Сохара остановил машину во дворе. Окно в гостиной еще не было зашторено, и он тут же увидел, что в комнате горит свет и мерцает экран телевизора. Хасимото сидела в кресле и смотрела документальный фильм о медузах. Сохара взял телефон и послал жене короткое сообщение: «Я у Хасимото. Напомнишь Судзуки забрать ее вечером и отвезти на праздник? Быстро все здесь проверю, помогу ей одеться и домой. До скорого!»

Двумя годами ранее жители приняли коллективное решение обратиться в министерство с просьбой о финансировании установки солнечных панелей и переходе некоторых домов на электропитание. Их предложение было одобрено еще и потому, что на острове отсутствовала пожарная станция. В случае пожара огонь стремительно охватил бы весь остров, покрытый густыми лесами и подверженный сильным ветрам. Среди домов, выбранных для установки солнечных панелей, был и дом Хасимото, так как из-за ухудшения здоровья у нее могли случиться неприятности на кухне. Хотя удивительным образом в памяти Хасимото почти полностью сохранилась та область, которая отвечала за практические дела. Туман окутывал ее эмоциональную память, где мы годами накапливаем ненужный груз и лишь в конце осознаем, что этот груз и был нашей жизнью. Сохара вызвался участвовать в обходе, организованном местными жителями, чтобы убедиться, что в домах людей, страдающих деменцией, все в порядке.

– Можно войти? – громко спросил он и крикнул: – Хасимото-сан? Это Сохара! На острове мало кто запирал двери, а дверь Хасимото всегда была открыта ради ее же безопасности.

– Хасимото-сан? – повторил он и заглянул в гостиную.

Женщина оторвала взгляд от телевизора и посмотрела на Сохару.

– Сегодня Новый год, Хасимото-сан! Мы пойдем на костер дзикува! Будем петь песни и есть вкусную еду! Вот увидите, будет замечательный праздник…

– Да, – сказала женщина, безучастно кивнув головой. – Да, пойдемте.

Она встала и выключила телевизор.

– Вы хотели надеть что-то особенное, не так ли? Кажется, вы приготовили кимоно. Госпожа Судзуки говорила, что оно лежит на кровати. Вы вместе выбрали его пару дней назад. Давайте посмотрим?

В течение последних нескольких лет он помогал ей раздеваться и одеваться сотни раз. Хасимото разрешала это только ему, Йоко, госпоже Судзуки и дочери Канды. Всех остальных она почему-то стеснялась.

С самого начала болезни, чтобы восстановить пробелы в памяти, Хасимото писала записки и беспорядочно расклеивала их на кухне и во всех остальных комнатах дома. Эти записки были словно подсказками, указывающими путь к скрытому сокровищу – узнать о том, кто она есть. Госпожа Судзуки первой обратила внимание на тревожные симптомы и посоветовалась с Сохарой, затем решила обратиться к доктору Такеути и, наконец, ко всем остальным.

Весь ее дом был усеян записками. Слова кружились и опускались между складками на кресле, прилипали к голове статуэтки, держателю для туалетной бумаги в ванной комнате. Стоило ей что-то вспомнить, как она тут же это записывала на бумажку и приклеивала ее. Поэтому в кармане у нее всегда были блокнот и ручка. Особенно Сохару (и всех остальных) удивляло то, что записки Хасимото не имели никакого отношения к работе технических устройств, паролям от компьютера или перечню лекарств, которые следует принимать. Рядом с утверждением: «Мне было шестнадцать лет, я была красивой», – находилась фраза: «Молоко начало нравиться мне только после сорока лет», – а также: «Сливы следует собирать до того, как они полностью созреют», «Я занималась любовью под ветками камелии» или «Однажды я нашла в трусиках мертвое насекомое». Некоторые воспоминания вспыхивали яркими огнями, другие раскатывались, словно стеклянные шарики. От одних она долго смеялась, другие заставляли ее молчать целыми днями.

В первое время Сохара пытался помочь ей, приводя в порядок записки: он исправлял размытые или выцветшие надписи, заменял скотч, на котором держались листочки. Он чувствовал, что таким образом заботится о Хасимото. Но со временем понял, что некоторые записки пробуждали у Хасимото болезненные воспоминания, и теперь, утратив ясность рассудка, она была не в силах справиться с ними. Особенно это касалось записок со словом «дочка». В такие дни Сохара и остальные жители острова, по очереди заботившиеся о Хасимото, замечали, что она становится нелюдимой, мрачной и растерянной. Они видели ее застывшей перед запиской или сидящей на полу с листком в руках.

Сохара никогда не пытался раскрыть тайну, связанную с дочерью Хасимото, но он был убежден, что госпожа Судзуки и, возможно, его мама всегда знали об этой истории. Сохара лишь понимал, что оптимизм Хасимото был не врожденным качеством, а осознанным выбором в пользу счастья. Он убедился в этом, когда увидел в глубине шкафа целые стопки исписанных тетрадей. Это были дневники Хасимото, где она на протяжении многих лет записывала только лучшие моменты каждого прожитого дня. «О плохом и так все знают», – написала она.

Тогда Сохара решил расклеить по стенам, на холодильнике, на дверях и окнах новые записки. Он открывал тетради наугад и крупным, ясным почерком выписывал оттуда радостные воспоминания, которые Хасимото сама решила сохранить в дневнике, когда ей было тридцать, пятьдесят или семьдесят лет.

Со временем Сохара усовершенствовал эту операцию. Он заметил, что записки мгновенно влияют на настроение Хасимото, и стал подбирать более точные, конкретные слова. Вместо «Сегодня я счастлива» женщине больше нравилось «Вечером в шесть часов я особенно рада»; вместо «Я люблю розы» – «По весне мои розы благоухают в гостиной и на кухне».

Сохара помог Хасимото надеть праздничное кимоно и вспомнил, что она сама учила его одевать маленькую Току, для которой была как родная бабушка. Внезапно его взгляд упал на записки, висящие на зеркале. «Мне нравилось кататься на качелях, когда мама подталкивала меня со спины». «Я очень, очень счастлива, что провела два года с дочкой».