Tuba mirum spargens sonum

Per sepulcra regionum,

Coget omnes ante thronum.

Mors stupebit et natura,

Cum resurget creatura,

Judicanti responsura.[11]

Тем временем глубокая синева сменила все остальные цвета, только арки и гирлянды зажглись победно, словно празднуя триумф ночных огней над дневным светом.

У Вольфганга так заболела нога, что он сжал зубы и поморщился. Пульсирующая боль шла от пальцев.

Он смотрел, как скрипач собирает монеты из футляра и бережно укладывает туда инструмент. Наверняка сейчас он придет домой, в тепло, может быть, у него есть жена, которая ждет его, разогревая суп.

Холод карабкался вверх по штанинам. Куца же пойти? Дом стал чужим, денег в кармане нет, не говоря уж о женушке с супом. На глаза навернулись слезы: Констанца! Что с ней стало? Ах, разумеется,

она истлела! Съедена червями и давно обратилась в прах. При мысли о том, что ее жизнь превратилась в пожухлую книгу, его охватил ужас. На мгновение он оживился, подумав о детях, внуках, наверняка где-нибудь можно было разыскать потомков. Затем он оставил эту идею — с тех пор сменилось по меньшей мере восемь поколений. Кто ему теперь поверит, признает в нем родню, возьмет в дом?

А музыкант повесил футляр на плечо, кивнул Вольфгангу, как чужому, и пошел.

Вольфганг остался мерзнуть; из ощущений осталась одна лишь ритмичная — alla breve[12] — боль в ноге. Изо всех сих он старался не потерять из виду силуэт скрипача, постепенно сливавшийся с иссиня-черным фоном. Гул и рокот, окружавшие его, врезались в сознание, перерастая в невыносимый диссонанс. Прохожих на соборной площади становилось все меньше, и в один миг он понял, что ни на площади, ни в освещенных домах вокруг, нигде в этом городе и нигде в чуждом мире ему не встретить знакомого лица. Нигде. Ни одного человека, кто позаботился бы о нем, хоть ты окоченей.

Не раздумывая, он бросился бежать. Прихрамывая, понесся, насколько позволяла больная нога, в том направлении, куда ушел музыкант. Только увидев очертания футляра, подпрыгивающего на плече скрипача, он замедлил шаг и перевел дух. Он шел за ним по переулкам, не то чтобы совсем незнакомым, но неузнаваемым. Он настолько потерял ориентацию, что не смог бы сказать, идут ли они в сторону Дуная или к Хофбургу. Скрипач направился к дому с огромными окнами до земли, из которых шел теплый свет, и Вольфгангу показалось, что он боится входить. Когда скрипач наконец открыл дверь из сплошного стекла, на улицу выкатился веселый гвалт, и у Вольфганга мелькнула надежда вот-вот оказаться в трактире. Он осторожно заглянул в окно. И правда, питейное заведение, да еще какое! Внутри горел неяркий багровый свет. Ом увидел длинные столы» накрытые белыми скатертями, серебро, бокалы, в которых отражались зажженные свечи. Посреди залы стояла группа людей, занятых беседой, большинство в темных, почти строгих одеждах. Если бы среди них яркими мазками не блистало несколько женщин, Вольфганг предположил бы, что это поминки. Скрипача он не видел. Отодвинувшись от окон, он прошел вдоль фасада, а потом уселся на ступенях дома напротив. Он осторожно вытянул ногу, но боль в ступне все не прекращалась, как будто желая помешать Вольфгангу двинуться дальше. Скованный свинцовой усталостью, тоской и страхом, он смотрел, как в трактир заходят новые люди, которые, очевидно, все знают друг друга, жмут друг другу руки и обнимаются. Потом он наконец разглядел и скрипача, тот стоял спиной к Вольфгангу и говорил с массивным, лысым мужчиной в белом переднике, который непрерывно жестикулировал. В конце концов скрипач протиснулся сквозь толпу, раскрыл инструмент и начал водить смычком по струнам. Несмотря на огромное окно, звуки почти не проникали наружу, Вольфгангу приходилось смотреть очень внимательно, чтобы понять, что он играет. Это была простая мелодия, маленькая пьеска, ему незнакомая. Он вынул руки из карманов и сунул под ягодицы. Холод камня пробирал до костей. Как бы ему хотелось сидеть в теплой зале — сосиски с соборной площади давно уже остались в прошлом, а от мысли о большой кружке пива он почти впал в меланхолию. Глаза слипались, люди за окном трактира расплывались, а в голове звучали недописанные такты из Domine. Repraesentet eas in lucem sanctam[13]. Он прищурился, пошмыгал носом и вытер глаза рукавом.

Затем он встал. Терять было нечего, в худшем случае вышвырнут на улицу — околеть от холода на крыльце он всегда успеет.

Вольфганг плотно прижал лицо к входной двери, так что стекло у него перед носом запотело. Внутри проплыла женщина. По спине ее струились темные, блестящие волосы, грудь была затянута темным материалом, прилегавшим так плотно, что обрисовывалась каждая выпуклость, а снизу на ней была только своего рода набедренная повязка, еле прикрывавшая упругий зад. Вакханка! Вольфганг не мог отвести взгляд от ее бесконечно длинных ног, словно источающих свет. Не дыша, он вошел в трактир и пробился через толпу, глаз не сводя с прекрасных бедер. Вдруг он наткнулся на широкую спину, расплескав чей-то бокал; вино пролилось ему на руку.

— Прошу прощения, — поспешно сказал Вольфганг и потер свой жакет. Окружающие расступились, взгляды их наводили на мысль о булавках, на которые накалывают и поворачивают мертвое насекомое, чтобы получше его рассмотреть; он оглядел себя с головы до ног, свои безвкусные панталоны и грязный камзол. Тут он услышал скрипку и удивленно поднял взгляд. Звук был совсем не такой, как на соборной площади, а скованный, робкий, безрадостный, и сразу смолк. Бормоча новые извинения, он пробирался мимо гостей, пока не увидал скрипача. Рядом с ним опять стоял человек в белом фартуке.

Вольфганг услыхал, как тот что-то настойчиво выговаривает музыканту:

— …Ненадежно… нарушили договор… — а скрипач возражал тихо, так, что Вольфганг не разбирал слов.

— Никаких следующих разов! — прикрикнул толстяк, про которого Вольфганг решил, что это трактирщик. — Если твой придурок-пианист не придет сию секунду, то следующих разов не будет. Усек?

Вольфганг перевел взгляд с бледного, окаменевшего лица скрипача на его скрипку. Рядом стояло черное полированное фортепиано. Выглядело оно не так, как знакомые ему инструменты: цельный корпус без ножек доходил до пола. Ему показалось также, что оно в полтора раза шире, чем нужно. В самом деле — здесь было семь октав, на две больше, чем обычно — какие открывались нежданные возможности! Он смело подошел к инструменту и уселся на табурет.

— Нижайше прошу извинить мою задержку, каковая, несомненно, и послужила причиной раздора, — сказал он так громко, что трактирщик от неожиданности вздрогнул.

Вольфганг примерился к клавиатуре, взял аккорд, затем другой, насторожился, замер и посмотрел себе на руки. Он удивленно извлек несколько отдельных звуков, наконец прошелся каденциями по всей клавиатуре и, смеясь, покачал головой. Ей-богу, эта штука была настроена минимум на четверть тона выше, чем надо! То же самое он уже отмечал у скрипки на соборной площади. Значит, не ошибка, а, видимо, новая мода. Ладно, можно привыкнуть. Как и к тому, что клавиши явно шире, чем те, на которых он играл до сих пор — всего лишь дело привычки, манеры игры. Любопытствуя, какими еще причудами угостит его музыка нового времени, он улыбнулся трактирщику, растопырил пальцы пошире и заиграл. Вольфганг начал с только что услышанной пьесы, потом сыграл ее на четыре голоса и добавил небольшой контрапункт.

Скрипач не сводил с него глаз, словно увидал привидение; наконец ему удалось пристроить скрипку под подбородком.

— Спасибо, — буркнул он Вольфгангу, когда трактирщик ушел.

Вольфганг облегченно вздохнул. Наконец-то он попал в более-менее знакомую обстановку, хотя инструмент у него и оказался порядочной развалиной. Средние октавы были так расстроены, что еле-еле удавалось избегать режущих фальшивых тонов. Однако и мелодии скрипача, которым он аккомпанировал, не содержали желанной прелести нового: размеренные пьесы, временами напоминавшие ему венгерскую и богемскую музыку. Похоже, вкусы не так уж и изменились. Двести лет? Конечно, это трактир, хотя и не из дешевых. Того, что его интересовало, здесь все равно не сыграют. Как бы то ни было, он радовался, что сидит в тепле, аккомпанировал скрипке и старался не обращать внимания на изысканные запахи блюд, разносимых у него за спиной.

Когда с едой было покончено и перешли к напиткам, а в трактире так расшумелись, что Вольфгангу приходилось с силой переигрывать голоса, музыкант отложил скрипку.

— Нужно перерыв! — Он перевел дух, выпил глоток воды и отставил стакан обратно, на узкую длинную полочку, укрепленную на стене. Потом он ушел за дверь с буквой «М». Что бы это могло быть? Наверно, выход во двор к нужнику. М — это «местечко»?

Вольфганг придвинул один из высоких табуретов к полочке, раздумывая, не выпить ли воды из стакана скрипача или понадеяться на что-нибудь получше, как вдруг его взгляд упал на яркую, искусно напечатанную афишку в стеклянной подставке на полочке. На ней была надпись: «Мир полон открытий». Сказано будто специально про него; ом полистал стопку это оказалась целая пачка одинаковых с страниц, значит, скорее всего, ему что-то предлагали Он украдкой поглядел по сторонам, взял одну страничку, но так и не смог придумать, что могли предлагать под названием «бонусная программа для пенсионеров». На листовке была приделана табличка, на которой блестела серебряная надпись: Макс Мустерман[14]. Вольфганг провел пальцем по буквам и замер от испуга. Бумага оказалась совершенно плоской, буквы не выступали над ней, как ему сперва показалось. Изображение было так тщательно прорисовано, что Вольфганг еще некоторое время пытался поддеть ногтем серебряные буквы, и все время натыкался на плоскую надпись.

— Петр Потоцкий, из Мругова, Польша, — вывел его из задумчивости скрипач.

Вольфганг пожал протянутую руку, сухую и костлявую.

— Вольфганг Мо… — Его бросило в жар, в холод и снова в жар, но тут же по лицу пробежала улыбка. — Моя фамилия Мустерман. Точно. Разумеется. Вольфганг Мустерман!

— Играешь великолепно, Вольфганг Мустерман! Ты меня выручал. Буду тебе должен, если надо помочь.

Трактирщик принес крепкий кофе, и Вольфганг чуть не свернул шею, чтобы разглядеть ту удивительную женщину, вид которой, очевидно, никому, кроме него, не бросался в глаза. Она курила маленькие белые сигары одну за другой, и Вольфганг видел, что при ней постоянно крутится услужливый кавалер, подносящий огонь.

— Не принесешь ли поесть, любезный? — весело обратился Вольфганг к толстому трактирщику.

— Еда была в шесть, хочешь есть, приходи вовремя, — забурчал тот и ушел, но вскоре поставил перед Вольфгангом тарелку. Ризотто, с одним горошком, без мяса, но сейчас, в виде исключения, Вольфганга устраивало все, лишь бы утолить голод.

Когда некоторые гости вышли из-за стола и встали группками, Вольфганг обнаружил, что большинство женщин выставляют на обозрение неприкрытые ноги. Хотя и не в такой степени, как вакханка, но тем не менее — все женские платья были не длиннее, чем до колена. Вольфганг то и дело наклонялся всем туловищем то вправо, то влево, чтобы все разглядеть. На женщин легкого поведения они были непохожи, господа и прислуга обращались к ним вежливо и почтительно. Он осторожно посмотрел на скрипача, но тот только массировал руку и кивнул Вольфгангу. Ну и мир! Он вспомнил икры Констанции, всегда скрытые от назойливых взглядов, за одним исключением, чуть было не приведшим к разрыву. На мгновение он даже увидел ее среди гостей, с голыми икрами, и его возмущение перешло в сладостную щекотку.

Они опять заиграли, в голове у Вольфганга смешались миллионы картинок, как в отрывочном сне, он был уже не в состоянии причислить их к этой или иной жизни и почти не замечал, что пальцы немеют. И только когда Петр захлопнул крышку фортепиано у него перед носом, накатила резкая, тяжелая усталость. Вольфганг встал, но ноги подломились, как стебельки. Пол уходил из-под ног. Он оперся об инструмент и снова сел.

— Можешь работать с этим парнем, он мне нравится больше, чем русский. — Вольфганг, как в тумане, увидел, что к нему подходит толстая белая фигура, глаза болели от света, он сощурился, пытаясь вспомнить, кто это. — Раз ты австриец, деньги получишь брутто. — Белая фигура протянула руку и передала Вольфгангу листочек бумаги.

— Немец, — с трудом выговорил Вольфганг, собрал последние силы и встал. Тут же чуть было не рухнул вперед. — Из Зальцбурга, — добавил он, но трактирщик его уже не слушал.

— Ну, если немчура, — он протянул Вольфгангу еще один листок, — к следующему разу заполни бумажки для налоговой. Дата рождения, адрес и все такое. Только не забудь!

Вольфганг слабо кивнул и запихал все листочки в карман штанов. Как в полусне он пробирался по улице за Петром, голова болела, как будто в нее забили кол.

— Тебе какое метро? — Петр поднял воротник пальто. Медленно кружились снежинки, вспыхивая в ярком, немигающем свете фонаря. Вольфганг посмотрел вверх, лампа тихо жужжала, но он не был уверен, не гудит ли больная голова у него самого.

Вместо ответа Вольфганг облизал верхнюю губу и, дрожа, поставил левую ногу на правую, чтобы смягчить боль.

— Уж и не знаю, — выдавил он, качнулся и уставился на подлетающие снежинки, бесшумно таявшие на черной земле.

Звуки беспощадно разметали его сон, металлическое бряцание пробилось сквозь смелые ритмы, за которые он силился уцепиться. В нос ударил запах несвежих постелей, кофе и терпкой туалетной воды. Он пробежался пальцами по рифленой бархатистой обивке. Поднял голову, это далось тяжелее, чем обычно, издал стон, открыл глаза. Он опять лежал в незнакомой комнате, на этот раз — на кушетке терракотового оттенка. Напротив на стене висел скрипичный футляр. Внезапно теплым солнечным лучом набежало воспоминание о вчерашнем вечере. Жизнь тут же влилась в еще сонное тело, он резко выпрямился, свесил ноги с кровати, вскрикнул и упал на постель. На левой ноге оказалась белая повязка, он бережно провел по ней рукой, указательным пальцем расковырял дырочку, рана больше не нарывала, но, когда он попытался опереться на ногу, его опять пронзила боль.

В двери появился Петр, с полотенцем на бедрах. Вольфганг потряс головой, будто от этой картины можно было избавиться. Неужели полуобнаженные мужчины по утрам — необходимая часть его новой жизни?

— Не вставай, лежь. — Петр рукой остановил его, как бы загоняя обратно в постель, подцепил со спинки кресла голубые штаны, доходившие ему до щиколотки, и надел их. — Вчера имел температуру, дюже, — потом протянул Вольфгангу полную кружку кофе, с нарисованными смеющимися рожицами, и начал разматывать повязку, которая, видимо, была такой же податливой, как пояс у панталон Вольфганга.

— Ты заслуживаешь звания истинного друга! — Вольфганг сморщил нос, разглядывая клочки ткани, пропитанные гноем, которые Петр снимал с его пальца.

Петр пожал плечами, не отводя глаз от раны.

— Воспаление сходит, твое счастье. Ногу держи наверх, сегодня.

Вольфганг положил подушку повыше, уютно облокотился на нее и слегка подул на дымящийся кофе.

— Благодарю тебя, вот истинная, искомая помощь в беде.

— Только не тут, пожалуйста, иди до дому.

Вольфганг попробовал улыбнуться, но уголки рта не повиновались.

— Но, гм… позволь попросить тебя, быть может, дружески, об одном одолжении… не мог бы ты потерпеть присутствие такого гостя, как я, еще немного? Разумеется, я не причиню больше никаких неудобств.

Петр посмотрел на ногу Вольфганга, подбородок у Петра ходил ходуном, как будто он готовился выплюнуть какую-то фразу.

— Что ж ты сделал?

— Наступил на стеклянный осколок.

— Да я не про ногу. Про жизнь.

Вольфганг не дышал. Что было по нему видно, какая часть пережитого? Он с радостью сбросил бы бремя молчания. Но можно ли доверять Петру? Это казалось рискованным. Слишком велика была опасность, что скрипач тоже обругает его и выгонит из дому.

— Жизнь моя, что ж, она в некотором роде… рассыпалась. Я и сам в ней больше не разбираюсь, — он старался что-нибудь прочесть по лицу Петра. — Уверяю тебя, гостеприимством ты воистину сослужил бы немалую службу мне и совершил бы богоугодное дело.

Петр водил глазами по полу.

— У тебя проблемы с полицией?

— Разумеется, нет!

— Прости, я подумал… Ты так выглядишь…

— Да, вероятно, ты прав, выгляжу я, верно, как последний бродяга, — Вольфганг кивнул, — но будь уверен, я не должен держать ответ ни за что дурное! — При слове «должен» что-то в нем сжалось. — Я честный, порядочный христианин, и у меня в намерениях нет ничего сомнительного: я буду смирно себя вести, ежедневно бриться и как следует делать свою работу, и…

— Тогда можешь сказать, откуда приехал.

Вольфганг помедлил, разглядел искорку во взгляде Петра.

— Но это может быть отнюдь не так просто… я проделал долгий путь. Там, откуда я прибыл, все выглядит настолько иначе… — Он помолчал, перед ним проплывали родные образы, его кабинет, эбеново-черная клавиатура его пианофорте, упрямый маятник настенных часов. На миг ему померещился стук копыт, неожиданно вмешались звуки Lacrimosa. Он резко схватился за сердце.

— Угу. Понимаю. — Голос Петра вернул его к действительности. Скрипач покусывал нижнюю губу. — То само было со мной, назад два года.

— С тобой… — У Вольфганга участился пульс. Он резко наклонился вперед, так что расплескал кофе. — Значит, ты тоже… О Петр, это правда? — он с облегчением улыбнулся скрипачу, показавшемуся ему тотчас же другим человеком, близким. Чего ради его сюда направили? Музыкальные способности вряд ли могли быть причиной. — А можно спросить тебя со всей вольностью, какой был год, когда ты… вернее, в каком году…

Петр пожал плечами.

— Я приехал назад два года, в два тысячи четвертом.

— Я хотел спросить, откуда ты?

— А я не сказал, вчера вечером? Я из Мругова, малый город на Мазурах.

— Но когда ты родился — впервые?

— Впервые? — Петр рассмеялся. — Я родился в апреле девятьсот семидесятого.

— И не раньше?

— А что, пшиячель, у меня столько морщин?

Вольфганг разочарованно откинулся на подушку.

— Значит, ты помнишь тридцать шесть лет. Ты жил их все по порядку, один за другим?

Вместо ответа Петр опять засмеялся.

— Шутник ты. Ладно, сейчас зима, адвент[15]. Оставайся. Але — мне нужен пианист, до самого Рождества, ангажементы почти каждый вечер. — Он вопросительно посмотрел на Вольфганга.

— Мне нужно играть с тобой? Охотнейше! Когда тебе будет угодно!

Лицо у Петра прояснилось.

— Але — не делай проблем. Квартира от коллеги, а я без вида на жительство.

Вольфганг вздохнул и натянул одеяло повыше. Чем бы ни оказался этот «вид на жительство» — а у него тоже не было этой вещи, — по сравнению с тем, что еще ожидало его в новой жизни, в которую он заброшен, хлопоты скрипача, скорее всего, были сущими пустяками. На его композиторскую долю пришлись великая честь и великое бремя, и теперь нужно было показать себя достойным своего долга.

— Можно взглянуть? — спросил Вольфганг, свесившись с постели.

— Конечно, — Петр взял пачку нот, валявшихся на полу. — Ничего особенного. Какие тебе, хцешь вот эти?

— Все, что попадется. Желательнее, — он помедлил, приходилось с трудом подбирать слова, — когда б в твоей собственности нашлись старинные вещи, всё, что было написано с тысяча восьмисотого года. И конечно, всё, что сейчас à la mode. И немного нотной бумаги, чтобы я делал заметки.

— Девятнадцатый век тут много. Вот. — Петр положил ему на колени толстую папку с нотами. Вольфганг благоговейно притронулся к ним кончиками пальцев, ему казалось, что от них что-то исходило, менялась температура, но он не мог сказать, что он чувствовал — тепло или холод. Двести лет. По рукам пробежали мурашки, он поежился. Потом полистал папку. Двести лет.

— Ты, разумеется, мог бы сказать мне, кто теперь придворный компонист?

— Придворный компонист? Что есть такое?

Вольфганг не отвечал, тут, скорее, Петр должен был объяснять ему, что к чему. Так что он только пожал плечами и снова зарылся в бумаги. Раскопал аллегро, которое Петр играл на соборной площади, провел пальцем по гладкой белоснежной бумаге. Ноты, однако, были выписаны далеко не так изящно, как те, что он еще совсем недавно получал от переписчика. Головки нот были с неровными краями, словно их грызли мыши, и весь лист покрывала тонкая дымка, как будто неловкий печатник испортил страницу.

— Сыграешь мне это еще раз?

Петр наморщил лоб.

— Лучше не надо. Я Моцарта плохо умею. Але есть на сиди, хцешь послухать? — он подошел к книжной полке.

— Жаль, значит, придется мне как-нибудь сыграть его самому, если позволишь.

Вольфганг опять погрузился в ноты. А Петр, похоже, передумал, вскоре раздались первые звуки. Вольфганг прислушался: с каким совершенством, однако, мог играть этот Петр, уже первое прикосновение смычка поражало виртуозной точностью, какой он от него не ожидал. Никакого сравнения с более чем посредственным исполнением на соборной площади, скорее всего, там он просто очень замерз. Вольфганга охватило тепло, он хотел кивнуть Петру, поднял взгляд, но скрипач все еще стоял у полки, без скрипки.

— Ай! Кто это играет? — Вольфганг удивленно осмотрел комнату. Когда вступила вторая скрипка, от испуга у него чуть не выпала кружка.

Петр подкинул ему плоский ящичек.

— Малый камерный оркестр, Москва, — равнодушно ответил он.

— Я… не вижу… оркестра, — прошептал Вольфганг. Он посмотрел на Петра, опасливо повертел в руках ящичек, он выглядел, как стеклянный, но почти ничего не весил.

Петр засмеялся, подлил себе кофе.

Вольфганг сдвинул папку с ног и сполз с кушетки. Ухо его обследовало комнату. Хотя играл целый ансамбль — за это время вступили альты и две виолончели, — все звуки исходили с одной стороны. Потом он замер. Конечно! Как это ему сразу не пришло в голову, это опять был такой механизмус, что однажды пытался его одурачить. Он на четвереньках приблизился к источнику звуков, черной шкатулке в форме большой вытянутой буханки.

— Звуки идут отсюда, — он осторожно погладил мелкую сетку, которая мягко вибрировала. — Однако как точно он умеет играть. А другие пиесы он исполняет?

Петр засмеялся, но глаза его боязливо смотрели на Вольфганга, все еще сидящего на корточках на полу.

— Шутки шутишь.

— Так значит — все время одно и то же?

— Холера! Это музыкальный центр! Откуда ты взялся? С пальмы слез? Никогда не видел сиди-плеер?

Вольфганг смотрел на звучащую шкатулку и чистил передними зубами отросший ноготь на большом пальце. Украдкой перевел взгляд на Петра.

— Видел, разумеется, — торжественно объявил он и приподнял уголки рта. — Вчера только.

Напряженное выражение Петра разгладилось, он легонько пнул Вольфганга в бок.

— Глупый! Я думал, ты из дурдома.

Вольфганг проглотил это замечание. Что такое

дурдом, он легко мог себе представить.

— Ты тоже немало меня перепугал — я было подумал, что это играешь ты. Ведь ты скрипач!

— Да, але не такой. Моцарта я так никогда не сыграю, — он печально вздохнул, — не любит он меня, Моцарт.

— Что ты! Разумеется, любит… — Вольфганг осекся. Нет. Эта пиеса в самом деле требовала навыков, которых у Петра никогда не будет. — Твой друг Шитковский тебя больше любит, верно?

— Чайковский? Да, болван ты. Але мне час идти, послухай сиди, — он снял с полки еще один ящичек и раскрыл его.

Вольфганг с любопытством заглянул Петру через плечо. Там лежал серебряный кружок, такой же, как те штучки, из-за которых распалялся Йост. В самом деле, должно быть, это ценная вещь. Петр нажал несколько кнопок на черной шкатулке, и у нее сама собой отскочила крышка, почти как у той коробочки, которую он однажды подарил Карлу: из нее, стоило нажать кнопку, выскакивал пестрый шут. В механизмусе уже лежал другой волшебный кружок, Петр вынул его и сунул Вольфгангу в руки.

— Положи обратно в коробочку, ладно? — он кивнул в сторону постели Вольфганга, на которой еще лежал стеклянный ящичек. Вольфганг кивнул, однако не пошевелился, а продолжал зачарованно смотреть на кружок у себя в руках.

— Любопытно, сколько раз можно прослушать такую вещь, как ты полагаешь?

— Сколько хцешь, пока из ушей не полезет, — в его интонации смешались веселое удивление и раздражение. Потом он поместил в механизмус второй кружок, прижал крышку и снова включил какую-то кнопку.

Но не успела еще зазвучать музыка, как Петр вскочил на ноги.

— Иду играть на Грабенштрассе. Ты лежишь тут, все спокойно, я приду вечером.

Когда дверь за Петром захлопнулась, Вольфганг еще долго сидел на полу, погруженный в себя, рассматривал серебряный кружок, призрачные звуки концерта для скрипки наполняли комнату, а он старался привести в порядок атакующие его мысли. Он вертел блестящий предмет в руках, проводил пальцем по краю. Как в него попадала музыка и как она из него выходила? Сколько всего было такт волшебных кружков, в квартире Энно на полу валялось десятка два, не меньше. А здесь, в квартире музыканта? Вольфганг привстал, на коленях подошел к полке, сгреб с нее все стеклянные коробочки и разложил на полу. И все это музыка! Можно слушать, когда угодно и сколько угодно раз! Дыхание участилось, он хватал один футляр за другим, читал знакомые имена — Гендель, Бах, Корелли, а когда нашел коробочку с портретом Йозефа Гайдна, прижал ее к груди. Но других он искал напрасно: Кожелух, фон Бееке, Умлауф. А уж Клементи, этот шарлатан итальянец! Он расплылся в злорадной ухмылке. Да, существовала причина, по которой одни могли противостоять времени, а другие нет. Он так и знал. Дураки, подлизы придворные! Потом он прочел названия остальных ящичков, фамилии, сплошь ему незнакомые. В конце концов он сложил их в две кучки, слева — знакомые музыканты, справа — куча куда больше первой, это был новый, чуждый ему мир. Он нашел и такие, на которых композитором был указан «Вольфганг Амадеус Моцарт». Амадеус! Вольфганг поморщился. Еще на соборной площади он думал, что это шутка. Возможно ли, чтобы забыли, как пишется его имя, ведь прошло столько лет? Он все-таки долго еще держал в руках эту коробочку, надпись расплывалась перед глазами, он провел кончиками пальцев по гладкой крышке. Своим кружкам он великодушно отвел отдельную стопку и изучал названия произведений, ничего ему не говорившие; удивленно поднимал брови, читая Концерт «Юный друг», Соната «Охота», Симфония «Юпитер», он совершенно не припоминал подобных композиций. По какой-то причине их все снабдили номерами, перед которыми стояли буквы KV[16], очевидно, кто-то потрудился их рассортировать. Ну и ералаш они устроили! KV? Не Констанца ли постаралась? Господи ты боже мой. Вольфганг рассмеялся вслух и окинул взглядом три башенки на книжной полке. Он прослушает их все, до единого, прямо сейчас. Механизмус, наверное, можно освоить; в конце концов, Петр просто нажал на несколько кнопок.

Он не глядя выбрал коробочку из стопки незнакомых, нажал на какую-то клавишу. Тихо поскрежетав, музыка смолкла, и больше ничего не произошло. Только когда он испробовал еще две кнопки, крышка отскочила и показался кружок, который Вольфганг тут же поменял на другой. Но заставить его звучать не получалось, поэтому он вынул его и рассмотрел. Может быть, он был сломан? Или — он не угадал кнопку. Он пригляделся: клавиша бесспорна, на ней было написано play, значит, это была кнопка для игры. Наконец со следующим кружком у него получилось. Он зачарованно вслушался: какой звук! Лучше, чем самый великолепный оркестр, который он когда-либо слышал. Без единого инструмента! Холодное, дьявольское совершенство. Он подозрительно посмотрел на сверкающие круги. Им удавалось то, что он все эти годы тщетно требовал от своих музыкантов. Как безумный, выдирал он серебряные круги из коробок один за другим, а испробовав несколько кнопок, нашел еще, как можно в любой момент остановить музыку и перейти к новой пьесе, какой угодно — в начале или в конце, и так сколько угодно раз. Он восторженно качал головой, гладил блестящие штучки, внимательнее разглядывал коробочки и надписи. В некоторые были вложены целые брошюры, содержавшие сведения о сочинителе и произведении и написанные бедным, корявым языком.

Попадались и весьма недурные вещи, особенно ему понравился нежный, лирический квинтет некоего Франца Шуберта, в котором, на его удивление, был задействован контрабас! Как оригинально! Если сей Шуберт еще не отправился к праотцам, нужно послать к нему нарочного, устроить встречу. Он скользнул взглядом по годам жизни, и радостная перспектива тут же рассеялась. Бедный малый скончался, будучи моложе его самого… Он разочарованно отложил коробку в сторону.

Петр, похоже, особенно ценил человека по имени Фредерик Шопен, ему было посвящено целых пять кружков. Гармония у него была весьма содержательная, но в нее нужно было вникать и, как он считал, кое-что в ней подправить. Теряя терпение, он слушал его фортепианный концерт ми-минор и изучал небольшую квартиру Петра, пощупал материал его платья в стенном шкафу, рассмотрел композицию из двух портретов под стеклом, поражавших своей естественностью. На одном было двое детей, на другом он узнал Петра рядом с блондинкой властного вида; взгляд его был какой-то потерянный. Вольфганг раздраженно вернулся к аппарату и включил следующий номер. Боже ты мой, вступление на сто пятьдесят тактов! Как может композитор быть таким обстоятельным?

— Господин Шопен, увы, проигра-а-ал, — пропел Вольфганг, — а был бы поле-е-гче, меня бы догна-ал. — Нет, конечно, для фортепиано этот Шопен писать умел, но оркестровки — это убожество.

Жесткие, шершавые звуки некоего господина ван Бетховена он впитывал с жутким чувством. Кажется, он как-то раз уже слышал это имя? Судя по музыке, он был весьма эгоистичный тип, который плевал на условности и совершенно не считался с публикой. В душе поднялась отвратительно стойкая горечь, и он понял, что это зависть.

— Кто, черт подери, тебе за это платил? — выкрикнул он и поменял скорее кружок.

В восторге от причудливого болтливого речитатива некоего Россини он подлил себе кофе и стал рассматривать кофейник. Как Петру удавалось готовить кофе без очага и огня? Раздумывая, он опять примостился на пол, перебирая коробочки, слушал все новые и новые пьесы, запоминал их названия. Все это было вполне сносно, местами даже смело, но спустя двести лет он ожидал большего. Кроме Шуберта, никто и близко к нему не стоял. Неудивительно, что его снова призвали на службу!

Он вздохнул, выпрямил ноги и прислонился к стене, но тут же отпрянул и испуганно обернулся. Спине было чертовски горячо, очевидно, он уселся у печки. Он осторожно принюхался к белому ящику под окном, но запаха огня или дыма не было; он отодвинулся. Экипажи без лошадей, печи без огня, музыка без инструментов и кофе без очага! От каких еще необходимых связей избавились люди? Почему, если на то пошло, ему не дали в услужение духа, который помог бы ему во всем разобраться?

Но функции организма, похоже, все еще подчинялись железным законам, пора было помочиться. В этот раз горшка нигде не было видно, ни у Петра под кроватью, ни в настенном шкафу, ни под окном. Придется спускаться вниз и искать уборную. Но стоило ему встать, как ногу пронзила острая боль. Не долго думая, он придвинул стул к подоконнику, влез на него и пописал в окно. Надевая штаны, он услыхал визгливые крики и обнаружил толстуху, которая размахивала кулаком, высунувшись из окна напротив. Голос у нее карабкался все выше и выше и складывался в его голове в чудесно комичную арию. Она, очевидно, ругалась с Господом Богом, потому что никто ей не отвечал. Он торопливо закрыл окно, схватил остатки нотной бумаги и погрузился в запись мелодии, из озорства надписав заглавие — «Неслыханная баба».

Пока существует музыка, он готов осваиваться в любом мире.

— Холера! — Голос Петра отвлек Вольфганга от мелодии. — Все диски мне перепутал!

Вольфганг смущенно оторвался от работы и заметил Петра, который на коленях перебирал разложенные круги, коробочки и брошюры. Ну конечно, диски. Вольфганг просиял. Йост тоже их так называл, теперь он вспомнил.

— Я их рассортировал и…

— Рассортировал? — Петр смотрел на него в недоумении. — Все мне вперемешку!

— Гляди, — объяснял Вольфганг, приподнялся и показал на левую половину хаоса, — все эти были до Моцарта. А иные, — он сделал выразительное движение вправо, — после него. А Моцарт весь лежит там, — воскликнул он, пританцовывая среди дисков под звуки только что записанной мелодии. — Нет-нет-нет-нет, он не лежит, стоит, бежит и бродит, хромает и стенает, моргает и ругает! — Смеясь, он хлопнул себя по ляжкам, тут же с перекошенным от боли лицом схватился за ступню и дальше запрыгал на одной ноге. — Ох уж этот мне Моцарт, старина Моцарт, Трацом…

Петр улыбался, качая головой, потом протянул ему еще два диска.

— Если так обожаешь Моцарта, клади туда тоже и эти два.

Вольфганг, смеясь, бросился на кресло и глянул на коробочки. Несказанный ужас объял его.

— Нет! Он не дописал! Кто же это закончил? — хрипло вскрикнул он.

— Что, «Реквием»? — безучастно переспросил Петр, — Зюсмайер, ученик Моцарта, а ты не знал?

— Как, этот чурбан? Я должен его послушать, сию минуту! — Вольфганг торопливым жестом открыл коробочку, резко выдернул диск, так что отломалось крепление в центре.

— Э! — Петр отобрал у него кружок. — Поломаешь мне плеер, капут. — Скрипач бережно уложил диск.

С первым звуком у Вольфганга перехватило дыхание, душа похолодела, словно в ней выпал снег. Ни один альтовый кларнет не мог звучать печальнее. Он сжал губы. Разве он не хотел написать самую грустную музыку в мире? Разве каждый из этих звуков не отболел внутри него сотни раз? Но услышать их наяву, вот так, — совсем другое дело.

Прежде чем вступил хор, он стряхнул слезы, вытер глаза рукавом.

— Нет, дальше, — сердито приказал он Петру, — это все мне изрядно знакомо. Перейдем к La…! — Нет. Нет, только не Lacrimosa, он не хотел этого слышать, не хотел. — К Sanctus! Что он сделал из Sanctus?

Петр глянул на коробочку, потом послушно нажал несколько кнопок.

Вольфганг тут же затих, прислушался, почувствовал, что каждый удар литавр отдается у него в животе.

— Боже в небе, это просто глупейшее бурчание, вот что это такое! Жу-жу-жу-ж-ж-жание и ничего больше! Это же не музыка, это безмозглая навозная муха бьется о стекло. Вместо того чтобы писать ноты, собрал навоз и мазнул по странице. Баран он, вот кто! — Вольфганг встал на колени перед аппаратом, рядом с Петром. — Нет! — воскликнул он. — Нельзя же так насиловать мелодию. Послушай, как он ее обрывает и впихивает туда тему, музыку не чувствует ни на йоту, болван, идиот, бегемот, бездарность!

Петр ткнул его в бок.

— Чего ты раскричался, ты что, умеешь лучше Моцарта?

— Но это же я… это не Моцарт! — напал на него Вольфганг. — Это же подлиза Зюсмайер, это он напортачил, послушай еще его мазню… вот, вот, слышишь? Боже, уши заложило от скуки! Проклятье. Надо что-то делать, надо изменить это!

— Совсем спятил. — У Петра было такое выражение лица, как будто он съел мыло.

— Да ведь уже все написано! — Вольфганг потряс кулаком в воздухе. — Если бы я только не забыл у них ноты, из-за этого подлеца Йоста! Теперь все придется часами выписывать заново, — он встал, заковылял по комнате взад и вперед. Неудивительно, что его вернули на этот свет! Не мог же Всевышний оставить в его наследстве такой искалеченный клок.

— Ладно, Вольфганг Мустерман, спятил, но можешь опять ходить. Сегодня у нас ангажемент. Штаны я тебе дам, — скрипач поморщил нос, — але первым делом должен ходить под душ.

С этими словами Петр вручил ему толстое, мягкое полотно и выставил его на лестницу.

— Ванная там, в конце коридора.

Ванная! Вольфганг уважительно кивнул, не ожидая такого царского заведения в жилище трактирного скрипача. Он открыл узкую дверцу, на которую показал Петр, и заглянул в темное помещение. Без свечи вряд ли удастся здесь разобраться, так что он поплелся обратно.

— Надо следить свои деньги! — в дверях стоял скрипач, протягивающий ему мятый бурый листок.

— Мои деньги?

— Да, гонорар со вчера.

Вольфганг схватил бумагу, разгладил ее и рассмотрел мелкий рисунок. Банковский листок! Он повернул его, увидел пятерку и ноль. — Это гульдены или талеры?

— У тебя, наверно, бардзо много денег, что можешь делать над ними глупые шутки.

— Да нет, я… просто никогда прежде не держал в руках таких бумаг. А это много?

Петр нахмурился, но Вольфгангу показалось, что он разглядел во взгляде участие.

— Не имел никогда пятьдесят евро? Тогда следи их получше. Ты в ванной закончил?

— Ах нет, всего лишь оттого, что там полный мрак, и я не могу разобраться. Так что, если позволишь, я попрошу у тебя свечу.

Петр протиснулся мимо Вольфганга.

— Выключатель снаружи, — он показал на скромный кружочек, прилаженный возле двери, стукнул по нему рукой, и в маленькой комнате тут же стало светло как днем. Вольфганг стоял как вкопанный и таращился на светящийся шар на стене.

— Как ты это проделал?

— Что, свет? Выключателем, вот, а как ты думал?

Поляк кивнул в сторону кружочка и оставил Вольфганга в недоумении.

Вольфганг протянул руку к этому украшению, маленькому кружочку с четырехугольником посредине. Наконец, он тоже стукнул по нему, как это делал Петр. Тут же стало темно. Светло. Темно. Светло. Он ощупал выключатель. Темно. Светло. Темно. Снова и снова, пока ему не надоело. Очарованный, Вольфганг вошел в маленькую комнату. На стене была приделана белая блестящая лохань для умывания, слева в нише стоял табурет с черным сиденьем, справа висела занавесь, за ней, впрочем, было не окно, а плоская ванночка на полу, в которой, конечно, нельзя было сидеть, очевидно, она была только для ног. Однако воду забыли, Вольфганг не нашел и ведра, с которым можно было бы за ней сходить. Так что он в очередной раз вернулся к Петру.

— Там нет воды. Если позволишь, я попросил бы ведро, а если…

— Что, опять? — Петр застонал. — На той неделе уж было сломано! — Он быстрым шагом направился в ванную и покрутил одну из бомбошек, приделанных над умывальной лоханью. Из серебряной трубочки тут же потекла вода.

— Опять работает, — объявил он и ушел.

Вольфганг, как прикованный, смотрел на весело журчащую воду, сунул в струю сперва один палец, затем второй, наконец все. Вода была теплая, постепенно она нагревалась, пока он не отдернул руки, чтобы не обжечься. Прямо как на ведьмовской кухне. Он попробовал покрутить шарик, заметил, что вода текла сильнее или слабее, в зависимости от того, в какую сторону крутить. Воистину изысканный насос. Там была и вторая бомбошка, может быть, она была сделана для туалетной воды. Он осторожно сдвинул ее с места, из трубки закапало. Вольфганг поднес указательный палец и понюхал, но разочарованно убедился, что это тоже была простая вода, правда, холодная, что весьма облегчало мытье.

Какой необычайно удобной стала жизнь — не нужно зажигать свечей, чтобы видеть по вечерам, нет нужды ни таскать воду, ни даже греть ее. Мир полон чудес. Он глубоко вздохнул, потом замер. И никто не должен водить по скрипке смычком, чтобы вышла музыка.

Он задумчиво рассматривал темно-желтый инструмент, который Петр вручил ему вместе с полотенцем. Поднес его к носу, обнюхал, взял в зубы, подул в него, но предмет звуков не издавал.

Исследовав его более тщательно, он заметил два крошечных клинка с одной стороны и с облегчением принялся скоблить бороду. С губы тонким ручейком потекла кровь.

В дверь просунул голову Петр.

— Не помешаю? — он показал в угол комнаты, где стоял табурет.

— Что ты, напротив, я привык беседовать, пока занимаюсь туалетом. Итак, скажи-ка, что это за место, в котором мы нынче будем играть?

— Итальянский ресторанчик, но не тот, который вчера. Хозяин лучше, всегда хорошая пицца перед работой. Пену почему не берешь? Уже порезался.

Вольфганг поднял взгляд на скрипача. Но тот повернулся к нему спиной и откинул сиденье табурета. Только теперь Вольфганг понял, что на самом деле это был гигантский ночной горшок, перед которым Петр встал и теперь с журчанием мочился. До чего же удобно! Следом с воркующим звуком потекла вода.

— Merveilleux![17] А испражняться туда можно?

Петр измученно посмотрел на него.

— Пшепрашам тя, кончай ерунду. Торопись, а то запозднимся, — выходя, он пробурчал что-то еще непонятное и закрыл дверь.

Вольфганг со вздохом опустился на огромный горшок.