Rex tremendae majestatis,

Qui salvandos salvas gratis,

Salva me, fons pietatis.[18]

Спустя полчаса Вольфганг, с чисто выбритыми щеками, красными от холода и волнения, ковылял за Петром по снежной слякоти, спустился по колдовской, движущейся лестнице в длинный подземный коридор, который справа и слева оканчивался черными дырами. Он вообще не решался двинуться дальше, страшась всех этих своеобразностей, но Петр каждый раз нетерпеливо оборачивался, и в итоге Вольфганг оказался в продуваемой шахте, проходящей под городом на глубине нескольких сажень. Воздух был полон гудения и рычания, и стены многократно отражали шумы. Полоски света в вышине освещали все ярко, как в полдень, хотя на улице уже было темным-темно. Налетела струя теплого ветра, напомнив Вольфгангу о его днях на юге.

— Что мы здесь делаем?

Раздался грохот, так что Вольфгангу пришлось повторить вопрос.

— Пешком тут далеко, с твоей-то ногой!

Грохот нарастал, как контрабас, к нему добавился резкий свист, как будто ребенок занимался на флейте. Казалось, он шел оттуда, где пол просторной катакомбы оканчивался резким обрывом. Вольфганг подошел к краю и заглянул вниз. В полу были укреплены короткие балки, скорее всего, это были крепления потолка, то есть под этим этажом находился еще один. Не там ли производили этот дьявольский шум? Затылком он почувствовал легкий холодок ужаса, тут же его крепко схватили за руку и оттащили назад. Не успел он оглянуться, как на него с невероятной скоростью надвинулось что-то громадное, и перед самым носом у него пронесся блестящий серебряным блеском адский змей. Он вскрикнул, попятился и ухватился за Петра, все еще держащего его за руку повыше локтя.

— Что делаешь? Холера! Жить надоело?

Сердце металось в паническом страхе. Вольфганг встал как вкопанный, не в силах бежать, и не сводил глаз с чудища, которое тем временем остановилось, посапывая. Ощущая биение крови в самых кончиках пальцев, он увидел огромный, продолговатый ящик с окнами и дверями, сквозь которые можно было заглянуть внутрь. Там стояли и сидели люди, безучастные, как будто им не грозила опасность. Петр взял Вольфганга за плечи и подтолкнул туда, откуда он его только что оттащил.

— Давай, уже уезжает!

— Нет, нет, ни за что, клянусь жизнью, ты меня туда не засунешь! — Вольфганг отставил ногу в сторону, уперся и стал отталкивать Петра от себя с таким упорством, что скрипач, хотя и был крупнее и сильнее его, не смог ничего поделать.

— Двери закрываются, — раздался бесплотный голос, вещавший, словно через раструб гигантского рога. С нарастающим свистом змей снова зашевелился, и, двигаясь все быстрее и быстрее, унесся в черное отверстие шахты на противоположном конце катакомбы.

Петр отпустил руку Вольфганга, вяло оттолкнул его и поправил на плече ремень от футляра.

— Цо робишь, а? Есть хочется? А времени уже нет! Тринадцать минут, пока будет следующий. Але входи сразу, когда приедет.

— Ты хочешь сказать, он не один такой? — Вольфганг застыл, глядя вслед чудищу, сердце все еще тяжело бухало, словно в литавры. И Петр ожидал от него, что он отдастся на съедение дракону.

— Куда он отправит нас?

— Квартал музеев надо, сегодня туда.

— А… ты уж не раз проделывал это?

— Сегодня уж чвартый чи пятый раз, по-моему. Хозяин добрый, клиенты ходят хорошие. Раз сорок евро получил чаевые!

Вольфганг кивнул, как мог, равнодушно, пытаясь привести мысли в порядок. Глубоко вдохнул. Видно, этот кошмарный змей не подавал Петру ни малейшего повода для беспокойства. Следовательно, это была всего лишь обычная повозка, дилижанс, подобно тойотам, что разъезжают по улицам Вены (их там, верно, тысячи) и которых он так боялся еще вчера утром — а потом они оказались весьма полезным удобством! Путешествовать в них намного приятнее, чем в каретах, которыми он пользовался до сих пор — те скакали на дороге так, что к вечеру зад у него болел, как у озорника, которому задали ремня. Снова раздался грохот, шум усилился, перешел в свист, и Вольфганг почувствовал, что сердце уходит в пятки. Он непроизвольно отодвинулся.

— У тебя, часом, клаустрофобии нет? — В выражении лица Петра читалось участие, и все же он раздраженно вздохнул.

Вольфганг пожал плечами — чем бы оно ни было, он этим, скорее всего, не обладал, ведь кроме одежды на теле и музыки в голове он не знал ничего, пребывавшего в его собственности.

— О’кей, просто закрываешь глаза, я беру твою руку, — он крепко держал Вольфганга, направляя его к повозке, напоминавшей скорее даже не карету, а вытянутый, низкий дом, вставший перед ними и глотавший людей. — Всего несколько станций, — Петр ласково похлопал его по плечу, когда они вошли внутрь, потом снял с плеча инструмент и прислонил его к низкой ширме рядом с дверью, которая сама собой закрылась с таким шипением, словно испускала газы.

В восторге, граничащем с ужасом, Вольфганг не спускал глаз с медленно соединяющихся дверей. Рядом не было никого, кто бы мог их закрыть! Змей дернулся и поехал, Вольфганг еле устоял на ногах, затем оступился, потерял равновесие и почувствовал, что его несет по проходу, как камень из пращи. Он махал руками, пытаясь остановиться, наконец поймал одну из стоек, укрепленных около кресел, и обвился вокруг нее. Ух, ну и скорость! Он огляделся, расплывшись в улыбке, рассмеялся, снова обрел равновесие и радостно захлопал в ладоши. Он уже видел, как мимо окон проносятся ожидающие люди, когда ему пришлось снова крепко обхватить стойку, ибо на этот раз его понесло в обратном направлении, потом червь остановился, двери пукнули и открылись. Теперь ему стало понятно, зачем с потолка свисали петли. Он попробовал ухватить такую петлю, и ему пришлось встать на цыпочки.

Перед ним вырос Петр, улыбка у него была такая слабенькая, что сквозь нее просвечивала тревога. Он велел Вольфгангу сесть, как врач, прописывающий тяжелому больному постельный режим.

Вольфганг, скосив глаза, наблюдал за скрипачом, для которого адский змей был, видимо, привычным средством передвижения. Чудище снова поехало, за окном почернело. Похоже, что никого из узников не беспокоил полет через подземные проходы со скоростью пушечного ядра, с домами и улицами, нависавшими сверху. Снаружи снова замелькали огни, Вольфганг увидел, что там стоят люди, входят, выходят, и почувствовал неясный, приятный холодок ужаса. Ведь если правильно рассудить, какое это увеселение! Хотелось бы знать, что за невидимая сила толкала или тянула эту махину, открывала двери, катила лестницы, так что человеку не нужно было даже двигать ногами.

— Оно едет — вовсе само собой? — осторожно спросил он Петра.

— Что ты имеешь в виду?

— Вот эта повозка. — Он хлопнул ладонью по креслу.

Петр наморщил лоб и, кажется, задумался.

— Внутри там точно водитель. Але есть уже и без них, может, в Японии или где еще.

Вольфганг постарался сделать понятливое лицо.

— А куда на них можно поехать?

Петр указал на таблицу над окном, на которой, огибая невидимый центр, сплетались разноцветные линии.

— Почти весь город. — Он помолчал, посмотрел на Вольфганга и тихо кивнул. — Ты тож из деревни, — он, кажется, не ждал ответа. — Первый раз, как я сюда приехал — уж два года прошло. Ничего не понимал. — Он улыбался, как дедушка, вспоминающий молодость. — Все громадное. Так хотел, чтобы кто-нибудь показал город, — он опять кивнул, потянул Вольфганга к выходу и на мгновение положил руку ему на плечо. — Сделаем экскурсию, завтра. Вместе. Ты и я.

Но на другой день, когда Вольфганг проснулся, на улице вместо снега был ливень, уже в воздухе казавшийся грязно-коричневым и выбивающий постоянное тремоло по жестяным подоконникам Петровой квартирки.

Петр решительно покачал головой.

— Сегодня никуда не иду, только до «Биллы» и обратно, пшиячель.

— Жаль! — Вольфганг смотрел в окно. Ему не терпелось исследовать улицы и площади, находить старое и новое, выяснить, что сохранилось от его прежней Вены, а что кануло в мир иной. Впрочем, если Петр собирается нанести визит даме, он не смеет мешать ему ни при какой погоде.

— Давай со мной, так сразу узнаешь, как это делать, если будешь один.

Вольфганг тут же обернулся, подмигнул Петру:

— Смотри ты, шельмец эдакий! Благодарю покорно, однако ж, у меня не было недостатка в опыте, — тут он осекся.

А может быть, Петр отчасти и прав. Женщины, которых он встречал за последние два дня на улицах и в трактирах, не только выглядели совершенно иначе, чем он привык (либо полуголые, либо неотличимые от мужчин), но и вели себя таким образом, что несколько указаний ему, похоже, не помешали бы.

— Впрочем — если она недурна…

— Кто?

— Как ты только что ее назвал? Билла?

— Очень недурна там одна кассирша! — Петр засмеялся. — Идем, хлеба купим, и молоко у нас тю-тю.

Проходя меж бесконечных полок в метр высотой, Вольфганг не уставал удивляться. Он то и дело останавливался, вставал на цыпочки, наклонялся, рассматривая изобилие товаров, выставленных здесь на продажу. Всю рыночную площадь взяли и запихнули в одно здание — что, ввиду зимних условий, показалось ему весьма разумным. Он не припоминал, чтобы когда-либо ходил с Констанцей на рынок, да и она обычно посылала туда прислугу. И все же, как непохоже выглядело все, что он здесь видел: стало модно заворачивать товар в своего рода стеклянную бумагу, даже картофель и караваи хлеба блестели, облепленные такой кожурой. У Вольфганга разыгрался аппетит, и он грузил в сверкающую тележку Петра ветчины, колбасы, кренделя, пироги и плоды, каких он никогда раньше не видел.

— Хватит, ты все не слопаешь!

— Ну, я… — Вольфганг остановился. Перед ним возвышалась стенка, с него ростом, с которой глядели пестрые, украшенные сусальным золотом бонбоньерки. — Что это?

— Конфеты «Моцарт». Знаешь?

— Кон-фек-ты Мо-царт? Ха! — Вольфганг хлопнул себя по ляжкам и обернулся на одной ножке. — Превосходно! Конфекто-Моцарт! Моцарт-конфет-ти! Скажи, их что, можно есть? — Он начал вытаскивать их из коробочки одну за другой: круглую, продолговатую, квадратную, одну даже в форме скрипки, пока Петр это не прекратил.

— Хватит, дорого, штуки эти. Купи шоколадку, дешевле.

— Но, Петр, в Моцарте ты мне отказать не сможешь, любезный друг, его я здесь не оставлю, я его съем! Ха-ха-ха! — Он покопался в кармане и вытащил мятую коричневую банкноту, заработанную позавчера.

Петр оставил его в покое и начал, качая головой, выкладывать покупки из тележки на черный стол, по которому они ехали сами собой. Молодая женщина, не глядя, брала их по одной в руки и возвращала на место, под резкое, неритмичное попискиванье. Это, верно, и была та дама, о которой говорил Петр.

— Как поживаете, фрейлейн Билла? Прескверная погода нынче, вы не находите?

Фрейлейн Билла повернула голову и коротко кивнула, как показалось, немного расширив ноздри.

— Сорок шесть семнадцать.

Вольфганг протянул фрейлейн Билле банкноту.

— Браво, так быстро, верно, и я бы не сосчитал! Хорошего вам дня, фрейлейн Билла!

— У тебя одна ерунда в голове, — когда они вышли на улицу, мокрую от дождя, Петр засмеялся. Потом серьезно сказал: — Але почти пятьдесят евро!

И Вольфгангу почудилось, что ему уже знаком этот суровый взгляд искоса.

— Куда хцешь пойти первым делом? — спросил Петр на следующее утро.

В метро, когда поезд подъезжал к Карлсплатц, то и дело мелькала табличка «Опера».

— В оперу, наконец-то! — страстно отозвался Вольфганг. — А потом в каждое из мест, где играют музыку!

— Господи, весь город полный музыки!

— Я хочу послушать что-нибудь новое, что-нибудь совершенное à la mode. Что нынче в опере?

Петр пожал плечами.

— Как всегда. Моцарт, Вагнер, Рихард Штраусс…

— Но это как раз не новое, а совершенное наоборот. Дают же там музыку, которую пишут лучшие головы этого времени?

— В Венской опере? — Петр засмеялся и опять обдал его таким взглядом, под которым Вольфганг предпочел замолчать.

Петр два дня ездил с ним по городу вдоль и поперек и с готовностью показывал все, что бы Вольфганг ни пожелал увидеть.

— Все турысты ходят в Пратер и Хофбург[19], а ты хцешь автобан!

— Что значит туристы? — Вольфгангу приходилось перекрикивать ветер и шум. Прислонившись к перилам моста, он пытался плюнуть на тойоты, грохочущие под ними. В Хофбурге ему знакома каждая стенная ниша, а здесь, здесь было нечто новое, куда интереснее.

Петр тихо хихикал.

— Ты странный, пшиячель.

— Ах, Петр, а разве тебе порой не бывает отрадно подумать о тех вещах, которые только делают вид, будто их уже до конца изучили?

Когда Петр в ответ многозначительно посмотрел вдаль, Вольфгангу пришла в голову спасительная мысль.

— Петр, я знаю одну смешную игру. Разреши мне целый день задавать тебе самые глупые вопросы, какие выдумает моя усталая голова, а твое задание будет — отвечать на них благородно, серьезно, с вящим тщанием и ничего не пропуская. Теперь же! А я в свою очередь сегодня после работы оплачу нам добрую пирушку, в любом трактире, какой ты пожелаешь, sous condition[20], что и там будет музыка. Только, пожалуйста, на этот раз вправду новая!

Ударили по рукам, и для Вольфганга это было как избавление — он немедленно, сбросив путы, начал расспрашивать скрипача обо всем, что только приходило в голову. Он остерегался показать, что и в самом деле не имеет ни о чем представления, для чего напускал на себя вид экзаменатора. И хотя Петр тоже мог объяснить ему далеко не все (мир оказался просто переполнен вопросами), все-таки после разговора он знал, что за большинством чудес кроется не что иное, как новая форма энергии, что новости шли теперь не дни и недели, а разве что несколько минут и что нужно гораздо больше бояться произвола женщин, чем монархов. Когда вечером они развлекали праздничное общество за рождественским ужином в итальянском ресторане вдохновенными ариями Пуччини, у Вольфганга было такое чувство, будто за один этот день у него в мозгу разобрали целый дом и из тех же камней сложили новый, совершенно по-другому.

— Вот видишь, Петр, друг мой. Еще мой старый добрый — добрейший! покойный отец говаривал, что не бывает глупых вопросов, — и он в ожидании встал перед Петром. — Так скажи мне, Петр, любезный друг, как могло бы сделаться такое, чтобы человек путешествовал по времени?

— Путешествовал во времени? Ерунда, это люди не могут.

— Разумеется, могут, Петр, это должно получаться, я знаю, что так бывает, а ты объясни мне как!

— Трудный ты тип, пшиячель! — вздохнул Петр. — Точно не знаю, как получается. Что-то такое с Эйнштейном, надо лететь в космосе, быстро, вокруг Земли. Але это все ерунда, — скрипач махнул рукой, закрывая тему, — читал про русского астронавта, два года на космической станции, а время сдвинулось на полсекунды или в этом роде.

Бесполезно. Каждый ответ, который выдавал Петр, рождал только множество новых вопросов.

— Значит, один лишь Господь Бог может, — он обращался скорее к самому себе, чем к Петру, — поместить нас в любое время, в котором мы нужны больше всего.

— Бог может все, Ему не нужно машину времени.

— Машину времени? — Вольфганг насторожился. — Что это такое? Как она устроена?

— Ерунда, это только в кино. Нельзя построить, не выйдет.

— А почему?

— Ну, я музыкант, я не техник!

— Ха, ведь правда! Musikus! И день еще не кончился. Так что, поведай мне скорее, как музыка попадает в серебряные диски и как она оттуда выходит.

Петр скорчил физиономию, ухмыльнулся:

— Выиграл, пшиячель. Теперь хочу много пить, и знаю, куда пойдем!