отсутствующим взглядом выдувавшего из инструмента небесные звуки.

— Почему мы не играем здесь? — раздраженно поинтересовался он у Петра.

— Здесь? — Петр удивленно поднял брови. — Вольфганг! Я есть скрипач классики, а не джаза!

— Но это вопрос репертуара, только и всего, — Вольфганг сердито отвернулся и энергично забарабанил пальцами по стеклу барной стойки.

* * *

Автобус Петра в Польшу отправлялся за несколько дней до Рождества. Скрипач складывал вещи в маленькую черную сумку, а Вольфганг слушал его нескончаемые наставления:

— Ноты отнесешь до издателя! А то умрешь мне с голоду! В ванной не запамятуй знова бойлер! — Петр понизил голос и кисло подмигнул Вольфгангу: — И пользуйся туалетом!

— Да, папаша Петр, разумеется. — Петр так и не смог простить Вольфгангу, что тот писал из окна. Неслыханная женщина из дома напротив моментально наябедничала управдому, и Петр теперь страшно беспокоился, как бы тот не вмешался.

— Впредь я собираюсь вести себя смирно, дверей не открывать, чужих не впускать… Хотя!.. Впущу, конечно, и с превеликой радостью, если то будет дама!

— Дурень! Куда будешь идти в сочельник?

Вольфганг пожал плечами.

— Я неустанно думаю о том, должен ли я пойти с кем-нибудь к святой мессе, ибо…

— Но должен иметь семью, где-нибудь!

— Все умерли, — Вольфганг криво улыбнулся, — то есть, по всей видимости, я ничего не должен уже никому, кроме моего Создателя, и могу на этот раз спокойно провести весь сочельник, сочиняя новую оперу. Если, конечно, не случится такого, что папа Петр будет настаивать, чтобы я пошел к мессе — и тогда я пойду, сразу же, побегу, убегу, убого у…

— Нужно идти, Вольфганг! Хотя бы в сочельник, пшиячель. А то ты совсем один, не можешь радоваться празднику Господа Иисуса Христа.

— О горе убогому мне! — Вольфганг театрально простер руки к небу. — Когда у меня было не менее, чем один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, ох, пятнадцать праздников за прошедшие (прескверное совпадение!) — один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, да что говорить, пятнадцать ден! Как же сердцу и душе не зачахнуть в сочельник без Jingle Bells и без White Christmas?

Он упал на колени перед Петром и протянул к нему молитвенно сложенные ладони:

— Пощади, папа Петр, даруй душевный покой, отметим Рождество вместе, еще один-единственный, распоследний раз. Не будем брать твою скрипку, возьмем лучше вдоволь вина и пива. Отметим с тобой Blue Christmas. Любезный мой, душевный, лучший друг Пшеячель, это будет твой долг!

— Ага. Blue Christmas! — пробурчал Петр и шутя ткнул его в бок. — Я знаю, ты не за пиво туда идешь. Женщина в голове, так ум не работает.

— Ну а у тебя как с умом? — спросил Вольфганг по дороге, пока они шли сквозь звонко-морозную ночь.

— Работает. Шесть лет женат.

— Петр! И ни словом мне не обмолвился! Где ты ее прячешь?

— Дома, в Мругове.

— Так по какой же причине она не здесь, не при своем истинно верном супруге? Пока со мной была моя милая женушка — а она была мне, клянусь, всех милее, — я ни на день не желал ее отпускать.

Петр благоговейно понизил голос:

— У тебя была — жена? И тоже есть умерла?

Вольфганг энергично кивнул:

— Как есть умерла.

— Но отчего? — Петр опустил глаза, еще резче, чем понизил голос.

От старости, подумал Вольфганг, вертя в руке толстую перчатку Энно.

— Это долгая, грустная, безутешная, мрачная, ужасная, жуткая история — расскажи лучше о твоей милой женушке. Как же она отпустила тебя, так надолго?

— Она мне сюда и отправила. — Петр пнул упаковку от булочек, прилипшую к ботинку, пришлось остановиться и наступить на нее другой ногой. — Мне есть лучше дома. Але я тут за три месяца заработаю столько, как есть в Польше за год.

Петр резко распахнул стеклянную дверь бара Blue Notes, и Вольфганг спустился за ним под своды. Рояль, который и в самом деле оказался темно-синего цвета, уже спал в полутьме, несколько столов еще были заняты, но нигде он не встретил того, к чему стремился. Поверх всего плыли, нарастая и убывая, как в трансе, те незнакомые звуки, которые, как объяснил ему Петр, производила некая машина, и для них не нужны были инструменты, а только маленькие, вибрирующие коробочки, такие же, как для механизмуса у Петра дома. Петр объяснил ему что-то о колебаниях и электричестве — той силе (верно, родственной магнетизму), которая могла приводить в движение метро, по ночам заливать город ярким светом, но была недоступна его пониманию.

— Твоя возлюбленная. Это, верно, та дама, что на портрете в гостиной? Светловолосая?

— Да, — Петр со вздохом кивнул и прислонился к барной стойке, — первая красавица всего Мругова.

Вольфганг вспомнил портрет с безрадостным взглядом Петра и покосился на скрипача. В этот момент дверь открылась, и он уставился на темную копну волос, фантастически блеснувшую в синем свете.

— А она — несомненно — первая красавица Вены, — потом он увидел белобрысого саксофониста, который небрежно ее обнимал.

Петр наверняка тоже смотрел ей вслед, он печально переглянулся с Вольфгангом.

— Выступает, словно царица Савская. А ты бедняга.

— Возможно, я и кажусь бедняком, однако обладаю способностями, кои позволю себе считать богатством. Монархов отменили — а у этого обстоятельства есть немало хороших сторон! — и Вольфганг с гордо поднятой головой направился прямо к покинутому всеми роялю.

Он взял несколько нежных аккордов, готовый тут же убрать руки с клавиш. Но, вопреки его опасениям, рояль не был ни расстроен, ни сломан, так что он сел и начал вить мелодию вокруг тех искусственных звуков, которые, не лишенные своего обаяния, все-таки просто висели в воздухе, как голос неутомимого чтеца, на которого давно уже не обращают внимания. Вольфганг медленно обвел взглядом последние парочки, стоявшие по углам, прижавшись друг к другу, стойку бара с невероятным количеством бутылок, опустевшие столики и, наконец, посмотрел на мерцающие черные волосы.

Все уже плавало в темной, как ночь, дремоте, в покое, будто лишенное веса. Но чувствовалось и другое: тоска, сгущенная временем, квинтэссенция ожидания, готовая перейти в опьянение или иссякнуть, которую он теперь возвращал в синий зал как то восходящую, то нисходящую тему в ми-мажоре, она смолкала в модуляциях пианиссимо, чтобы потом восстать с новой силой. Он видел Петра, повернувшегося к нему вместе с табуретом и слушавшего. Он видел темнокожего бармена, застывшего с бокалом и полотенцем в руках, и видел ее — она тоже обернулась к нему, все еще в объятиях долговязого — и поприветствовал ее задорной вариацией. Но когда механизмус, исполнявший роль баса в его игре, закончил, красавица еще оставалась на плече своего кавалера. Прошло два-три такта, пока тишину не прорвали резкие удары следующей пьесы из механизмуса.

Вольфганг поднялся, переигрывать эти шумы ему не хотелось. Он послал ей последний взгляд, заметил в баре мавра, кивавшего на рояль и с готовностью отключившего звук механизмуса, но Вольфганг покачал головой, сел рядом с Петром и поискал свое пиво. Из углов аплодировали, Вольфганг послушными кивками раскланялся во все стороны.

Бармен закрыл кран и протянул Вольфгангу свежего пива.

— Парень, это был нереальный класс. Ты профи?

Вольфганг был не уверен, что ему отвечать, поэтому молчал и сдувал свежую пену.

— Насчет шансов из ста, — бармен кивнул в сторону саксофониста, — беру свои слова назад, по части музыки явно дело другое.

А Петр весело чокнулся с Вольфгангом пивом.

— Ты есть лучший пианист, кого я знаю, пшиячель. Будь здоров — с Рождеством!

Пустота в квартире Петра удручала Вольфганга, и он целыми днями слонялся по центру, лишь бы не сидеть дома, осторожными кругами ходил вокруг собора Святого Стефана, радовался шуму торговых улиц, веселой суете, дававшей странно неверное чувство, будто места хорошо знакомы. Подолгу гулял в зимних парках, уступая дорогу неожиданно проносящимся двухколесным машинам, смотрел на бесчисленные детские кроватки на колесах, в которых молодухи вывозили свое потомство, нерешительно торчал на обочинах широких улиц, не отваживаясь перейти на ту сторону. Насколько он понимал, колесо и есть колесо, даже в новую эпоху, но вертелось оно теперь куда быстрее, чем прежде, и, похоже, без колеса мир бы остановился. Он скучал по лошадям. Снова и снова тянуло его к собору, где стояли извозчики, а кони фыркали и от них шел пахучий пар: закрыв глаза, можно было почувствовать себя почти дома.

К обеду, когда музыка в голове настойчиво просилась на бумагу, он садился в каком-нибудь кафе, желательно набитом битком, и доставал нотную тетрадь. Правда, от таких обедов его денежные припасы таяли, как масло на солнцепеке. Хозяин ресторана, где он выступал с Петром, предложил ангажировать одного Вольфганга. Но гонорар он предложил до того невзрачный, а ехать надо было так далеко, что Вольфганг так ни разу туда и не собрался. Не терпелось сочинять, он буквально лопался от музыки, а отвратительная писанина съедала все время.

Фортепианный концерт с искусной каденцией для саксофона почти окончен и лежит у Петра на кафельном столике, тут же — две скрипичные сонаты для Петра, пара песенок — точнее, просто наброски на тему, которую он услыхал в магазине, — и еще весьма много отрывков, идей, которые годились по крайней мере для оперы. И наконец — наконец он снова вспомнил о реквиеме, витающем над ним высшей силой, хотя с каждым днем он все легче отгонял эти мысли. Ведь сколько ни размышляй, почему он находился в сегодняшнем дне, который был, по сути, далеким завтрашним и не предназначался ему, все же не находилось никакого мало-мальски правдоподобного ответа. Ничто не известно наверняка и ничто не исключено. Кто знает, что случится, когда он действительно завершит заупокойную мессу, воздав должное и земле, и Небу? Если, пересилив себя, он вернется к неизменным и отчетливым звукам Lacrimosa, пронзающим ему душу? Вернется ли за ним гонец, его архангел Михаил? Может быть, тут все и закончится, жизнь его будет завершена, а задача — исполнена? И немыслимый вывод: получалось, что сам этот срок в его руках?

Он решительно записал следующий такт Agnus Dei и запретил себе кощунственные мысли. Хватит! Нужно закончить это произведение — не потому, что его пугало Небо, а потому, что к этому обязывала земля, и в первую очередь — его честь. Он не успокоится, пока унылую халтуру того дурака, недостойную его имени, не заглушит истинно возвышенная музыка.

— Компонируешь как робот, потом бросаешь по углам! Вся квартира в нотах! — укорял его Петр перед отъездом, вручая адрес музыкального издательства на желтом листочке.

Вольфганг пересмотрел беспорядочно наваленные бумаги. Скрипач прав. В тот же день он собрал ноты в папку и отправился в издательский дом «Зинглингер». Там ему предложили оставить ноты и сведения о себе, а в следующий раз зайти в феврале.

Теперь Вольфганг бродил по улицам, простаивая подолгу у витрин больших магазинов, в которых безглазые куклы представляли костюмы, плащи и куртки. Поначалу странная мода на длинные штаны и прямые юбки казалась чужой, и привыкать к ней не хотелось, но теперь она нравилась ему все больше, а иногда даже врезалась в память какая-нибудь особенно красивая вещь.

Он все еще ходил в куртке Петра и поношенных штанах Энно. В таком платье успеха нигде не добиться, в его времена тоже так было, и прошедшие двести лет вряд ли что-либо изменили.

Так что он отважился войти в магазин, остановился среди столов и стоек, на которых рядами висела одежда, и стал щупать ткани, рассматривать пуговицы и пряжки, наконец, взял белую рубашку с блестящими золотыми пуговицами и приложил к груди.

— Мужская одежда там. — Миловидная дама в очках жестом показала куда-то в глубь магазина.

Вольфганг кивнул, смущенно уставившись на блузу — он так и не выпускал ее из рук, пока дама не забрала ее, а потом, помедлив, сделал несколько шагов в указанном направлении. Столкнувшись с кем-то, он испугался, обернулся, забормотал извинения, и только потом сообразил, что толкнул куклу в одежде. Потер плечо и поднял глаза. Кукла была почти голая, только на груди и между ног прикрытая лоскутками светло-зеленого, тончайшего тюля, они держались на теле ленточками и бретельками того же цвета. Он смотрел не дыша, потом перевел взгляд на следующую куклу, с такими же лоскутками черного цвета. Резко отвел взгляд. Одна мысль о том, что с женщины можно снимать такое… Неужели это и вправду белье? Он восхищенно рассматривал крошечные штучки, лежавшие на подставке у куклиных ног, потом осторожно осмотрелся, но так и не решился их потрогать. Время от времени он поневоле снова поднимал глаза на куклу, у которой сквозь вышитый тюль просвечивали маленькие, тугие груди. Мимо него прошла молодая женщина и стала рыться в зеленых и черных лоскутках, выбрала себе несколько, внимательно рассмотрела их, приложила один к животу и отправилась дальше.

— Чем я могу вам помочь?

Вольфганг испуганно обернулся, снова увидел даму с блузой и потер глаза. Ему показалось, что ее одежда вдруг стала просвечивать, до самой кожи, и он увидел те самые, восхитительные светло-зеленые мелочи. Фа-мажор, проклятущий фривольный фа-мажор! Он потряс головой и зашагал дальше.

Фа-мажор! Светло-зеленые ноты, как маленькие кобольды, выделывали бурлящий хоровод на обнаженной коже, взлетали в диком ритме шестнадцатых и кувыркались в игривых движениях. Он стал напевать бодрую мелодию, тихонько отбивая ритм правой рукой, и не успокоился, пока не дошел до отдела мужской одежды и громадным усилием воли не усмирил музыку до благонравного анданте.

Одежда висела рядами, и он робко погладил кончиками пальцев полы сюртука — попадались все сплошь серые да черные, и Вольфганг с грустью вспомнил прекрасные вещи, некогда бывшие у него. Он носил роскошный жакет, зеленый бархатный, его любимый, и другой — глазетовый, кобальтового оттенка, с отделкой шнурами. Но самый красивый — красный, — впрочем, он и стоил ему целое состояние. Наконец, в самом углу он заметил стойку с вещами посимпатичнее — кремовым, зеленым и красным платьем. Не успел он притронуться к сюртукам, как перед ним вырос какой-то человек.

— Превосходный выбор, поздравляю, ткань легко стирается и очень приятная в носке. Есть вещи на ваш рост, — он ловко выдернул одну из вешалок, помог Вольфгангу одеться и подтолкнул его к зеркалу.

Да, это тебе не старый жилет Энно! Вольфганг вертелся, оглядывая себя со всех сторон. Какой сочный цвет, цвет спелого граната. Вот как следует выглядеть респектабельному человеку.

— Не упустите выгодное предложение, пожалуйста, скидка сорок процентов от начальной цены, — продавец схватил ярлычок, прикрепленный на рукаве: — Сейчас костюм стоит всего девяносто пять сорок.

Вольфганг довольно посмотрел на этого господина, потом в зеркало, почувствовал, что не может сдержать улыбку. У него в кошельке лежала ровно одна банкнота в сто евро. Через несколько минут он стал обладателем собственного костюма и впервые за долгое время ощутил себя полноценной личностью.

Сообразно с новым состоянием, он нанял на последнюю мелочь кремовую тойоту и прокатился в сторону дома, по городу, постепенно расцветавшему на зимнем солнце.

Сначала он стеснялся смотреть. Она висела на стене дома, как видение, и улыбалась ему, а по мокрому, блестящему телу скатывались пузырьки пены, открывая обнаженное плечико, часть груди, талию и, наконец, — прекрасный округлый зад, такой упругий и гладкий, что Вольфганг невольно ощутил зуд в паху и на всякий случай поставил на колени пакет с одеждой. Между тем кучер тойоты на мягких козлах сидел с сонной физиономией и только кивнул проезжавшему мимо коллеге. Когда поездка закончилась, Вольфганг не устоял и еще раз прошел весь путь пешком, чтобы посмотреть на совершенно нагую женщину — правда, только искоса и с противоположной стороны улицы. Мужчины, проходившие мимо, даже не оборачивались. Он покачал головой и повернул к дому. В какое бесстыжее время его занесло, если людей не возмущает ни женская ножка, ни голое плечико, ни полностью обнаженная женщина! Последний раз украдкой взглянул на блестящие бедра, отвел глаза и прибавил шагу.

Впрочем, находились дела и поважнее мокрых ляжек, пусть даже и голых. В один из походов по городу Вольфганг обнаружил, что на афише оперы тяжелыми черными буквами значится «Волшебная флейта». С тех пор он нетерпеливо подгонял время, пропустил Пуччини, Вагнера, Верди, отказался даже от полдников в кафе, храня три оставшихся синих банкноты ради такого события. Не раз он задавался вопросом, не следует ли обратиться в оперу и предложить свою помощь, ведь никто другой не справился бы с этой задачей лучше него — и, вероятно, он бы набрался мужества, будь поблизости Петр. А так оставалось выжидать, пока наконец в означенный вечер он не отстоял очередь и не протянул кассиру свои голубые бумажки. «Все билеты проданы, извините», — только и ответил тот, и от отчаяния Вольфганг не знал, куда деваться, но тут ему посоветовали зайти в кассу входных билетов. И вот наконец он поднимался по каменной лестнице, протискивался к балюстраде, и пульс его быстро отсчитывал четверти. Латунная стойка, отделявшая стоячие места от кресел, впивалась ему в живот, но он не воспринимал ничего, кроме чистого, неземного пения Памины, закованной в цепи на бедно оформленной сцене. Вот это голос!

«Смерть не пугает меня…»

Его Памина, его музыка, его «Волшебная флейта»! Наверное, ее исполняли здесь уже сотни раз — да что говорить, тысячи, десятки тысяч, хоть он и подписал готовую партитуру всего несколько месяцев назад. На сцене не виднелось ни дерева, ни куста, ни даже нарисованного неба, лишь две голых стены обозначали царство Зарастро, а вид декораций выразительно меняло цветное освещение. Вольфганг пришел в ужас. То, что он смутно чувствовал на улицах и площадях, здесь стало явным, непреложным, действительным: он видел сцену, облик которой изменился до неузнаваемости, речитативы произносились на резком, отрывистом языке, скорость речи сбивала с толку, а к убогой интонации и привыкать не хотелось. Без музыки он бы здесь не выдержал, чужой, одинокий. Но музыка его осталась! Ни единой ноты не изменили, напротив, исполнили все в высшей степени чисто и правильно! Пришло его время, и мир наконец дозрел. Что ж, он готов написать новую оперу, такую, которая объяла бы все миры и эпохи, и на этот раз он будет живым свидетелем ее истинного триумфа.

«Волшебную флейту» он смотрел и на следующий день, и еще несколько раз, и обнаружил лишь незначительные изменения в интонации, все было исполнено практически с незыблемым совершенством, так что нельзя было и сказать, чем отличалось одно представление от другого. Страшно вообразить, сколько репетировали оркестр и труппа! Целые дни, а то и недели. Какой прекрасный мир! Если певцам и музыкантам дается столько времени на экзерсисы, то и ему, наверное, можно надеяться на более выгодные условия. Ведь произведению, написанному в часы досуга, верно, повезет больше, чем тому, что пришлось сочинять в спешке.

Занавес опускался в последний раз, плотная толпа зрителей подхватывала Вольфганга и сводила по лестнице, и каждый раз его тянуло, как мотылька дальтоника, в синий трактир. Там он сидел в гранатовом костюме, проигрывал в воображении всё новые сочинения, мечтал об опере, спускал последние монеты на пиво и смаковал воспоминание о нагой шее здешней Царицы Ночи. О том, как она разок обернулась к нему. О том вечере, когда он приветствовал ее за синим роялем. И он знал, что добьется ее во что бы то ни стало. Пускай сейчас, кроме музыки, он и не мог предложить иной монеты.

Ничто не вызывало у Вольфганга большего отвращения, чем подобные челобитные, и все же однажды промозглым вечером, когда в трактире было полно народу, а на сцене никого не было, он пересилил себя, подошел к барной стойке в голубом свете, обратился к мавру-бармену, объяснил, что нужно, и попросил встречи с хозяином.

Хозяин трактира, на вид — ребенок-переросток, пригнулся, проходя в дверной проем.

— Вакансий нет, все занято, — пробурчал он, не глядя на Вольфганга и барабаня по столу возле кассы.

— Вселюбезнейший, при моем надлежащем почтении к вам, смею заметить, — тут Вольфганг встал на ступеньку стойки, вытянулся, насколько мог, и приложил руку к уху, — парень, который играет сегодня, просто мазила, и в музыке понимает не больше, чем нечистый в вечерней молитве. Вы только послушайте, вот! Слышите? Он фальшивит! Что? Не слышно? Совсем ничего? Странно…

Хозяин наклонился, вытянул подбородок вперед.

— Кончай издеваться, я это и сам умею.

— О, разумеется, месье, в том у меня нет ни тончайшей тени сомнения, но смею вас уверить, что в бренчании я понимаю куда больше. — Вольфганг расплылся в улыбке, слегка поклонившись. — То есть в игре, господин трактирщик, в игре на клавире.

— Ты шут гороховый, что ли? Тут тебе не кабаре. Музыканты тоже не требуются. У нас почти каждый вечер своя программа, и на подмену ребят хватает. А больше и не нужно, здесь не так много народу.

— Что ж, если никто не музицирует, вскоре разбегутся и эти. — Он упрямо смотрел прямо в глаза грузному человеку в черном свитере. — Я сыграю вам трижды, всего лишь за трапезу и стакан пива. Ежели пользы от моей игры не обнаружится — оставим мой план навеки, и пусть вам снова играет вон тот парень, — Вольфганг показал в сторону спящего рояля. — По вкусу ли вам эта скромнейшая сделка?

Хозяин бара, нахмурившись, медленно подошел к Вольфгангу и ткнул пальцем ему в грудь.

— Тебя нам только и не хватало! Знаешь, сколько тут ошивается таких, как ты, лабухов?

Не успел Вольфганг ответить, как мавр из-за стойки повернулся к хозяину и заговорил с ним так горячо, что тот снова оглядел Вольфганга, как будто видел его впервые. Пожал плечами.

— Ну ладно, — он кивнул на синий рояль, — он говорит, в тебе что-то есть. Давай, сбацай нам что-нибудь стоящее.

И Вольфганг заиграл. Играл все, что приходило на ум, старое, новое, и то и другое вместе, сплетал мысли в новые, все более смелые вариации, забыв о времени, и постепенно бар вокруг него заполнялся. Ему казалось, трактир оживал. Пересохла глотка, он встал, под аплодисменты двинулся к стойке, только тут понял, что в глубине бара Blue Notes никого не осталось, все столпились вокруг синего рояля. Там же с отрешенным видом сидел и хозяин, положив перед собой раскрытую книгу — страницами на стол.

Вольфганг уселся на барный табурет — почувствовав себя ребенком, залезающим на кухонный стул, — и обратился к мавру-бармен у:

— Не трудно вообразить — господин хозяин меня поймет, — что, ежели вы хотите привлечь гостей, хороший клавирист не помешает. — Затем обратился к хозяину: — Итак, я свое дело сделал, как мог, и уж верно заслужил, чтобы и вы сделали свое, отпустив мне пива, не так ли?

Чернокожий кивнул и засмеялся.

— Старик и так у тебя в кармане. Цени, он тебе теперь целую неделю наливать будет.

Он подвинул к Вольфгангу бокал.

— Черни.

Вольфганг радостно пожал ему руку.

— Моц…стерман. Вольфганг Мустерман.

— Смотри, Вольфганг, вон того парня зовут Адриан, он тут у нас вроде как придворный музыкант.

Черни помахал молодому человеку.

Вольфганг вспомнил его: видел недавно, что тот играет на контрабассо, как на гитаре — щипком.

— У него тут свои дни, он и друзей приглашает играть. Вот с кем бы тебе поговорить.

Подошел Адриан, кивнул Черни, хлопнул Вольфганга по ладони:

— Нереально клево, чувак! Я Адриан. Собираешься играть у нас, как я слыхал?

Вольфганг осмелился кивнуть, крепко пожал руку басисту, и у него мелькнуло такое чувство, будто он перепутал поезд в метро. Музыкант в ночном трактире, в этом ли его предназначение? Разве ему не следует стоять перед оркестром государственной оперы, пожимая руки музыкантам вокруг?

Ну-с, наверное, у всего бывает свой смысл, подобно тому, как, не заблудись он иной раз в катакомбах под городом, не попал бы во многие уголки, которые разведал за последние недели, — так и здесь, возможно, было чему поучиться. Здесь музицировали — значит, место не могло быть совсем уж скверным.

— Но ты не из джаза, верно?

— Я, хм… — Вольфганг беспомощно глядел на Адриана. Опять попалась комбинация слов, непонятных, словно чужой язык. — Из Зальцбурга.

Он неуверенно разглядывал своего визави.

Адриан кивнул.

— Ясно, с классики, так я и думал, с твоей-то техникой…

— Так, значит, нынешняя Вена уже не располагает нужной беглостью пальцев?

Адриан рассмеялся.

— А ты шутник!

Он заговорщицки смотрел на Вольфганга.

— Слушай, серьезно, из джазистов, которые у нас обычно на клавишах, никто таких пируэтов в левой руке не сделает, сечешь? С другой стороны, сколько я ни играл с классиками, они не догоняют, и все тут. Если им не дать ноты, просто не знают, что играть. — Он окинул взглядом фигуру Вольфганга. — Ты чем вообще занимаешься?

— Ну, я, хм… что ж, поутру встаю, выпиваю кофе, чтобы как следует сходить в нужник — потом легче и сочиняется, и поедается, — потом ем булку с маслом…

— С тобой все ясно, парень, про подробности я не спрашивал. Знаешь что? В пятницу мы здесь работаем. Будет ударник, я на басу, и еще трубач. Если у тебя нет других планов… В общем, ты нам пригодишься!

— Мы будем музицировать вместе? — Вольфганг едва заметно поклонился. — С радостью и от всего сердца, с превеликим удовольствием. Я приду положительно. К которому часу следует быть?

— В девятнадцать часов — самое лучшее. Вот тут на всякий случай мой номер.

— Девятнадцать часов? — Вольфганг наморщил лоб и взял протянутую записку. — Но мой хронометр показывает только двенадцать…

— О, это клево! — Андриан засмеялся и похлопал Вольфганга по плечу. — У меня тоже вечно такие проблемы. Счастливо, до пятницы!

Вольфганг поднял руку на прощание, потом задумчиво придвинул к себе пиво, отпил и вытер с губ пену. Смутно припоминал он путаницу, что в свое время изрядно досаждала им с papá за границей. Сколько встреч они пропустили из-за того, что часы там использовали весьма непривычным способом! То же творится и в этом новом мире, не иначе. Вольфганг представил себе, что он движется по льду: невозможно было ступить, он скользил, нелепо балансировал, должно быть, это выглядело причудливым танцем, но при каждом шаге он боялся, что тонкий слой не выдержит и предаст его бездне. Скорей бы уж возвращался Петр и живым и здоровым перевел его на другой берег.

* * *

Было уже около полудня, когда Вольфганг наконец встал и в сырых, холодных ботинках отправился к себе кафе. Ежась от холода, бежал он вприпрыжку по переулкам, успевая поглазеть на магазины. И внезапно остановился. В витрине сверкал и переливался рождественскими огнями гигантский скрипичный ключ. Вольфганг прижался носом к стеклу, увидел скрипки, альты и виолончели, а над ними, как ангелы Рождества, парили в воздухе блестящие колокольчики, трубы и литавры.

На высокой стеклянной двери золотыми буквами гордо значилось «Либерман и сын». Вольфганг вошел, не раздумывая. Огромный ковер сизого оттенка стлался под ногами, как тяжелый парус, но не заглушал скрип половиц. Пахло деревом и старой бумагой. Он нежно провел пальцами по зеркально-чистой полировке рояля, взял несколько аккордов. Невероятный тембр, звучный, чистый, объемный и в то же время мягкий. Небесный инструмент! Рай все-таки есть, подумал он, садясь на мягкую скамеечку и пробегаясь по клавишам. Его охватила волна довольства, добежала до пальцев и звуками выплеснулась в зал.

— Нравится вам наш «Бёзендорфер»?

«Нравится»! Какое мелкое выражение. Он невероятный, чудесный, божественный! В ответ Вольфганг отбарабанил несколько безумных стаккато и пробуравил взглядом рослого продавца. На лацкане у него блестел золотой значок с надписью «Ю. Либерман мл.».

— А поприличнее есть что-нибудь?

Ю. Либерман мл. возмущенно расправил плечи и попросил Вольфганга пройти за ним в глубь зала.

— Если хотите, могу показать вам прекрасный «Стейнвей», но у него и цена соответствующая.

— Сколько?

— Сорок тысяч, — ответил продавец и уставился на ботинки Вольфганга с присохшей к ним грязью.

— Ой-ой-ой, без малого четырнадцать тысяч двести девяносто сосисок! Этого надолго хватит.

— «Бёзендорфер» обойдется вам в двадцать восемь, — отозвался продавец и встал так, что Вольфганг смотрел ему точно в ноздри.

— Так это же ровно десять тысяч! — просиял Вольфганг.

— Ручаюсь, что нет, у нас фиксированные цены.

— Сосисок! Ровно десять тысяч порций, — Вольфганг любовно погладил пюпитр. — Но все равно: слишком много!

— Ну а сколько вы бы хотели вложить? — Голос продавца был до того бесцветен, словно он одновременно с разговором читал газету.

— Нынче и сей момент — ничего, кроме своей игры. При том что здесь, — Вольфганг сунул руки в карманы штанов и вывернул их наизнанку, — нужда такая, что черт муху слопает, как может убедиться сам почтеннейший юный Либерман! — Из карманов выпали мятые бумажки, билет на метро и мармеладные мишки с налипшим мусором — зеленый и белый. Вольфганг все подобрал, обтер руки о штаны и, опускаясь на табурет, прошелся по клавиатуре. Этот рояль был превосходен, но первый, с его мягким, чарующе женским звуком понравился ему больше.

— Простите, но эти дорогие инструменты высшего качества — только для наших клиентов.

— Здравствуйте, господин Либерман! — зазвенел пронзительный женский голос у входа, отозвавшись у Вольфганга в груди и вызвав у него плутовскую улыбку.

— Уважаемый господин, — зашипел вполголоса Ю. Либерман мл., — я бы попросил вас…

Вольфганг встал и отошел от «Стейнвея», пятясь и мелко кланяясь, на манер камердинера. Он еще раз склонился, проходя мимо покупательницы в мехах, и, довольно воркуя, уселся за первый рояль. Резкие бабьи крики всегда шли на пользу музыкальному воображению! Вот он уже на середине пенистого каприччио, перебивающего разговор Либермана, — и Вольфганг прибавил снизу сердитый бас. Смело перевел хитрую тему из до-диез минора в ля-бемоль мажор, и тут до него донеслись взволнованные голоса.

— …не репетиционный зал для пианистов без гроша! Завтра у меня таких будет трое, и настройщика можно будет вызывать через день.

— Таких у тебя больше не будет. Таких больше нет. Он никому не мешает, наоборот, он мне нравится.

— Тогда пригласи его к себе домой, а здесь подобным субъектам не место, — и Ю. Либерман-младший решительно вышел из магазина, бросив по пути озлобленный взгляд в сторону рояля. Вольфганг удивленно смотрел ему вслед.

Рядом кто-то тихо дышал.

— Он не всерьез сердился на вас; единственный человек, который его раздражает, — это я.

К Вольфгангу с улыбкой подошел господин с тростью и протянул ему руку.

— Либерман. Старший. Пожалуйста, продолжайте.

То ли трость, то ли его рука, словно обтянутая хорошо выделанной, поношенной кожей — что-то в Либермане напомнило Вольфгангу старомодное радушие, одну сонату — когда бишь он сочинил ее? Либерману он ответил улыбкой и погрузился в тему того анданте.

— Браво, — тихо, но категорично сказал старик, когда Вольфганг закончил, — великолепно. Я тоже люблю Моцарта.

— Значит, вы узнали сонату? — Вольфгангу стало тепло, как будто рядом с ним кто-то развел огонь.

— Разумеется. — Либерман задумчиво обходил рояль, проводя по нему свободной рукой. — Ему полезно, чтобы с ним обращались как следует. А вы сейчас на каком инструменте играете?

— Ох, на подоконниках, на столешницах… на чем придется.

Старик не смог сдержать улыбку, но тут же поднял на Вольфганга строгий взгляд.

— Серьезно? То есть, надо понимать, у вас нет сейчас собственного инструмента?

Вольфганг покачал головой.

— Значит, вы живете не музыкальным трудом? Пожалуй, это удивительно.

— О, разумеется, только музыкой я и живу, она течет во мне, как кровь в жилах! — Вольфганг опустил руки на клавиши и изобразил сердцебиение в до мажоре. — Только вот брюхо она мне набивает негусто, — он сдвинул мелодию в фа минор, потом встал и поклонился. — Вольфганг Мустерман, компонист.

Либерман только буркнул в ответ.

— Ком-по-нист. Ясно, — он уселся на вертящийся табурет и отставил ногу, — поиграйте мне еще немного, господин Мустерман, сыграйте Моцарта, нет ничего прекраснее.

Вскоре он снова встал — видно было, как непросто ему это давалось — и вышел за дверь. Его довольно долго не было, хотя Вольфганг чувствовал его присутствие, знал, что все внимание старика направлено на него и что от того не ускользнет ни одно шутливое отклонение от нот, записанных несколько сотен лет назад.

— К сожалению, сейчас это все, что я могу для вас сделать, — Либерман вернулся и протянул Вольфгангу листок бумаги, он был тверже, чем те, что он покупал теперь всюду, и не такой белый. На нем были выведены два имени и рядом с каждым — по длинному числу. — Вы могли бы давать там уроки. Сошлитесь на меня.

Вольфганг послюнил палец и провел им по синей надписи. И правда, это были самые настоящие, прекрасные чернила. Он благодарно улыбнулся, вежливо поклонился и сунул карточку в карман, к мармеладным мишкам.

* * *

— А вот и добавка! — Йост захлопнул дверь задом и пронес ящик пива в комнату Энно.

— Держите. Что бы вы без меня делали. И даже холодное!

Оглядевшись, он заметил в компании новые лица, в том числе — какого-то парня в очках, похожего в них на крота.

— Это коллега Ге́рнот, знакомый Тома.

— Привет, — Йост сгреб одежду Энно и развалился в кресле. — Вы с Томом вместе работаете?

— Нет, я из консерватории. Учусь на последнем курсе, весной уже диплом.

— Музыкант, это ж надо. Типа того? — не выпуская из рук бутылки, Йост изобразил, будто играет на скрипке.

— Нет, я пианист, но учусь на дирижерском. А диплом у меня композиторский.

— Комп… — Йост так и прыснул, моросящим дождиком разбрызгивая пиво вокруг. — Энно! Слыхал? Ком-по-нист!

Энно, сидевший на кровати в обнимку с белокурой красавицей, поднял взгляд.

— Тогда ему не наливать.

Гернот напряженно поежился.

— Шутка, — Энно наклонился и протянул ему открытую бутылку пива, немного запотевшую, — просто у нас тут недавно был один тип, он себя называл «ком-по-нист». Так он так надрался, мы честно боялись, что коньки отбросит. Уложили его, а потом он проспался и до вечера писал ноты. Целую стопку исписал. Откуда он взялся, ума не приложу.

— Из Штейнхофа[22], откуда ж еще, — перебил Йост, — сперва нес какую-то чушь, а потом заявил, что он Моцарт. Тот еще фрукт.

— Тогда это первый из Моцартов, воскресших за год, который вообще умеет рисовать ноты, — крот теперь застенчиво улыбался из-под очков. — Это хотя бы стильно.

— Ну, неизвестно еще, что он там нацарапал.

— Вот он нам как раз и объяснит, — Энно кивнул на Гернота и пошел рыться на книжных полках.

— Ты что, не выбросил его каракули? — Йост покрутил пальцем у виска. — Ну ты фанат!

Энно вытащил со стеллажа стопку белых листов, подул на них, так что пыль взвилась в столбе света вокруг торшера, потом пнул какой-то черный комок, запулив его под стеллаж. Наконец он передал листы Герноту.

— Привет от твоего коллеги Моцарта. Пойду посмотрю, как там на плите, — он протянул руку блондинке, приглашая ее выйти с ним, и дверь за ними закрылась.

Гернот пролистал исписанные страницы у себя на коленях, начал читать, водя пальцем по строчкам. И в самом деле. Нотные линии нарисованы карандашом, в начале строчки — тонкие, на концах — пошире. По ним писали шариковой ручкой, головки восьмушек и шестнадцатых немного смазались. Гернот улыбнулся и покачал головой, разглядывая подпись, до удивления похожую на настоящую, устроился в кресле под торшером и углубился в ноты, окунулся в музыку, весь обратился в слух, впитывая сочинение, написанное почти в барочной манере, но звучавшее тем не менее так смело и виртуозно, что снова накатила тоска. Нет, это не зависть, просто разочарование. Он чувствовал, что именно такие произведения — которых, слава Богу, не могло быть много — рано или поздно заставят его вернуться в Каринтию, в отцовский бар, где он будет разливать вино и шнапс, а субботними вечерами слушать, как игрой на цимбалах развлекают туристов.

Кто-то выдернул его из раздумий.

— Есть не будешь?

Гернот поднял глаза. Поправил очки, подровнял ноты и последовал за пригласившим его в кухню, где все стояли вокруг стола и черпали из кофейных чашек и пиалок густую похлебку. Вдруг парень по соседству, которого звали Энно, дотронулся до листов:

— Ну как, что там наш Моцарт насочинял?

Гернот пожал плечами.

— Полную белиберду. Скорее всего, и правда псих, бессмысленные писульки.

— Ясно. А жаль, — Энно зачерпнул еще супу, — кстати, вкусно!

Гернот вынул из стопки одну страницу.

— У него правда не все дома, смотри, он и подписался, как Моцарт.

Он взял со стола открытую бутылку вина и поискал бокал.

— Ты не против, если я возьму их себе, у меня на семинаре народ со смеху покатится, когда увидит!

— Да бери на здоровье, раз все равно ерунда.

Гернот аккуратно положил свернутые листочки во внутренний карман. Потом наконец отыскался бокал.

Вольфганг нескоро добрался до дому, ноги у него гудели от долгих плутаний. Но утомительной была не долгая дорога сама по себе, а твердый камень на мостовых: в отличие от глинистых дорожек прежних времен, он жестко отдавался при каждом шаге. Несколько станций подземной дороги он пропустил, все время откладывая вход до следующей и проходя мимо, хотя Петр заботливо купил ему многоразовый билет и объяснил, что им нужно прилежно пользоваться. «А то не окупится». Но страх Вольфганга заблудиться в лабиринте туннелей и выйти на другом конце города был сильнее усталости.

Он долго рассматривал карточку Либермана. Почему хозяин музыкального магазина, если уж он предлагал репетиторство, написал ему не адреса, а цифры, — осталось загадкой. Вольфганг поразмыслил, что они могли бы означать, и на другой день спросил Пекареву жену, умеет ли она узнавать адрес по строчке цифр, но та напустила на себя строгий вид и пробурчала что-то о защите информации. В океане непонятных слов, бушевавшем вокруг, прибавилось еще одно.

Только очутившись перед домом, он хлопнул себя по лбу: и как это сразу не догадался! Либерман зашифровал адреса, Вольфганг и сам частенько делал так в переписке. На лестнице он прибавил шагу, чтобы скорее засесть за решение, вооружившись алфавитом и картой города. Но чего он только не делал с цифрами — менял их местами, возводил в степень, умножал, складывал, делил, — ничего путного не выходило. Ломая голову, он убрал со стола карту. Может быть, это был музыкальный ребус, загадка, испытание, выдуманное Либерманом? Действительно, вторая строчка цифр, стоило принять их за ступени ми-бемоль мажора, давала чудесную печальную мелодию. Имя, стоявшее перед цифрами, он с любопытством расшифровал так же, как они часто проделывали это вместе с папа: из букв сделал цифры, из цифр — звуки и прибавил получившуюся последовательность в виде контрапункта. Великолепно! Хитрец этот Либерман. Вольфганг с увлечением продолжал сочинять, и тут оказалось, что он написал уже половину удивительно красивой сонаты для фортепиано. Он заканчивал третью часть, за окнами темнело, и приходилось щуриться, чтобы разглядеть нотные линии. Наконец он решительно поднялся и пошел было за свечой, но вдруг застыл, опустив руки, неподвижно застыв в чужой комнате, в чужом времени, еще чувствуя под коленями стул. Потом опомнился, подошел к двери и нажал на выключатель люстры, мгновенно залившей комнату ярким светом, как днем.

Тяжело вздохнув, Вольфганг вернулся на свое место и всмотрелся в мелодию баса, которая благодаря контрапункту из цифр Либермана приобрела необычный, почти нахальный оттенок. Он довольно потянулся. Разумеется, теперь он полночи просидит над первой строчкой либермановских цифр и не удивится, если и там окажется скрыто такое же чудо.

На следующий день он снова ворвался в высокую стеклянную дверь с золотой надписью. В музыкальном раю Либермана никого не было, только из кабинета доносился чей-то голос. Поэтому Вольфганг уселся за прекрасный «Бёзендорфер» и тихонько заиграл тему из цифр, добавив затем второй голос. Но вместо сонаты, сочиненной накануне, он решил сыграть фугу, дошел до пяти голосов и в конце смело ввел тему из первой строчки цифр Либермана, как раз в тот момент, когда рядом с ним оказался пожилой господин с тростью.

— Господин Мустерман! — Либерман прислонил трость к креслу и тихонько аплодировал. — Это великолепно.

— Правда, вы тоже так полагаете? — Вольфганг обернулся к нему с заговорщицкой улыбкой. — Вдвоем мы кой-чего стоим!

Он снял руки с клавиатуры, встал и поздоровался с Либерманом.

— Что ж, ежели ребус к вашему удовольствию разгадан, смею ли я надеяться получить адреса?

Либерман смотрел на него, не понимая.

— Ребус? И адреса? Это вы говорите ребусами, друг мой.

Вольфганг на всякий случай немного растянул губы в улыбке и тщетно пытался разглядеть признаки смеха в лице Либермана. Интересно, сколько ему лет? Волосы совершенно седые, наверняка далеко за семьдесят. Стоит ли удивляться, что он забыл то, что сам придумал вчера? Вольфганг вынул из кармана карточку с цифрами, развернул ее и с заботливой улыбкой поднес Либерману к очкам. — Посмотрите, любезный господин Либерман, вы, разумеется, припоминаете, это те ученицы, коих вы предложили мне репетировать?

Либерман взял листочек, взглянул на него, потом на Вольфганга.

— Вы что же, так и не позвонили?

Позвонили. Вольфганг порылся в памяти в поисках этого слова, но не обнаружил ничего, что бы здесь пригодилось. Позвонили. Кажется, Петр использовал однажды это слово? Под черепом, как в неубранном шкафу, кувыркались мысли, слова и звуки.

— Ну-с, видите ли… — он не решался поднять глаза на Либермана, а вместо этого уставился на клавиатуру и водил пальцем между фа-диезом и соль-диезом, — позвонили, как вам сказать…

— О Господи, уж эти мне люди искусства, — Либерман вздохнул, встал, слегка покачал головой, — а мне было показалось, что вы не робкого десятка, господин Мустерман.

Он сделал знак Вольфгангу последовать за ним в контору, взял там маленький черный предмет и в нескольких местах бегло нажал на него пальцем. Скорее всего, это был какой-то музыкальный инструмент, потому что он издал несколько писклявых звуков — правда, они скорее подошли бы для детской игрушки, чем для музицирования. Наконец Либерман поднес инструмент к уху.

— Это Либерман, добрый день, как вы поживаете?

— Превосходно, — удивленно ответил Вольфганг, но старик даже не смотрел в его сторону, а сосредоточился на верхней точке дверного косяка.

— У меня есть для вас преподаватель фортепиано, помните, вы искали?

Вольфганг выпрямился, расправил плечи.

— Готов засвидетельствовать, что моя беглость пальцев и другие умения таковы, что весьма немногие ныне могли бы преподать мне уроки!

Либерман недовольно замахал в сторону Вольфганга.

— А это обсудите лучше с ним самим, он стоит рядом. Минутку…

Вольфганг нерешительно взял протянутый ему черный предмет, опасливо держа его двумя пальцами. У этого инструмента было пять рядов клавиш с цифрами, по три в ряд, в прямоугольнике, светящемся зеленоватым светом, видны были какие-то угловатые значки, а над ними было написано слово «Сименс». Вольфганг провел пальцем по клавишам, осторожно нажал на пятерку — послышался писк, потом на четверку. Четверка пискнула тем же глуповатым ми-бемолем. Он разочарованно протянул предмет Либерману.

Тот нахмурился и зашептал:

— Говорите же, она не кусается.

— Алло? — из аппаратика послышался пронзительный голос. — Алло!

— Алло, — повторил Вольфганг и прижал предмет к уху.

— С кем я говорю? — в дребезжащем голосе слышалось нетерпение.

Вольфганг отвел аппарат от уха, с удивлением осмотрел его.

— Разговаривает! — обратился он к Либерману.

— Алло! Господин Либерман!

— Нет, это Мустерман. Моя фамилия Мустерман. Я бы даже сказал: Музтерман, как муза и музыка, ха-ха-ха!

— Кто это? Мустерман?

Механика, способная отвечать! Вольфганг снова прижал предмет к уху. Это становилось интересно.

— Мустерман, совершенно верно. Вольфганг Мустерман. Компонист из Вены. А ты кто такая?

Либерман схватился за голову и ошеломленно смотрел на Вольфганга. Тот смутился. Может быть, с такими аппаратами желательно говорить повежливее?

— Покорнейше прошу меня извинить, уважаемая, эм… госпожа.

— Ауэрбах, — голос в аппарате стал язвительнее, — и я не уверена, что вы мне подходите как преподаватель по фортепиано. Дайте-ка мне господина Либермана.

Что-то не получилось. Вольфганг вернул черный предмет Либерману и попытался улыбнуться, пока тот успокаивающе говорил с аппаратом, в чем-то его убеждая и, наконец, делая записи на листочке. Он действительно говорил с ним, как с человеком. О Господи… Очевидно, это опять одна из тех странностей, вроде механизмуса в доме Петра, вытворявших вещи, которые до сих пор он не считал возможными. Неужели этот предмет на самом деле мог переносить к другому, дальнему уху голос человека, которого там вовсе не было? Он вспомнил, как удивила его недавно на улице девушка, которая стояла одна-одинешенька и что-то рьяно доказывала, держась за ухо. Вольфганг сочувственно улыбнулся и решил, что она не в своем уме. Невольно он схватился за голову, и тут Либерман отложил аппарат.

— Ну и чудик вы, Мустерман. Нельзя же так разговаривать с Ауэрбахами. Ваше счастье, что у этой барышни есть чувство юмора. — Он сунул Вольфгангу в руку новый листочек. — Пойдите туда и ведите себя прилично. Она будет платить за занятие двадцать евро, будьте покойны.

Вольфганг покорно побрел за Либерманом к выходу, но вдруг обернулся и еще раз взял в руку чудесный аппарат. Что на нем написано? С-И-М-Е-Н-С. Это легко запомнить. Он довольно улыбнулся. В следующий раз он уж не опозорится.

* * *

Вольфганг считал дни до возвращения Петра. Небольшой календариум, который он смастерил из листа бумаги, был весь исчеркан, как стенка тюремной камеры. В начале каждой строчки Вольфганг аккуратно ставил число и день недели, а перед сном записывал в ней все, сочиненное за день. Вечерние ангажементы в Blue Notes, тонкой нитью связывавшие его с зыбким новым миром на улице, он записывал красной ручкой. И так же как каждое утро он осторожно пробирался к окну и проверял, все ли стоит на своих местах, как и накануне, так несколько раз в день он подходил удостовериться, что красные надписи не пропали. Ему казалось, что это возможно и ни на что нельзя положиться.

Урок у мадам Ауэрбах он записал на четверг, но на неделю позже, чем было условлено. Знал, что будет не в силах пойти к ней раньше. Если бы она слышала его игру, она наверняка простила бы ему эту маленькую неточность.

Между тем он не мог дождаться выступления с Адрианом. Деньги кончились еще два дня назад, так что он не мог купить даже черствой булки, не говоря уж об аппетитном пироге с яблоками, которым он несколько раз завтракал на прошлой неделе. У Петра в холодном буфете нашлись только несколько жестяных банок, к открыванию которых он подходил с большой опаской — после того как порезал крышкой большой палец. К макаронам — с которыми, как уверял Петр, и дитя малое справится — он точно больше не притронется. Мало ли что может натворить этот очаг, у которого даже не видно огня? Он попробовал приготовить их в горячей воде, которую днем и ночью можно пустить из крана. Но на ней можно было сварить разве что черный кофе из волшебного порошка Петра, а макароны превратились в гадкое месиво — от голода он его все-таки проглотил, и почувствовал, что желудок склеился.

О том, чтобы пойти в кофейню, и речи не было, как и об опере; Вольфганг сидел дома, питался супом из жестянок и сардинками в масле и заставлял себя работать. Маленький обеденный стол Петра он подвинул к окну — тому самому, откуда однажды облегчился, — смотрел на улицу, и взгляд его падал на старые, горбатые черепичные крыши. Если не всматриваться, наградой была иллюзия, что он дома. И иногда вечером он забывал, что на подушках его не ждут темные длинные кудри, и, казалось, даже слышал, как хнычет ребенок, не желая ложиться спать. Тогда он пугался и заводил механизмус, борясь с громким ядом одиночества, готовым лишить его любых звуков.

Он работал почти до утра, хотя и не до рассвета. Наконец он выключал свет и вспоминал, что в былые времена он в это время обычно вставал, и тогда комок подкатывал к горлу. В былые времена. Резко задергивал шторы, отгораживаясь от фонарей. Возможно, его новая привычка происходила всего лишь от лампы на столе, равнодушно светившей ярким дневным светом и не дававшей уснуть — не то что прежняя масляная, мерцавшая неровно, отчего у него было чувство, что жизнь ему подчиняется. А своенравная свечка с юрким, как домовой, огоньком? Каждый вечер она пробиралась в его сочинения, а в конце сжималась, постепенно лишая зрения, и напоследок, устало подмигнув, отправляла его на боковую.

Наконец однажды утром — Вольфгангу показалось, что он уснул только что — его разбудило долгожданное звяканье ключей.

— Петр, вот радость-то! Любезный друг пшеячель! Вернулся цел и невредим, вот и слава Богу! Надеюсь, путешествие было не слишком утомительным?

Скрипач устало рухнул в кресло.

— Двадцать часов дорога, пятеро в одном «гольфе». Треба кофе!

Петр встал, пустил воду в чайник и взял кофейную банку — пуста. Он что-то пробурчал, открыл холодильник и достал последнюю, уже уполовиненную консервную банку с фасолевым супом. Он медленно обернулся и смерил Вольфганга таким взглядом, словно разглядывал экзотического зверя.

— И то есть все, что осталось?

Вольфганг растянул губы в улыбке:

— Бобы да чечевица, с них хорошо пердится!

— Даже кофе нема. Почему не купил?!

— Ах, любезный Петр, милый друг. Обстоятельства мои таковы, что я оказался вынужден обходиться насущным, с нетерпением ожидая лишь твоего возвращения.

— Что ты сказал?

Вольфганг глядел на непонимающую физиономию Петра, и его охватило теплое чувство. Еще бы, поляк только что вернулся с родины, где целыми днями говорил на родном языке и, очевидно, не был наделен даром резко переходить с одного наречия на другое.

— Пойми, Петр, ведь из ничего ничего и не выйдет, правда? А мне пришлось потратиться на платье, ну и остальные необходимые расходы, — сказать кратко — поиздержался.

— Но было триста евро, твоя оплата! И ангажемент в ресторане, у итальянца. Цо ж ты зробил?

— Ах, Петр, разве ты не говорил сам, что макаронник наш — негодяй, в музыке он не смыслит и вообще никуда не годится? Зачем возиться с таким, считая себя порядочным человеком? Не стоит той малости, какую получишь там в виде жалованья.

— Лучше синица в руке, чем канарейка на крыше, говорю тебе.

— Ни в коем случае! Скоро в моем владении будет полная клетка певчих птиц! Тра-ляляля, тра-ля-ля да-рам дам дам — да-рам, да-рам, да-рам дам дам… ты, верно, счастлив будешь услышать, что мне улыбнулась фортуна и я нашел место, а кроме того…

— Нашел место?

— Именно так, и это ровно тот же трактир, темно-синий, куда ты водил меня давеча!

— Blue Notes, джаз-кафешка? Господи помилуй, Вольфганг!

— Превосходное место, нужно просто сыграть несколько пиес с вариациями, по настроению, как прикажет фантазия, это же не работа, а выгодное увеселение! И пива сколько захочешь. Притом моей игре весьма рады, меня там ценят. Пойдем как-нибудь со мной, Петр, милый друг, это такое удовольствие, тебе будет по вкусу.

— Я уж говорил, джаз не играю.

Вольфганг встал, вприпрыжку подбежал к столу, перелистал записи последних дней.

— Потерпи, дружище, там всё позволяют, и я уже скомпонировал для тебя немало, — он с сияющей миной протянул Петру то, что записал после выступления в синем трактире. Несколько смелых фантазий, в которых использовалась талантливая манера Петра исполнять медленные партии и было незаметно, что скрипач не обладает настоящей свободой игры.

— Сколько у них оплата?

— О, Петр, дружище, что нам беспокоиться о постылых деньгах, если можно радоваться настоящей музыке! Musique. Пойдем купим кофе и отпразднуем твое возвращение.

Петр покачал головой и отдал ему ноты, из них выскользнул листок и спланировал на пол. Записочка Либермана! Вольфганг быстро наклонился и сунул ее обратно к бумагам.

— А еще, друг мой, недавно я имел счастие узнать одного весьма галантного господина. У него свой музыкальный магазин, и он настоящий знаток музыки, к тому же истинный друг, и по этой причине у меня теперь сразу две ученицы — он дал мне рекомендации.

Искоса Вольфганг внимательно следил за реакцией Петра.

— Так он поддержал меня, Либерман-меломан, и верно собирается хлопотать за меня еще.

— Уроки на фортепиано, м-м. Треба найти другую работу, Вольфганг, это же стыдно. Лучший, найлепший пианист, какого я знаю, — Петр опять покачал головой, на этот раз очень недовольно, — ну ладно, по крайней мере, положил начало, пока не поймал свою канарейку.

Петр настоял на том, чтобы Вольфганг сходил с ним к отвергнутому было итальяшке и объяснил, что работу пропустил по болезни. Они прошлись по всем кафе и ресторанам, в которых у Петра раньше были ангажементы, но и после этого у них оказались заполнены далеко не все вечера ближайших недель. Сверх того, к полному разочарованию Вольфганга, Петр не разделил его восторга от новенького костюма.

— Говорил уж тебе. По Рождестве с работой труднее. Зачем тратил деньги на дурацкий костюм, когда нема ангажементов?

— Едва ли кому случится достать их, не оказывая ни малейшей заботы внешнему виду. Притом была выгодная оказия!

Петр поморщился.

— Выглядишь как старший официант. Музыкант — так почему не купил черный костюм? Хоть бы серый.

— Но их и так носит всякий, — возразил Вольфганг и погладил приятную материю.

— Ты и есть всякий, такой же, как все! Пойдешь обменяешь мне этот ужас.

Тем не менее, Вольфганг, надув губы, настоял на своем ярком одеянии, и, как вынужден был признать потом Петр, обеспечил тем самым внимание публики: при раздаче чаевых его никогда не обходили, несмотря на маленький рост. И все равно, денег хватало в обрез и только на самое необходимое; от Вольфганга не скрылось, что Петр недовольно следит за его расходами. Гонорар в Blue Notes оказался скуднее, чем ожидал Вольфганг, — правда, он мог бесплатно ходить туда каждый вечер, и Черни с удовольствием подливал ему пива, не забывая и о еде, и Вольфганг вдоволь ходил туда, когда не было других обязанностей. Там ему было хорошо. Постоянный гул голосов и музыка как нельзя лучше подходили для сочинительства, рояль вполне приличный, и нередко случалось, что поздно ночью, когда последние гуляки уже собирались домой, Вольфганг садился за инструмент и забывал о времени, до тех пор, пока в баре не оставался один только Черни. Бармен был из тех слушателей, что внимают музыке безраздельно и тем воодушевляют музыканта еще больше.

С помощью Петра он освоился ездить по подземной дороге, так что ужас от гигантских скоростных змеев постепенно прошел, и однажды вечером, направляясь в Blue Notes внутри одного из них, он так увлекся прослушанным адажио Шуберта, что проехал свою остановку. На улице было сухо, воздух на редкость теплый, а небо местами еще светлело. Вольфганг решил вернуться пешком, всего одну остановку.

Место незнакомое; карты у него с собой не было, так что он зашагал полутемными улицами куда глаза глядят, стараясь запомнить названия, чтобы сориентироваться после. Вдруг он обомлел. Улица показалась ему знакомой. Меж деревьев теснились экипажи; подняв взгляд на голые кроны, призрачным контуром темневшие в свете фонарей, он был почти уверен: здесь жил Энно! Он помнил, как вглядывался в тот день в узловатые ветки, помнил алую вывеску. Значит, его ноты могли быть неподалеку. Найдет ли он этот дом? В поисках он двигался от двери к двери, пока не нашел подъезд серого доходного дома почти без отделки.

Пришлось подождать, пока мимо проедет тойота и фонарями осветит звонок. Он смело нажал его. Никто не открывал. Он позвонил еще раз, но в конце концов вернулся на улицу.

На следующий день вечером он снова туда отправился, на всякий случай захватив с собой белый мешочек Энно, хотя, скорее всего, специальный повод не требовался.

На звонок из железной коробочки ответил незнакомый бряцающий голос — такая же коробка была и на доме Петра.

— Нижайше прошу вас впустить меня, так как я хотел бы вернуть кое-что господину Энно, и… — его перебило жужжание домофона, и он стал подниматься по лестнице в надежде, что Йоста не будет дома. Дверь в квартиру оказалась не заперта, и он осторожно прошел в коридор, скрипя половицами, ступил в коричневый сумеречный полусвет, над предметами витала, доносясь издалека, нежная, необычная музыка, одинокая мелодия, как вольная линия, не подчиненная гармониям.

Но вдруг, без предупреждения, что-то остановило Вольфганга: он замер и огляделся. Странное недоумение охватило его, и, если бы в этот момент кто-нибудь спросил его, откуда он и что ему здесь нужно, он был бы не в силах ответить. Все, что он видел, было чужим. Где он? Как попал в это место? Сердце колотилось, чуть ли не выпрыгивая из груди. Единственное, что он мог вспомнить, — в обед они с Петром ели суп. А сейчас? У него было такое чувство, будто его неожиданно привели в самое чуждое ему место на свете.

Он вздрогнул от нежного голоса, вибрирующего и мелодичного. И в ту же секунду опомнился, как будто кто-то толкнул его в бок.

— Энно еще нет дома. — Из кухни вышла изящная женщина. Тонкий нос с горбинкой придавал ей сходство с маленькой птицей. Глаза блестели, как два черных камня, а из-под узорчатой косынки спадали длинные темные волосы.

Ему показалось, что он проснулся и волна радости окатила его. Чистой, светлой радости от этой женщины, с которой он даже не был знаком. Он ответил ей взглядом, не отводя глаз чуть дольше, чем принято. Рассмотрел улыбку, такую же маленькую, как сама женщина. Вольфганг смотрел в экзотические глаза и не осмеливался подойти. Вдруг это была жена Энно, а то и Йоста? А может быть, просто служанка, которой здесь давеча так не хватало?

— Ты коллега Энно, с работы?

— Я, хм-м, прошу прощения, — Вольфганг поклонился. — Меня зовут Вольфганг Мустерман. Энно был очень добр и любезен ко мне и помог мне выпутаться из одной временной неловкости — снабдив некоторыми вещами, в коих я более не нуждаюсь.

Он протянул полиэтиленовый пакет женщине с миндалевидными глазами. Теплыми кончиками пальцев она коснулась его руки.

— Пожалуйста, передайте ему мою глубочайшую благодарность за великодушие, — он убрал волосы со лба, — я пришел к вашему супругу в надежде лично засвидетельствовать мое почтение, но…

— К моему супругу? К Энно? Боже упаси! Мы просто вместе снимаем квартиру. Мы живем вчетвером: Энно, Йост, я и Барбара, — она помедлила, ее взгляд переливался теплыми оттенками. — Я приготовила чай. Энно наверняка сейчас придет.

Она кивнула в сторону кухни. При мысли о чае его передернуло, но он пошел бы за ней, предложи она хоть помои.

— А… Йост? — спросил он на всякий случай, не успев еще осмыслить выражение «живем вчетвером».

Она посмотрела на крошечные часики на руке и взяла чашку, стоявшую в шкафу донышком кверху.

— Обычно он приходит часов в шесть, вообще-то давно должен быть дома.

Вольфганг остановился в дверях, меряя взглядом ее удивительно прямую спину, скользя по плечам. Нервно ковыряя ногтями подушечки пальцев.

— А нельзя ли… зайти в другой раз? По поводу чая?

Она улыбнулась!

— Времени нет?

Вольфганг показал руку с пакетом.

— По правде говоря, я шел работать, а так как уже давно хотел бы вернуть вот это, то мне и пришло в голову осведомиться об одной вещи, в которой я весьма нуждаюсь.

— Ага. А что же это за вещь? Может, я могла бы помочь?

— Что ж, дело обстоит так, что я сочинил одну музыкальную композицию, здесь, в вашем доме, и, поскольку пришлось весьма поспешно уйти, я позабыл ее в суете.

— Музыкальную? Так ты музыкант? — Она состроила такое выражение лица, по которому было не понять, произнесла ли она это слово с насмешкой или с уважением. — А где ты работаешь?

— В одном заведении неподалеку. Весьма странное место, в котором все совершенно синее, но зато там играют музыку, которая…

Она лаконично кивнула.

— Знаю, Blue Notes.

И снова ее взгляд, не отпускающий его, как рука, и сердце бьется в темпе vivacissimo. Наконец он в смущении опустил глаза, затем отвернулся, демонстративно обводя взглядом кухню.

— Ноты бы в этой квартире бросились в глаза. Где ты их оставил?

— Вон там, в небольшой спальне, — он показал на дверь, — которую друзья оказали любезность предоставить мне для краткого ночлега, и я…

— О Господи! — Она раздула ноздри, уперла руки в бока и отступила на шаг. — Так ты — тот самый бомж, которого двое придурков положили в мою постель? И тебе не стыдно тут появляться после того, как ты нассал мне в чашку? Свинья!

Кровь отхлынула от лица Вольфганга.

— Прошу прощения, я… дело в том, что я нисколько не сомневался, будучи убежден, что это ночной горшок…

— Горшок? Да у тебя не все дома! Давай-ка, вали отсюда! — Она замахала руками и попыталась выгнать его из квартиры.

Вольфганг не двигался. Значит, это была та самая женщина, в комнате которой он спал. Ему невольно вспомнился бесплотный запах, он представил себе ее тело в пурпурной постели, и ему почудилось, что он чувствует пальцами ее нежную, покрытую пушком кожу. Невольно он улыбнулся.

— Отнюдь, не уйду, пока не заберу свои ноты! — мелкими шажками он забежал в спальню, окинул взглядом стеллаж и начал рыться в стопках бумаги.

— Слушай, ты спятил, что ли? Убери свои грабли, сейчас полицию вызову! — она толкнула его в бок, на удивление сильно, так что он не удержался и рухнул на кровать. Прямо перед ним вырисовывались круглые ягодицы под гладкой юбкой, и он почувствовал, как в нем восстает животное: ужаснулся и, сдерживаясь из последних сил, кряхтя поднялся с кровати. Не говоря ни слова, бегом бросился он из этой квартиры, захлопнув за собой дверь.

Нет, больше он сюда не вернется, не позволит вышвырнуть себя из этого дома еще раз. Он решительно шагал прочь. Эти проклятые ноты надо будет записать еще раз или просто выкинуть из головы, все равно то, что он сочинил тогда утром, давно устарело на фоне свежих, более смелых идей. За последние недели для одного только куска Agnus Dei он написал четыре варианта, потому что на него сыпались впечатления, по сравнению с которыми все, что было написано раньше, казалось бледным и неживым. И все же, чем дальше он уходил, тем громче ныла грусть — может быть, из-за оставленных сочинений, а может быть, из-за чая женщины-птицы, по которой он уже начал скучать?

— Петр, который час?

Петр посмотрел на часы.

— Половина четвертого. Спрашивал уж десять раз за день.

— Ну-с, дело в том, что я не хотел бы пропустить, когда наступит девятнадцать часов.

— Еще три с половиной часа.

— Ха! Гляди-ка, ведь я так и думал. Значит, считают до двадцати четырех, потом наступает полночь, и с этого момента начинают считать сначала, с первого часа?

Вольфганг сидел на полу за журнальным столп ком и собирался писать соло для трубы — хорошо было бы начать им музыкальный вечер, — но работа не шла. Тем не менее мелодия не отпускала, вилась все дальше и дальше, переходила в регистр фагота, пока наконец он не понял, что это поистине достойное звучание духовых для его Confutatis.

— Voca me cum benedictis[23].

— Что?

— Это фагот. В Confutatis.

— Боже, опять говоришь свою чепуху.

— Именно так, так и должно быть — в середине ночи, а потом все сначала, все время двенадцать тактов — тамм, таммм, там-там!

Вечером, довольный до глубины души, Вольфганг отправился в Blue Notes — единственное место, куда он легко мог добраться хоть пешком, хоть на метро; в его воображении дорога туда вилась голубой лентой через весь разросшийся город. Всякий раз, когда у него находилось достаточно времени и куража, он осмеливался на небольшие, осторожно удлинявшиеся вылазки, отклонения от маршрута, и теперь чувствовал себя увереннее на близлежащих улицах и площадях.

Адриан поздоровался с ним по-дружески, двое других музыкантов тоже вели себя так, будто они были друзьями, собравшимися на легкий домашний концерт.

Удивившись, что ни у кого нет с собой нот, Вольфганг подкрутил фортепианный табурет повыше, сел примериться к высоте и начал энергично крутиться.

Адриан бережно прислонил контрабас к колонне.

— Георг предложил, чтобы мы играли сегодня только те вещи, у которых в названии есть цвета — за исключением синего, а то при таком свете его стошнит. Я — за.

— Да ладно, я пошутил. — Мужчина, которого Адриан назвал Георгом, сидел на стуле на краю сцены, он натянул рукав свитера на кулак и полировал им трубу.

— Ну и что, все равно прикольно. Какие будут предложения?

Все замолчали. Черни по краю сцены придвинул к ним поднос.

— Black Coffee, — обернулся к ним, скорчив рожу, третий музыкант, свинчивавший ударные.

— Black Nile!

— Ореховые глазки, орешник мой в лесу.

Георг демонстративно вздохнул:

— Все, народ, хватит, ничего не получится.

— Настроение индиго. — Адриан растянул губы в широкой улыбке.

— Зануда. Белая сирень, сирень в цвету!

Адриан завилял бедрами, взялся за контрабас и запел фальцетом: «Ах, мой зеленый кактус…»

— Вы все рехнулись, делайте, что хотите, а мы пока, — Георг кивнул Вольфгангу, — сыграем вдвоем Black Nile! О’кей?

Вольфганг улыбнулся компании и едва заметно поклонился.

— Прошу прощения, господа, мне кажется, вы все стремитесь преуспеть в искусстве свободной игры, что мне и самому будет истинным удовольствием, и стоит только кому-нибудь из вас исполнить мне крошечный отрывок, маленький такт, тактичную крошечку этой пиесы, как я, верно, не замедлю вступить.

Вольфганг перехватил взгляд, каким трубач обменялся с Адрианом.

— Он вообще как?

Адриан примирительно поднял руку, тихонько насвистел один такт и заиграл мелодию, тут же вступил ударник и заскреб метелкой по барабанам, создавая восхитительно неровный ритм. Вольфганг восторженно кивнул и, едва уловив мелодию, тихо и нежно повторил ее, добавляя контрапункт в левой руке, лихо передвигая его внутри такта, так что он появлялся то там, то тут. В конце концов он передал мелодию трубачу и стал аккомпанировать ему, и так они вступали каждый со своим инструментом по очереди, пока все снова не составилось в единое целое.

Вольфганг чувствовал, что у него горят щеки, пускаясь во все более смелые кульбиты, будто отпуская остроты, ему казалось, он лопнет от изобилия идей, вызванных этой игрой. С заключительным аккордом он откинул голову и издал ликующий крик.

Хотя зал был битком набит, в приглушенном синем свете Вольфганг едва различал темные силуэты, сцена превратилась в светлое пространство, из которого он и трое других музыкантов посылали звуки в ночь. Они сыграли несколько пьес, по очереди задавая программу, пока очередь не дошла до Вольфганга.

— А теперь… господа, — Вольфганг оттолкнулся, закружился на табурете и каждый раз, проносясь у клавиатуры, проигрывал по одному такту из соло, написанного перед выходом, — недавно у меня родилась одна идея, которую я, впрочем, мог использовать и для другой вещи, той самой, которую я сделать обязан, так что не записал ее для вас, — Вольфганг вопросительно посмотрел на компанию.

Георг сморщился, но Адриан взял контрабас и подыграл нижний голос.

— Немного бредово, но почему бы и нет. Ладно, валяй.

И Вольфганг провел тему сквозь восхитительный ритм, охвативший все его тело, добавил новый голос, потом еще один, потом четвертый и пятый, гоняясь за голосами, сплетая и расплетая их, вздымая на дыбы и останавливая, чтобы дать возможность вступить другим. Но никто не вступал, Адриан тоже давно умолк, и Вольфганг продолжил сам, изобретая новые кульминации, которые он сталкивал друг с другом так же, как ритм сталкивал такты.

Когда он закончил, посыпались бешеные аплодисменты, крики из публики, и он услышал свое имя, прогремевшее на весь зал, так что он вздрогнул.

— Сегодня за роялем — Вольфганг из Зальцбурга! — прорезал аплодисменты голос Адриана, идущий, однако, не со сцены, а из двух больших ящиков, установленных по бокам. Вольфганг встал, учтиво отвесил поклон и с любопытством пошел в сторону, к той штуке, в которую говорил Адриан — выглядела она, как обрезанный пюпитр, — внимательно оглядел ее и постучал по ней пальцем. По залу разнеслось топание слона.

— Что это у вас тут за диковинная штука? — Вольфганг испуганно отпрянул, когда собственный голос вдруг с поразительной громкостью накинулся на него со всех сторон. Раздался хохот, и Адриан взял у него странный пюпитр.

— Шут ты порядочный, — он похлопал его по плечу и указал взглядом на зал, — но все равно очень клевый. Давай еще поиграем.

И Вольфганг заиграл, следуя за летящей мыслью. Они еще не доиграли одну пьесу, а ему уже пришли в голову две новые. У него и раньше едва ли был недостаток в идеях, но сейчас он понимал, что напал на родник, который бил тем сильнее, чем больше из него черпали.

— Теперь в пору пришлась бы кружечка пива, — заявил Вольфганг, когда Адриан наконец со смехом поднял руки и отставил контрабас в сторону. Вольфганг откинул со лба влажные волосы. Вслед за остальными пошел к барной стойке, где стоял какой-то господин в дорогом костюме, а по обе стороны от него пили игристое вино из длинноногих бокалов две видные красотки-блондинки. Вольфганг, не робея, взял свое пиво.

— Уф-ф! — Адриан влез на табурет рядом с ним, кивнул в сторону блестящих девиц и заговорил шепотом. — В следующей жизни тоже буду менеджером или типа того и заведу себе трех таких.

— В следующей жизни? — Вольфганг замер, не дыша, и, выпучив глаза, уставился на басиста. — Значит… ты уже… можешь… — он мучительно подбирал слова, но так и не смог закончить предложение. — Когда?

— Увы, с числами я совсем не дружу. Так что, скорее всего, ничего у меня не выйдет, — Адриан склонился в сторону, чтобы никто не заслонял ему вид на ножки красоток.

Вольфганг привстал на табурете. Из какого столетия мог быть Адриан и куда он потом отправится?

— Ты на машине? — безо всякой связи спросил басист.

— Я… ну, у меня есть билет для метро.

— Там сейчас толкучка, я подвезу, если тебе далеко.

Вольфганг кивнул с облегчением. Допили пиво, дождались, пока Пауль упакует ударные, вынесли ящики через заднюю дверь и погрузили все в его тойоту. Мокрые белые хлопья плюхались на лицо и волосы Вольфганга. Он шел за басистом, радуясь, что не нужно тащиться пешком. На асфальте лежал слой снега, следы Адриана держались несколько секунд и расплывались. Наконец Вольфганг собрался с духом и потянул басиста за рукав.

— Адриан, друг мой, прости, я хочу — нет, я обязан задать тебе один вопрос… значит, послушай… ты сказал, в следующей жизни… Тебе уготовано что-то определенное? — спросил он вполголоса.

— В следующей жизни?

Вольфганг кивнул, выжидая, но надежда почти угасла. Он попытался улыбнуться до ушей и сказал: Ха-ха, это такая шутка, правда смешно? «Кем ты хочешь стать в следующей жизни?»

— Ну… — Адриан отвечал на ходу, — музыкантом, кем же еще? Только с богатыми предками. А ты?

У Вольфганга стоял в горле комок. Сколько у него оставалось жизней? И был ли выбор?

— Если я не буду музыкантом, вероятно, это буду не я. Даже если бы я и желал другой жизни, в которой будет поменьше огорчений, чем теперь.

Адриан смерил Вольфганга недоверчивым взглядом.

— Трудно поверить, что ты прямо такой бедный родственник, какого из себя строишь. С твоей-то игрой.

Он погрузил контрабас в заднюю часть машины и открыл переднюю дверь, приглашая Вольфганга сесть.

— Пристегнись, пожалуйста, — Адриан накинул на себя широкий ремень и с щелчком укрепил его на сиденье.

Вольфганг поискал такой же предмет слева и справа от себя.

— Выше, — в голосе Адриана не хватало приветливой интонации.

Вольфганг робко улыбнулся ему:

— Прости, не суди меня строго, я почти не ездил в тойотах…

Адриан раздул ноздри и нарочитым жестом показал Вольфгангу, где искать, так что скоро тот обнаружил ремень и потянул за него. Но стоило его отпустить, как ремень тут же уехал обратно. В конце концов Адриан наклонился над Вольфгангом и одним движением пристегнул его.

— Это не «тойота», а «вольво», думай, что говоришь!

— Ничего себе! Volevo? А не Volo?[24] Она еще и летает? — Вольфганг демонстративно ухватился за сиденье. — Эгей, я Вольвоганг! Voglio un volo[25] в вашем Volvo. Ха-ха! — он развел руки в стороны и заорал во всю глотку жуткую песню, которую слышал недавно в итальянском трактире: — Vooooooooolare… м-м… фр… — мыча мелодию, он фыркнул, изображая громкое пуканье — cantare, м-м-м-пф… — он пукнул снова, — м-м, пф-фр, nel blu, пф-пф, di pinto di blu, пфр…

Адриан покачал головой.

— Слушай, ты мне так и не сказал, где ты вообще-то играешь. Ну то есть ребята твоего уровня, это же совершенно другая лига. Я уж давно ломаю голову, может, ты выступаешь не под своим именем, дурачишь нас всех? На самом деле ты, наверно, кто-нибудь из великих, да?

Вольфганг потрогал свое лицо. Его портрет — правда, написанный с излишком фантазии, так как самого его в тот момент уже не было, — красовался повсюду: на афишах, книгах и шариках из шоколада. Узнал ли его Адриан?

— А ты, — нерешительно начал он, — как ты думаешь? — Он осторожно взглянул в сторону Адриана. — Как ты можешь видеть, то есть полагать, убедиться, взять пробу, проверить, осмотреть и удостовериться наверняка, я все что угодно, но не велик. Точнее, как выяснил Петр, мой сердечный, любезный друг в эти дни, во мне отнюдь не два метра, и не метр девяносто, ни даже метр восемьдесят, метр семьдесят или метр шестьдесят — отнюдь. Он нашел во мне всего метр и пятьдесят девять сотых, правда, я привстал на носки, чего он ни в коем случае не должен знать, затем что Петр большой педант. Так что я с чистой совестью и спокойным сердцем могу утверждать, что я не велик, а скорее мал. Так что, пожалуй, не исключено, что я… представь себе, Моцарт? Летающий Моцарт, Вольвоцарт? Арт-Моц? Моц-Арт, житель мансард, впавший в азарт? — он закатился от смеха, так что у него запрыгал живот. — Ха-ха! Ну да, я вполне могу им быть — ты ведь хочешь услышать, что я и есть старина Трацом, что был хитрецом, но отнюдь не глупцом, — Вольфганг боязливо поднял глаза на собеседника.

Адриан только кисло улыбнулся.

— О’кей, нет так нет, приставать не буду. Меня это и не касается, — и он фыркнул с коротким смешком: — Моцарт!

Вольфганг вжался глубже в сиденье и стал дергать себя за бровь, ногой отбивая пунктирный ритм уличных фонарей, попадавших в окно и вспышками освещавших лицо Адриана.

В молчании застучала маленькая зеленая стрелка.

Адриан остановил машину у бордюра. Жужжание замерло. Вольфганг почувствовал, что Адриан еще некоторое время смотрел на него, тем случай и окончился.

* * *

Вольфганг орал во все горло. «Ля — до!» и снова «ля — до!». Он потрясал руками, отчаянно жестикулировал, но даму на сцене невозможно было заставить издавать нужные звуки, она пела «ля — фа-диез», и снова «ля — фа-диез», хотя вопила при атом свое «ля — до!». Только теперь он заметил, что это была не женщина, но, судя по голосу, это был и не кастрат. С каждым звуком у нее изо рта, как мыльные пузыри, фонтаном вылетали крошечные серебряные колечки, поднимались вверх, а потом опадали дождем. «Ля — до!» Вольфганг нетерпеливо рвал на себе волосы.

— Ля — до! — Вдруг особа отважно спрыгнула с края сцены прямо в оркестровую яму: — Вставай! Вольфганг! — Декорации рухнули. — Вставай, коллега Вольфганг, твоя очередь идти в булочную, час завтракать! — Вольфганг в полусне свернулся под одеялом, но Петр не оставлял его в покое: — Восемь часов!

— О, Петр, не будь же таким чудовищем, — Вольфганг сел на кровати и сонно потер глаза.

— Я не есть чудовищем, но есть хочется.

Вольфганг зевнул. Он вспомнил табличку, которую Петр два дня назад вывесил на буфете: в ней значилось, когда чья очередь идти за хлебом, готовить еду или убираться.

— Стало быть, хлеб у нас уже кончился?

Петр кивнул. Он уже был одет, как следует выбрит и ставил чайник.

— Что ж, не премину и я позаботиться о насущном и сейчас же схожу тебе за булочками, однако ж, любезный мой Петр, не мог бы ты снабдить меня парочкой мелких монеток?

Петр так и застыл с чайником в руке, потом повернулся к Вольфгангу и прищурился.

— У тебя вчера был ангажемент, — он понизил голос, как будто разговаривал сам с собой, — за одну ночь стратил все деньги.

— Отнюдь! Конечно же нет, я не потратил ни единого, ни малейшего крейцера, Петр! — Вольфганг выхватил из-под подушки рубашку, в которой он был вчера, посмотрел на складки и попытался ее немного разгладить. — Мне просто-напросто еще не заплатили. Что, конечно, вскоре исправит контрабасист, поскольку он, право, честный человек.

— Имеешь адрес того коллеги?

— Ну, Петр, разве тот, кто подает тебе руку и говорит с тобой честно, может не открыть свое сердце? Тот, кто дружен с музыкой? Благородство его не скрылось, и я буду последний чурбан, если он меня обманет. Не волнуйся, Петр, у него собственная машина, и я мог вдоволь пользоваться его радушием и пить пиво до самой ночи.

Петр поморщился.

— Осторожней с такими коллегами. Много пива — будет плохой характер. — Он подошел к двери, наклонился к ботинкам. — Тебе не пиво нужно, деньги нужны. А как у тебя с издательством?

— Издатель? — Господи, издатель! Надо было справиться о нотах уже несколько недель назад. — Разумеется, Петр, я все должным образом отнес издателю.

— И как?

— Ну, главное — дать ему время, нельзя же так поспешно подходить к делу, если хочешь выставить себя в правильном свете.

— Ерунда это все, пойдешь к нему сегодня, как позавтракаем, — с этими словами Петр подкинул Вольфгангу свою куртку, выудил из кошелька бумажку в пять евро и протянул ему ее вместе с маленькой синей карточкой.

— Что это? — Вольфганг вертел в руках странную штучку, размером меньше игральной карты, из того неизвестного материала, из которого были сделаны все чуждые ему вещи. На ней была картинка: три веселых булочки с ручками и ножками в виде черных линий.

— Бери с собой, это скидка от булочной на углу, там покупай.

— И какой в ней резон?

— Карточка на скидку, не видал, что ли? Купишь хлеб на тридцать евро, дают бесплатно французский багет.

— Петр, в жизни мы не купим хлеба на тридцать евро! И кому его есть? Это не по-хозяйски, деньгам надо знать счет. Такие сделки имеют смысл, только если тебе будет от них хоть какая-то польза.

— Дурак, да не за один раз! Покажешь карту, собираешь сумму. Она на карте хранится, всегда, когда покупаешь, а карта действует год.

— Вот как! — Вольфганг кивнул и сунул карту в карман вместе с деньгами. Когда-нибудь найдется человек, который все ему объяснит. А до тех пор нужно просто ходить за хлебом.

Юстус Зинглингер обстоятельно протирал очки и смотрел в ноты Вольфганга, разложенные на темном массивном письменном столе.

— Какой почерк красивый, — рассеянно высказался он, потом откашлялся. — Ну что ж, господин Мустерман, из этого, — он показал на неплотно исписанную страницу, — мы хотели бы сделать «Школу игры на фортепиано», сборник для учеников старшей ступени. Не могли бы вы обработать все это соответственно и добавить несколько пьес полегче? Скажем, еще пять легких пьес для двух рук и одну — в четыре руки?

— Сборник пиес? — Вольфганг посмотрел на издателя, потом на нотные листы. Ему понравились эти рыночные песенки? Какой кошмар! Это же просто глупости, они, верно, случайно попали в общую стопку.

— Там имеется и два недурных концерта для фортепиано. Им было бы уместнее снискать ваше расположение.

Зинглингер пробурчал что-то невнятное и покачал головой.

— С концертами мы бы только намучились. Поймите меня правильно, они сложноваты. И потом…

— Сложноваты? — Вольфганг проглотил эти слова с такой миной, будто выпил лимонного соку. — Разве мы не склонны претендовать в музыке на некий изыск? Иначе она будет пустой и безвкусной, как плоская острота, музыка для тех, кто не умеет слушать.

— Само собой, господин Мустерман, само собой. Проблема не только и не столько в этом. Но то, что вы сочинили, звучит… как бы это сказать… — Зинглингер все еще качал головой, — скажу вам прямо: слишком похоже на Моцарта.

— Слишком похоже на Моцарта? Изумительно! Слишком похоже на Моцарта! — Вольфганг расхохотался, так что чуть не упал, он хлопал себя по коленкам и утирал слезы. — А чем вас не устраивает Моцарт? Ведь он — один из величайших композиторов в мире?

— Что поделаешь, господин Мустерман, что поделаешь. Я сам — его горячий поклонник. Но на такую музыку в наше время больше нет спроса. А вы ведь как-никак хотите заработать.

Вольфганг так и подскочил:

— Да ведь Моцарта играют везде! В уборной в метро под его музыку облегчаются!

— Под его — да, конечно. Потому что он — легенда, а произведения нераздельно связаны с его личностью. Но это произведения Моцарта, а не ваши, господин Мустерман! — Издатель провел рукой по разложенным нотам. — Ваши произведения так исполняться не будут, будь они хоть в сто раз лучше и в сто раз больше похожи на Моцарта, — Зинглингер выразительно вздохнул. — Потому что вы не Моцарт, — он откинулся на кресле и помолчал. А потом стал говорить тише: — Отделайтесь от этого влияния, господин Мустерман, и вас ждет блестящее будущее.

Вольфганг снова опустился на мягкий стул, очень похожий на кресло из будуара его тещи, вытер руки о штаны и перевел взгляд с нот на издателя и обратно.

Его так и подмывало швырнуть Зинглингеру в лицо всю правду, но какая была бы от этого польза? Двести лет! Он вспомнил первое исполнение Cosi fan tutte[26]. Никто не хотел смотреть эту оперу, ни один человек ее не понял, все сочли безнравственной и циничной. Хотя в ней была чистая правда, только перенесенная на сцену. А теперь эту отвергнутую было оперу давали во всех театрах. Каким дураком он был, когда считал, что, раз кругом слушают его музыку — написанную давным-давно, — то публика должна быть в восторге, продолжи он с того самого места, где пришлось прерваться. Двести лет. Люди стали совсем другими, они больше не знали того мира, который знал он, и слушали его музыку так, словно открывали консервы — чтобы ненадолго погрузиться во вкус прошлых времен. Можно ли винить их за это? Они держались за то, к чему привыкли.

Правда, разве в его дни, когда публика хотела слышать только последние новинки, было по-другому? Может, по этой причине он и оказался здесь? Здесь было над чем поработать, непочатый край — можно было создать поистине новую музыку, которая исполнялась бы, а не пылилась на полках… Он вскочил и одним махом собрал свои ноты.

— Месье, вы получите «Школу игры на фортепиано» — и многое сверх того! Замыслов у меня предостаточно. Стало быть, весьма скоро можно будет извлечь из них пользу, не так ли?

Вольфгангу послышалось, что Зинглингер грустно вздохнул, двигая на его край стола формуляр.

— Я внесу вас в картотеку авторов, господин Мустерман, и пришлю договор. Если до конца месяца принесете мне еще что-нибудь дельное, я, возможно, смогу выдать вам небольшой аванс.

Он вышел из издательства, и тут его ослепило солнце, так неожиданно, что он чихнул. Расстегнул пиджак до середины, подставил грудь солнцу и подумал об отце, который еще в детстве познакомил его с законами композиции — а теперь он так часто желал не просто нарушить их, но окончательно сбросить их иго, — хотя они всегда давали ему опору и помощь. Что теперь будет? Его несло в открытое море, словно он внезапно, не видя суши на горизонте, покинул корабль и пустился по волнам в легенькой шлюпке. Столько путей ждало его, столько возможностей, столько свободы. Он неуклюже ступал по улице, и земля уходила у него из-под ног.