Сохара не получал вознаграждения за каждую выполненную работу. На острове ему назначили оклад, а еще время от времени выдавали небольшую премию. Она зависела от бюджета острова по итогам годового объема продаж камелиевого масла, его экспорта, от курса доллара к иене и дохода от туризма. Сумма вознаграждения рассчитывалась с учетом самообложения, введенного во время экономического кризиса около сорока лет назад, когда Сохара вернулся на остров.

Зарплаты постоянно не хватало. Сохара экономил, как мог, и делал это настолько умело, что ему удавалось оплачивать материалы для дополнительных работ из собственного кармана. Он охотно тратил свои средства на то, чтобы каждый житель острова мог вести достойную жизнь и чтобы на острове не появлялись заброшенные дома-призраки из-за высокой стоимости их содержания. Почти все деньги, заработанные Сохарой в Токио, быстро разошлись, когда он решил остаться на острове. Крыши домов прогнили и покрылись ржавчиной, заборы покосились, а разбитые фонари после заката погружали деревню во тьму.

В те годы люди стали селиться рядом друг с другом в соседних домах. Даже те, кто предпочитал уединение, в конце концов решили присоединиться к остальным, потому что тишина становилась невыносимой, и море довлело над ними. В результате населенная площадь острова значительно уменьшилась. За десять лет, в течение которых Сохара возмужал, множество домов осиротело. В них жили лишь воспоминания о прошлом, а наследники прежних хозяев не приезжали, чтобы предъявить права на землю. Их, наоборот, приходилось отыскивать, чтобы уберечь дома от полного разрушения под натиском бурь и зимних ветров. Лишь с ростом туризма жизнь на острове немного наладилась.

Однажды отец одноклассника Сохары заметил, что приезжим очень нравятся дельфины. Тогда он решил устроить экскурсию, во время которой можно было поплавать с этими удивительными созданиями. Вскоре к этой экскурсии добавили фестиваль камелий, проходивший с января по март, и воркшоп по производству знаменитого камелиевого масла. На восточном склоне острова открыли небольшой искусственный пляж, где семьи могли наслаждаться отдыхом у моря. Правительство выделило деньги для прибытия учащихся с материка. С июня по сентябрь гости имели возможность совершать прогулки по тропам в сопровождении гида, восхищаться великолепием пятнистых лилий и наблюдать за полетом полосатых стрижей.

Летом в гостинице «Дикие лилии» кипела жизнь. Полностью отремонтировали несколько заброшенных домов, и теперь в них могли жить не только рабочие, чинившие на острове дороги, электросети, интернет-коммуникации или канализационные системы, но и туристы.

В конце концов весь остров превратился в подобие корабля: он подчиняется прихотям течений, то вздымаясь на волнах, то мирно скользя по морской глади, преодолевая наплывы туристов или периоды затишья. Жизнь островитян тоже стала напоминать качку: сезоны процветания сменялись сезонами нужды и лишений.

Сохара, как и остальные жители острова, привык к этому. Он никогда особо не беспокоился о деньгах. Но, обзаведясь семьей, после женитьбы на Йоко и рождения Токи Сохара начал откладывать деньги в «загашник», чтобы оградить родных от возможных опасностей. Он испытывал ответственность за жену и дочку, и будущее стало в представлении Сохары гораздо более туманным. Он представлял себе, сколько желаний может возникнуть у дочери, какие у нее появятся увлечения, когда она подрастет, какие детские мечты захочет осуществить! В «загашник» Сохара каждый месяц откладывал небольшую сумму и, следуя присущей ему осторожности, решил дождаться, пока Тока подрастет, прежде чем воспользоваться этими сбережениями. Семья жила очень скромно, но каким-то чудом им удавалось каждый месяц сводить концы с концами.

И вот теперь, после тридцати лет лишений, Сохара накопил сумму, которая хотя и не была огромной, все же позволяла оплачивать четырехлетний курс обучения дочери в университете. Подработка Токи в администрации отеля покроет часть расходов на ее пребывание в Италии. Сохара очень гордился собой: он, простой человек, сумел отправить дочь учиться в университет! Девушка с острова получит образование в Италии!

«Не видно ни зги», – приговаривали на острове, и в этой присказке звучала особая музыка. Старики повторяли: «Инасеганай», – и приезжим казалось, будто местные говорят медленно, нараспев. Действительно, местный диалект отличался неспешностью. Шли годы, эпохи сменяли друг друга – за это время трижды менялись их названия (Сёва, Хэйсэй, Рэйва). В медлительности, с которой разговаривали старики, чувствовалось течение времени. В середине прошлого века на остров приехал ученый-лингвист. Его внимание привлекли не только заросли камелий и поля зеленых и оранжевых лилий, но и местные говоры. Он сказал, что слова островитян были такими же невозмутимыми и спокойными, как эти цветы. Одним из таких словечек было инасеганай.

Старик Ямада Рюносукэ, дядя того самого Ямады Такуми, который написал письмо Сохаре, произносил эту фразу с особой грустью и прямотой. Он родился на большой земле девяносто восемь лет назад. Во время войны мать перевезла его на остров вместе с младшим братом. Мальчик вырос, влюбился и нашел свое призвание, став директором первого местного театра. Кроме того, он привозил книги по заказу местных жителей. Его книжная лавка вскоре стала популярным местом дневных встреч наравне с кафе Такахаси, где люди собирались по вечерам, чтобы пообщаться и отдохнуть. Судьба шла своим чередом: рождались дети, внуки, которые, в свою очередь, влюблялись и искали свое место в жизни. С годами все разъехались кто куда, образовав своего рода диаспору. И вот уже рядом не осталось никого, кроме его собственной тени. «Не видно ни зги, – вторил он, как заклинание. – Инасеганай».

Сохара встретил Рюносукэ, спускаясь с горы, когда солнце уже стояло высоко в небе. Дом старика стоял у самого леса, возвышаясь над деревней. Рюносукэ был единственным в своей семье, кому удалось избежать страсти к спиртному и азартным играм. Возможно, сильный инстинкт самосохранения и любовь к книгам помогли ему выжить. Сохара знал, что книги обладают магической силой, способной укрепить человека. Со временем Рюносукэ научился пропускать мимо ушей требования брата и племянника. Младший брат ушел из жизни слишком рано, за ним последовала и невестка. Семья распалась, а Рюносукэ все продолжал жить. Но даже если ему каким-то образом удалось открыть секрет долголетия, передать его было некому. Жена скончалась несколькими месяцами ранее, а прямые наследники – дети и внуки – словно тени, рассеялись по Японии, Южной Корее и Соединенным Штатам. Завидев Сохару, старик поднял руку в знак приветствия.

– Холодно сегодня!

– Да уж!

– Вечером увидимся у костра дзикува?

– Да, за мной заедут на машине. Я собираюсь поспать после обеда, чтобы вечером быть в хорошей форме. Сохара, ты будешь играть на барабанах?

Старик Ямада ни слова не сказал о письме, а Сохара и предположить не мог, что новость разнесется по острову с такой скоростью. На самом деле старик был одним из немногих, кто еще не знал о случившемся. При этом он был единственным, кто мог бы испытать угрызения совести из-за всей этой истории. Ведь он прожил спокойную жизнь только благодаря тому, что в свое время сумел воздвигнуть высокую стену отчуждения между собой и семьей брата. «Гнилое яблоко, как и его отец, – пробормотал бы он со свойственной ему невозмутимостью. – Можно только держаться подальше от него и таких, как он».

Сохара поклонился старику и зашагал к дому госпожи Сато. В то утро он был так взволнован, что забыл дома телефон и записную книжку. Но Сохара отлично помнил список дел на предстоящий день, включая те, что были записаны на тайных страницах невысказанных желаний. Желание госпожи Сато, которая не ждала Сохару, но нуждалась в его помощи, он тоже помнил.

Он обернулся и провожал взглядом дядю Ямады, пока тот не скрылся за стеной соседнего дома. Старик стоял у порога, устремив взор в пустоту, и из его уст лилась знакомая песня: «Не видно ни зги». Инасеганай.