За последние двое суток с 12 по 14 августа я много чего сделала.

Ночевала в старинном отеле, сбежавшем из голливудских фильмов начала прошлого века. Ночевала на каменных плитах центральной площади Антигуа возле католического собора, рядом с гватемальскими бездомными. Обменивала у них свой чемодан на бутылку воды – теперь у меня есть вода, а у восьмимесячного младенца есть кроватка.

Смотрела, как закат малиновым вареньем сползает по плечам вулкана. Через десять часов смотрела, как рассвет раздёргивает тюль тумана всё над тем же вулканом. Заряжала телефон от уличного холодильника с мороженым. С трёх до шести часов утра ругалась на испанском с транспортной компанией и доругалась до скидки. В седьмом часу утра шокировала сотрудника уже не голливудского, а хипстерского отеля желанием снять номер на день и спать в нём прямо сейчас.

В общем, поделала всё, кроме запланированного отъезда в Никарагуа. Водитель просто забыл посмотреть в транспортный лист и увёз мой шаттл без меня.

Так что мой план на сегодняшнее 15 августа – спать днём. А ночью снова пытаться уехать уже на следующем шаттле.

За двадцать четыре часа проехала насквозь через четыре страны, прошла три границы и бессчётное количество панических атак.

Наша девятиместная маршрутка с гордым названием шаттл и прозрачным пакетом вместо фары неслась сквозь дождь и солнце попеременно. Я радовалась возможности иногда класть голову на чужие зачехлённые сёрфы и дремать.

На границе Гондураса авария перекрыла шоссе, пришлось мчать по гондурасским просёлочным дорогам без единого фонаря. Наша единственная фара выхватывала из темноты плёночные домики, привязанные к пальмам. Закат алыми и лимонными лампочками гас в белёсых цветах цитрусовых деревьев.

На границе с Никарагуа допрашивали русских и мексиканцев. В нашей маршрутке я была единственной русской. В соседней – единственный мексиканец. Водители, услышав наши национальности, в ужасе схватились за головы. Нас двоих ненавидели все наши попутчики, измотанные тяжёлой дорогой, гневно перешёптывались между собой на английском, обсуждали наши страны.

Мы с мексиканцем сидели на облезлом поребрике, прижавшись спинами друг к другу. Ждали. Полушёпотом говорили-мечтали о том, что когда-нибудь мир непременно поймёт недопустимость любой дискриминации. За нами пришли и увели в разные стороны. А потом я больше часа уверяла троих офицеров, что не работаю ни на какое издательство, буду снимать в Никарагуа тропических птиц и портреты наших врачей. Не верили. Повторяли вопросы в разных комбинациях.

Меня отпустили даже позже мексиканца, с визой всего на один месяц вместо формально положенных мне трёх месяцев. Водитель раздражённо хлопнул дверью, и маршрутка снова бешено помчала меня в ночь, уже никарагуанскую.

Только на исходе пятого дня пути добралась до никарагуанской клиники. Ни врагу, ни другу, ни себе не пожелаю повторить. Хотя кого я обманываю. Забуду и повторю – это, ну, или другое что-то подобное. Но кое-что точно не забуду из этих пяти дней. Человеков.

Мексиканца Эдуардо на границе, который, прощаясь, пожал мне руку и сказал, что всё будет хорошо.

Администратора переполненного отеля в Леоне, который позволил поспать четыре часа на диване в холле и налить питьевой воды в бутылку.

Женщину на пустынной утренней улице Леона, которая развернулась в обратную сторону, проводила до остановки и запретила платить водителю больше положенных шести кордоб, строжайше запретила.

Мужчину на автостанции, который проводил в закрытый закуток к подпольному меняле денег и подождал, пока выйду в порядке.

Кубинца Орландо, администратора нашей клиники, который, встретив меня у автобуса, спросил – когда я ела в последний раз, и протянул своё яблоко.

Ещё вот это запомню.

То, что прямо сейчас я сижу в красном комбинезончике с чужого плеча и чужого сорок второго размера, который внезапно оказался моим, заменив мой привычный сорок четвёртый-сорок шестой. Сижу, смотрю на первый в моей жизни океан. Ловлю слабые волны рыбного запаха и ещё более слабые дуновения сальвадорского интернета, чтобы передать это всё тем, кого люблю.

В каждой новой стране первые дни тратишь на то, чтобы выучить новые привычки, новые правила именно этого места. Я уже давно усвоила, что в каждом месте не будет так, как в предыдущем. Даже если кажется, что они очень похожи, – точно не будет.

За первые дни в Никарагуа привыкла, что:

– интернет надо ловить на тропинке, между пёсьей какашкой и сухим папайевым листом, присев на корточки и подняв руку на тридцать пять градусов;

– из кровати перед сном нужно вытряхивать комаров, тараканов, скорпионов и во время сна закрываться сеточкой;

– стирать можно только с девяти утра до четырёх дня, иначе насосу не хватит солнечной энергии, и он не сможет качать воду;

– кошке Катушке становится грустно и голодно примерно в пять утра, поэтому она залезает на изгородь, орёт и шуршит хвостом в окно спальни, надо встать и дать ей еды;

– если положить в кофе две чайные ложки порошкового молока, то получается даже почти вкусно, а если положить три, то никуда не годится;

– пока едем последние десять километров до клиники, машина может четыре раза остановиться, чтобы упавшую ветку разрубить мачете и освободить путь;

– камеры нужно на ночь заворачивать в простыни и прятать в пластиковый ящик с крышкой, иначе аккумуляторы окислятся от влажности.

Привыкаю дальше. Уже сейчас понимаю, что до привыкания местных далеко. Пока ехали, рубили ветки и снова ехали, Орландо спросил водителя, дона Диего:

– Когда же сюда дорогу сделают, слышно что про это?

– Слышно. Никогда не сделают. Сюда же никому не надо, только нам.

И, помолчав, добавил:

– Мы привыкли, что про нас никто не знает. Мы тут есть, а никто не знает.

Первый никарагуанский портрет

Фанни. Ей четыре года. Или пять. Она не знает цифры, показывает на пальцах – то загнув один, то всю пятерню. Бабушка, с которой она пришла в клинику, – тоже не знает, показывает так же.

Пока врачи делают бабушке капельницу, мы с Фанни болтаем.

Больше всего на свете она любит бомбу (так она называет «Чупа Чупс»), своё красное платье в цветочек (потому что у неё нет других платьев) и когда волны утаскивают песок из-под ног и щекочут этим песком пальцы.

Ходили на берег, держась за руки, щекотались с океаном.

На обратном пути Фанни рассказала мне названия всех цветов вокруг клиники и вдоль дороги. Они все называются так – цветы. Было сложно возразить, и я просто согласилась.

Фанни сказала, что со мной гулять лучше всех, и протянула свою любимую обслюнявленную зелёную бомбу – лизнуть.

Навещали с врачом Марией беременную пациентку. Проверить анализы, справиться о самочувствии, напомнить не поднимать мешки с кукурузой.

На обратном пути крали острые перцы с куста. То есть сначала спросили у хозяев куста, потом уже крали. Хохотали над собой и своей перечной зависимостью. Заглядывали в огромные красные и розовые цветы размером с наши головы. Шугались бродячих собак, и Мария смешно пряталась за меня – она их боится смертельно. Пускали лодочки-листики в плавание по океану.

Можно было бы думать, что мы в тропическом отпуске. В отпуске, в котором Мария никогда не была за все те несколько лет, что училась на Кубе, а после выпуска работала в никарагуанском госпитале – такая высокая там загруженность.

Можно было бы думать…

Если бы справа под деревом, занавесившись простынками, не мылась из ведёрка шестнадцатилетняя девушка, которая сегодня утром в нашей клинике узнала о том, что через несколько месяцев станет матерью.

Если бы слева под лодкой не возился с сетями мужчина, который днём приходил на приём с высокой температурой и лихорадкой. Тот самый, которому Мария сказала лежать, принимать лекарства и не выходить на улицу несколько дней.

Если бы с дороги не посигналил мотоцикл и женщина, приводившая сегодня в клинику маленькую дочку, не окликнула нас:

– До́ктора, хотите рыбы? Ей лучше, спасибо.

Возвращались в клинику молча, изредка поглядывая то друг на друга, то на океан. Возвращались с мешком, в котором болтались подаренные четыре рыбины и пара крабов.

Семилетнего Элвина я отыскала в восемь утра на побережье. Он то рубил хворост отцовским мачете, то рисовал веточкой на мокром песке – попеременно.

Обрадовался, что я пришла. Сказал, что устал уже два часа подряд работать, и уселся на землю рядом со мной. Спросил, нет ли у меня воды. У меня с собой не было. Он поплевал на край своей футболки, потёр слюнявой тканью рот и щёки.

– Разговаривать надо с чистым ртом!

Три месяца назад он с сорокалетним отцом, тридцатилетней матерью, восьмилетним братом и пятилетней сестрой переехал сюда, в один из плёночных шалашей Ла Сальвии из Чинандеги – городка, расположенного примерно в двухстах километрах отсюда.

В Ла Сальвии нет коренного населения.

– Ты знаешь, почему вы уехали сюда? Что случилось?

– Не знаю. Я вообще ничего не знаю про эту жизнь. Знаю только, что мама плакала и не видела дорогу из-за слёз, поэтому мне пришлось вести её сюда за руку. Мы пешком шли несколько дней по разным дорогам. Не помню, сколько их было.

– А в школу здесь в деревне ты ходишь?

– Нет. Мама говорит, что дрова важнее, всё равно здесь у нас нет книг, чтобы их читать. А ещё говорит, что в этой школе детей не кормят, поэтому можно туда не ходить.

– Чем ты хочешь заниматься, когда вырастешь? Ну, в двадцать лет, например.

– Я хочу вырасти. Может, я и не доживу до двадцати лет, это ведь так долго.

Встал, поднял мачете, продолжил рубить на мелкие части выплюнутые океаном ветки и обломки древесных стволов. Попрощались. Крикнул мне вслед:

– Ты заходи ещё, пока я живу!

– Увидимся, Элвин.

Сидели с врачом Марией на берегу залива Фонсека.

Мне вспоминалось пастернаковское «Шестое августа по-старому. / Преображение Господне», потому что оно и было. Девятнадцатое августа, Преображение, мой четвёртый день в этой никарагуанской рыбацкой деревне.

Сидели, смотрели на отползающий от берега сливовый океан – к ночи. Всматривались в ребристые, поросшие зелёным лесом бока сальвадорского вулкана Кончагуа – прямо напротив нас, на другой стороне залива примостился. Рассматривали микроскопических океанских улиток, облепивших теневую сторону огромного камня прямо перед нами – такие хитрюги, знают, где от жары прятаться.

Сидели, не знаю точно сколько. Без часов и без телефонов пришли. Помню только, что за это время океанские волны из розоватых медленно стали сливовыми, а потом густо черничными.

Молчание нарушила Мария, поставив меня в тупик вопросом:

– Estas llena?

Я зависла. Привыкла слышать такой вопрос только за столом под конец обеда, ну, или после него. Когда кто-то внезапно умудрился очень уж налопаться фасолью с рисом. Что-то вроде русского «наелся».

Переспросила:

– Что?

– Ну, тебе достаточно? Пойдём в клинику, или ещё надо наполнить?

И тут я поняла. Точнее, вспомнила. Вспомнила дословное значение lleno – полный. Вот что она хотела узнать – наполнилась ли я. И не в смысле еды, мы ж не ели там, ну. В каком-то вот этом поэтическом смысле, как в тропаре преображенском поётся: «И якоже вмещаху ученицы Твои, славу Твою, Христе Боже, видеша». Разная у всех нас, человеков, ёмкость. Прислушалась к своей – впервые, кажется.

– Да, я наполнилась. Пойдём.

Шли в клинику, оставляя глубокие следы на мокром чёрном вулканическом песке. Океану не нравилось, пытался дотянуться и слизнуть, но сил хватало только шёпотом шипеть нам вслед.

По пути пообещала себе забрать отсюда столько, сколько внутри ёмкости хватит. Якоже вмещаху. Хорошее такое, листвой шуршит августовской. Тут нечем особо шуршать, разве только с океаном. Ну, в другой раз, сегодня уже не влезет.

Школа в Ла Сальвии, как и почти все здания здесь, – шалаш. Только шалаш побольше, с бетонным полом и кусочками ломаного шифера на крыше вперемешку с плёнкой.

Здесь могут учиться примерно сорок учеников, столько стульев я насчитала. По факту, на ежедневные уроки приходят от пятнадцати до двадцати ребят – те, кого на три часа родители отпускают с домашней или полевой работы.

Единственный учитель – дон Маккеин. Он приехал сюда около двух лет назад, чтобы учить здесь детей и взрослых. Получилось пока что учить только детей, взрослые не приходят на занятия, но он всё равно продолжает периодически приглашать.

– Я думаю, что если хочешь изменить что-то плохое в своей стране или в мире – надо об этом не разговаривать с друзьями, а брать и делать. Вот я и приехал делать.

Классов нет. Есть две группы – старшая и младшая. Они отличаются не возрастом, а знаниями. Те, кто умеет читать и считать, – это старшая группа. Их шестеро, всем от десяти до тринадцати лет. Те, кто пока не знает ни букв, ни цифр, – попадают в младшую группу. Их больше десятка, всем от шести и тоже до тринадцати лет.

Дон Маккеин переходит от одной группы к другой, даёт задания, потом проверяет.

Он учит только самому нужному. Один час – математике, самой бытовой: складывать, вычитать, умножать. Второй час – чтению, тоже бытовому: читать надписи на организациях, названия ближайших городов и стран, имена и фамилии. Третий час – гигиене, самой базовой, для мальчиков и девочек вместе: как мыть лицо и руки, как называются части тела, как поступать при встрече со змеёй и что делать при порезе.

Заглядываю в несколько потрёпанных тетрадок. Все пишут простыми карандашами, чтобы можно было стереть написанное ластиком и использовать тетрадь для следующих заданий.

Кто-то щиплет меня со спины. Оборачиваюсь. Девятилетняя Мерилин пытается развернуть складки на моей футболке и прочесть надпись. Спотыкается.

– Я дальше буквы не знаю. Что тут написано?

– Тут написано «voluntario».

– А волонтёрами бывают только гринго?

– Нет, волонтёрами бывают все, кто хочет помогать другим людям. Например, в нашей клинике сейчас работают врач из Никарагуа и администратор с Кубы.

– То есть я тоже смогу быть волонтёром?

– Сможешь. Только буквы выучи и подрасти.

На третий день знакомства вместе с Марией готовили ужин и между обсуждением салатных заправок задавали друг дружке откровенные вопросы. Она первая начала.

– А сколько лет ты замужем?

– В этом месяце семь лет исполнилось.

– И до сих пор нет детей? Так сильно не хотите?

– Ну, мы думаем усыновить… Вообще, если честно, я очень боюсь не детей, а самой беременности. Панически боюсь.

– О, понимаю, я тоже боюсь! Когда не можешь контролировать свой организм – страшно.

Кто бы знал, что тридцатипятилетняя врач-никарагуанка окажется первой женщиной, которая так глубоко поймёт меня в этом моём страхе.

Несколько минут молча срезали корочки с арбузных треугольников, думали каждая о своём. Настала моя очередь задавать вопрос:

– Ты поэтому не замужем? Потому что забеременеть боишься?

– Нет, не поэтому. Я хочу друга встретить, а не просто мужчину.

– В смысле, чтобы секса у вас с ним не было?

– Почему же. И секс, и дети – всё можно, я не против. Но мне важно, чтобы ему было смешно от того же, отчего и мне. Это в первую очередь.

За окном громыхнуло что-то металлическое, следом послышались скорые шуршащие шаги и девичий, а чуть позже и мальчишечий сдавленный хохот.

Мария улыбнулась в сторону окна и сказала:

– Слышишь? Кто-то уже встретил друга. Вот я встречу, тогда и замуж пойду.

Орландо каждый день после завтрака разговаривает по телефону с какой-то женщиной. Разговаривает громко, чётко, слышно по всей клинике:

– Как тебе спалось сегодня, любимая? Что у тебя было на завтрак? Чем планируешь заниматься, родная? Ты мне снишься, я скучаю по тебе, я очень люблю тебя…

Обычно мы с Марией стараемся во время этих его разговоров не заходить в кухню, слишком уж нежно и интимно звучат его слова. Не хочется мешать и быть третьими. Но слышать – слышим всё, громкость у Орландо не отключить, сложно не быть в курсе нежностей.

Точно так же, как сложно не заметить большую татуировку на его ребре. Он часто (читайте – всегда, за исключением торжественных моментов) ходит без футболки. Поэтому, даже не разглядывая его тело специально, всё равно невольно замечаешь эту каллиграфически вытатуированную надпись во всё левое ребро: «Каролина, ты мой самый большой подарок».

Как-то вечером я осмелилась и спросила Орландо:

– Эта твоя Каролина, она какая? Красивая?

Молча достал телефон, включил, показал фотографию на заставке. Улыбающаяся девчушка с огромными янтарными глазками, золотистыми длинными локонами и двумя белоснежными бантиками-заколками на макушке.

– Это моя дочка! Красивая получилась, правда? Не в меня потому что, в маму свою.

– А где она сейчас?

– Она с мамой живёт, на Кубе. Ей восемь, в прошлом году в школу пошла. Мы с её мамой развелись, но всё равно разговариваем, для дочки это важно. Она скучает по мне…

И, помолчав, добавляет:

– Я только из-за неё хочу съездить на Кубу. Возвращаться жить не хочу, там совсем нет хорошей работы. Но дочку очень хочу обнять. Она – лучшее, что со мной случалось.

Ушёл грустно смотреть в дождь и молчать. Скучает по дочке, хотя и до утра несколько часов осталось, всё равно скучает. Очень боится, что утром из-за ливня не будет мобильной связи и они не смогут созвониться.

После каждого продолжительного ливня мы с врачом открываем утром двери клиники и с замиранием ждём – сколько их будет у нас сегодня, этих простуженных детей.

Часть пациентов обычно уже сидит в очереди на специальных скамеечках под аккуратным деревянным навесом – полевым залом ожидания. Ожидают, когда мы начнём приём.

Высокая температура, головные боли, першение в горле, жидкий насморк – всё это, вместе с желанной свежестью, приносят затяжные дожди.

Первыми заболевают дети, особенно те, кому меньше десяти. Им хуже взрослых удаётся спать в гамаках, поэтому чаще всего они спят на земле, на какой-нибудь тряпочке. Обычно мокрой тряпочке. Из-за высокой влажности воздуха здесь мало какая вещь высыхает быстрее, чем за сутки. Ночных горшков не водится. Да и не приучены. Поэтому тряпочки для сна и одежда у малышей обычно сырые – не только от купания в океане, но и от справления ночной нужды в штанишки.

Сырость и холод всего за одну-две ночи справляются с маленьким слабым организмом. На следующий день после дождя вереница родителей несёт в клинику горячие канючащие комочки с затуманенными глазами и хлюпающими носами.

Врач отправляет меня греть две кастрюли с водой, а сама идёт за полотенцами – будем делать компрессы. После первого же отжатого в тазик полотенца вода становится чёрной, а горячее тельце оказывается в грязных разводах. Мария шутит, что хоть тут дети помоются. Родители смеются и облегчённо выдыхают, видя, как с каждым наложенным мокрым полотенцем успокаивается и начинает клевать носом их ребёнок.

Уносят его впервые за сутки крепко спящим. И пакетик с таблетками, чтобы долечить простуду уже дома. До следующего дождя.

Выехать за продуктами из Ла Сальвии – целая операция. Большое количество событий должно сложиться в аккуратную мозаику. Считайте сами.

Нужно, чтобы:

– за пару дней до поездки в окрестностях не было ливня или шторма;

– на момент выезда не было прилива или хотя бы он не вытекал на дорогу;

– у дона Чемы не сломалась машина и был бензин для неё;

– у дона Хоэля не заглох мотоцикл и было настроение на поездку;

– на дорогу упали только ветки, которые можно разрубить, а не целые деревья;

– и так далее.

Сложилось. Выходим из клиники в четыре утра, идём до машины, загружаемся. Мотор надтреснуто кашляет, начинаем нырять в черноту и выныривать в неё же. Фары светят так тускло, словно замотаны в пару одеял.

Кроме нас, троих волонтёров и водителя, в машине ещё один пассажир из деревни – тоже хочет выбраться в город с оказией. Болтает с водителем, рассказывает про своего родственника – пастуха, которого я совсем недавно снимала вместе с его коровьим стадом. Пару дней назад на стадо напал ягуар, хотел слопать корову, а попал на пастуха. Ягуару в целом было всё равно, кого лопать, но пастух не разделял его мнения.

Мужик достаёт телефон, начинает показывать водителю фотографии. Тот выпускает руль, наклоняется к экрану, щурится, рассматривает и ахает. Не выношу этого зрелища, отжимаю телефон у водителя под предлогом тоже посмотреть снимки. Тот снова берётся за руль, выравнивает машину до наклона в сорок пять градусов, а не в шестьдесят. Успокаиваюсь, смотрю в телефон. Голова пастуха с двумя глубокими рассечениями. Спина пастуха с пятью продольными рваными царапинами – от шеи до поясницы. Ягуар, распластанный на столе, с разинутой пастью и растёкшейся рядом лужицей крови. Пастух с третьего удара ножом смог его зарезать. Сам сейчас в госпитале лежит, успели отвезти.

За историями незаметно проползаем десять километров. Поселение Эль Розарио, отсюда в пять утра уезжает чикенбус до Чинандеги – самого ближайшего города с рынком, аптеками и слабым, но всё же существующим интернетом. Через три с половиной часа будем там.

На одной из остановок в чикенбус вползает потный мужчина с чёрной сумкой на голове – продавец. Здесь много что продают в автобусах: начиная от измученных солнцем тамалей, хлеба, воды и газировки в целлофановых пакетиках, заканчивая резинками для волос, наушниками, туалетной бумагой и лекарствами.

Вошедший продаёт как раз лекарства. Точнее, демонстрирует пассажирам две коробочки и, прерываясь на кашель, громким голосом презентует содержимое:

– Сеньоры, у меня есть одна большая мечта! Чтобы все были здоровы и жили свою лучшую жизнь! Уверен, что у каждого из вас есть такая же мечта. У меня есть таблетки из самой экологичной американской лаборатории, чтобы ваша мечта исполнилась. Одна таблетка раз в десять дней, и у вас больше не болит голова, вы спокойно спите, у вас много энергии для работы, нет проблем в сексе, вы не страдаете от диареи и боли в желудке, не умираете от инфаркта, живёте свою лучшую жизнь. Более того! Если у вас есть какая-то мечта: начать больше зарабатывать, переехать в другой дом, выйти замуж, родить ребёнка – после курса этих таблеток каждая ваша мечта сбудется!

Параллельно своей пламенной речи и гулкому кашлю продавец передвигается сквозь плотные ряды пассажиров и суёт в руки блистеры, вынутые из коробочек. Молодёжь поглядывает и хихикает, бабушки и дедушки пытаются прочесть надписи на пластинках. Я прочла на коробочках английские надписи «Омега-3» и «Витамин C». Всего за пятьдесят кордоб (это чуть больше ста рублей) мужчина продавал что-то типа рыбьего жира и аскорбинок в оболочке таблеток мечты.

Женщина с двумя егозящими и хнычущими детьми посмотрела на него усталыми глазами. Он шёпотом произнёс:

– Сеньора, только для вас продам за сорок кордоб. Купите здоровье детям.

Она купила одну пластинку. Не думаю, что она поверила в здоровье. Просто купила себе несколько минут покоя, во время которых дети успокоились и требушили блистер.

В Чинандеге я купила себе мятных леденцов на сорок кордоб. Мозг сначала сопротивлялся покупке и напоминал о вредности сахара. Потом до него дошёл один пробный леденец, он успокоился и пришёл к выводу, что, пожалуй, этот сахар не так вреден, как волшебные таблетки из чикенбуса.

Не мечта, конечно, да и не из экологичной лаборатории, но жить буду.

Обратный дневной автобус из Чинандеги в Эль Росарио.

Он рассчитан на сорок четыре сидячих места, но по факту в него и на его крышу утрамбовываются примерно сто человек – все с поклажей, с покупками. Моё лицо зажали между двумя спинами, я радуюсь, что можно повернуть нос чуть-чуть вбок и вдыхать раскалённый воздух хотя бы одной ноздрёй.

Где-то возле моего колена прозвучало испуганное «мяу». Минут через тридцать мне по сантиметру удалось вывернуть голову в другую сторону и опустить взгляд вниз.

Мужчина лет сорока пяти сидел, прижав к животу маленькую картонную коробку с проковырянными дырочками. Из дырочек поочерёдно показывался то кончик рыжего хвостика, то грязный сопливый носик, то драные гноящиеся кошачьи ушки.

Мужчина заметил, что я смотрю, улыбнулся и пояснил:

– Возле дороги лежал и плакал, так плакал… Не мог же я его там оставить, вот, взял, домой везу. Надо помыть и накормить.

Наклонился к коробочке, заглянул внутрь:

– Как ты там, Мучичито? Тебе жарко? Хочешь водички?

Открутил крышку от бутылки, налил несколько капель, спустил в коробку.

Мучичито попил и продолжил мяукать. Может, уже от радости, не знаю.

На коробку смотрела уже половина автобуса. Несколько человек тянули пальцы и совали их в дырочки, потрогать котёнка. Хозяин уже в седьмой раз пересказывал кому-то историю их встречи с новым питомцем. Годовалый малыш пробрался вплотную к коробке, засунул свой носик в каждую дырочку, понюхал и поцеловал шерстяного комочка во все места.

Мужчина отобрал коробочку, закрыл ото всех руками.

– Тебе страшно, Мучичито? Не бойся, я рядом. Хочешь, я сделаю больше дырочек?

Проковырял новые отверстия в картоне своим крупным ломаным ногтём.

Соседка по сиденью не выдержала возни рядом, спросила мужчину:

– Зачем вам котёнок?

– Ну, может быть, потом он будет охранять мой дом от мышей. Но это потом. А пока я буду охранять его от всего плохого.

Посмотрел на меня, как бы ища поддержки:

– Верно я говорю?

Я кивнула. Я подумала, что мир, в котором люди готовы охранять котят от всего плохого, – очень хорош и сможет быть таким долго.

Мучичито нашёл три идеальные дырочки, протянул в две из них лапки, а в третью сунул носик, перестал тревожно мяукать и задремал.

Наш администратор, кубинец Орландо, фотографирует почти каждый день всю еду – чем завтракаем, чем обедаем, чем ужинаем. Отправляет кому-то фотографии, гордым голосом записывает аудиосообщение с рецептом, всякий раз – словно сам всё готовил.

Мы с Марией хохочем, шутим, что Орландо у нас из администратора скоро шеф-поваром, а заодно и блогером станет. Он тоже хохочет над нашими шутками, но не сильно.

– Орландо, если серьёзно, зачем ты эти фотографии делаешь? Куда отправляешь?

– Семье своей отправляю! Папе с мамой, девушке, друзьям – всем отправляю.

– Так зачем каждый день? Еда у нас почти одинаковая каждый раз, ничего особенного, ничего праздничного не готовим даже…

– Я тебе сейчас покажу кое-что.

Несколько минут ищет что-то в телефоне, находит, поворачивает телефон экраном ко мне. На плоховатом мутном снимке – небольшая плоская тарелка с раскисшей рисовой массой, в серединке капля жидкого соуса, судя по цвету – томатного.

– Мои родные в нашей деревне на Кубе каждый день вот это едят. Раз в неделю или две папе удаётся куриное или свиное мясо купить, пожарить. Но обычная еда – это просто рис и немного кетчупа. Так что я им отправляю фотографии отсюда, чтобы они порадовались за меня. Чтобы видели, что я тут лучше и вкуснее питаюсь. Чтобы не волновались, понимаешь?

Понимаю его, пожалуй. Почти отлично понимаю.

Вспоминаю, что где-то в десяти тысячах километров отсюда, в далёком и одновременно близком Санкт-Петербурге, часть моей прежней семьи пытается прокормиться на триста рублей в день, а их там восемь человек. Слава богу, они мне не пишут и не спрашивают, чем я тут питаюсь. И сама тоже не хочу писать им, не то что фотографии еды отправлять. Боюсь, что тогда и фасоль наша ежедневная с сыром поперёк горла встанет, совсем отощаю.

– Здорово, что они радуются за тебя, Орландо! Им не обидно, что ты не только рис ешь?

– Конечно нет! Мама каждый день молится Богу, чтобы я тут в клинике подольше остался работать и чтобы меня так хорошо кормили.

Прекращаем болтать, скоро конец обеденного перерыва. Берёмся за ложки, спешно дожёвываем фасоль и полоски зелёных перцев. Сегодня без сыра, кончился. Но и так тоже хорошо, очень даже хорошо. Лучше, чем у большинства наших пациентов и даже чем у некоторых наших близких.

Лисе семь лет.

Почти каждый день по нескольку раз приходит к нам за водой. Клиника – единственное место в деревне, где есть питьевая вода нормального прозрачного цвета, а не бурого.

Лиса набирает полную десятилитровую пластиковую канистру. Туго закручивает на ней крышку и тащит через джунгли, сначала под гору, а потом в гору, сквозь щель в скале.

Прерывается на отдых через каждые десять метров. Тяжело дыша, останавливается возле меня. Болтаем.

– Ты в школу ходишь?

– Нет, мне некогда, надо воду домой носить.

– Знаешь, что будет, когда тебе исполнится пятнадцать лет?

– Знаю. Если будут деньги на муку, то мама испечёт мне торт. А потом по ночам ко мне станут приходить парни, и уже они будут носить нам воду.

– И всё?

– И всё.

– А ты хочешь этого?

– Торт точно хочу, очень.

– А всё остальное тоже хочешь?

– Не знаю. По-другому же не бывает.

– Бывает. Хочешь, расскажу?

Молчит, моргает глазами, трёт их грязными ладошками.

– В другой раз расскажешь, когда за новой водой приду.

Подхватывает канистру. Тащит её, согнувшись почти вдвое.

Оглядывается на меня и кричит:

– Не забудь рассказать! Я приду.

Мария с дочкой Кристин пришли из Тигуилотады – деревеньки, запрятанной в джунглях, примерно в восьми километрах от нашей клиники. Правда, Мария говорит, что от их дома и все девять километров будут. Шли больше двух часов, под проливным дождём.

Врач осматривает их по очереди. Первой – пятилетнюю Кристин. Уже неделя, как она жалуется на боли в голове и в животе. Я взвешиваю девочку, врач сверяет данные с прошлым посещением в истории пациентки.

– Мария, вы знаете, что она стала весить ещё меньше, чем в прошлый раз?

– Да, я заметила, что она снова похудела.

– В прошлый раз мы вам рекомендовали кормить девочку больше одного раза в день. Сколько раз в день она сейчас кушает?

– Сейчас два раза, как вы советовали! Иногда даже три раза кормлю.

– Вам удалось найти больше продуктов для семьи?

– Нет, я просто одну порцию на два раза стала делить… И немного манго купила ещё.

– Делить порции не поможет, надо больше еды. Постарайтесь найти, пожалуйста.

Мать удручённо кивает головой.

Кристин молчит, под шумок жуёт тоненький пояс от платья.

У Марии уже несколько лет диабет. Врач измеряет сахар – повышенный.

– Когда вы ели в последний раз?

– Вчера в два часа дня.

– А таблетки когда в последний раз принимали?

– Три дня назад последнюю выпила.

– Когда остаётся последняя таблетка, нужно в этот же день за новыми приходить. Сейчас сделаем вам инъекцию, в следующий раз не забывайте заранее прийти получить таблетки.

– Такой дождь лил все эти дни, не хотела ещё и простыть с дочкой… Сегодня уже не выдержала, как она плачет ночью, привела вот, хоть и льёт до сих пор.

Получают таблетки на двоих, врач рисует символические обозначения на блистерах – когда и какие следует принимать. В семье Марии совсем никто не умеет читать.

Держась за руки, уходят-ныряют в мокрые джунгли. До следующего раза.

Ярве категорически не пожелал со мной ни о чём разговаривать, предпочёл пыхтеть и ползать под плетёным пластиковым ящиком, изображая огромную морскую черепаху.

Но бабушка Коко была очень сердита на него за то, что он пролил целую чашку молока, отставленную для ужина. Поэтому, вычёсывая вшей из кудрей его старшей сестры, бабушка выдала мне все секретные сведения о Ярве.

Выдала, что родился он здесь, в Ла Сальвии, примерно пять лет назад. Незадолго до его рождения они и переехали сюда всей семьёй: она с мужем, её беременная дочь с мужем и дочкой. До этого жили в одном из внутренних регионов страны, держали поле и магазин.

Здесь поля нет. Так же, как нет и неподъёмных налогов, бандитских набегов и стрельбы. Зато есть лодка, есть поросята и семь разноразмерных собак для охраны. И магазин здесь открыли по старой памяти. В нём нет почти ничего, кроме соли, газировки и леденцов, но зато над ним висит меловая вывеска «Venta dona Coco», в которую никто не швыряет камни.

Выдала, что на самом деле они сейчас живут очень неплохо – даже газовый баллон купили, не нужно на костре готовить. И гамаки для всех повесили, никто на полу не спит больше.

Выдала, что Ярве ленится, не хочет учиться считать и потому не может помогать ей работать в магазине. Только собак пинает и молоко разливает.

Выдала, что не такой уж он безнадёжный парень – порой приносит домой несколько десятков черепашьих яиц, и они всей семьёй могут приготовить что-то интересное.

Ярве понял, что все его секреты выданы, устал быть черепахой, подсел поближе. Пообещал показать мне секретное место с черепаховыми яйцами. И даже позволил себя сфотографировать на прощанье.

У Эмили скоро день рождения. Через неделю ей исполнится четыре года.

Она знает, что у её мамы день рождения завтра. Маме исполнится восемнадцать лет. А у папы день рождения был два месяца назад. Ему тоже исполнилось восемнадцать в этом году.

Пока Эмили бегает вокруг клиники за кошкой, расспрашиваю сорокалетнюю бабушку.

– Получается, её мама в тринадцать забеременела?

– Да, примерно так. У нас часто такое бывает, почти в каждой семье.

– Но почему так рано?

– Наверное, потому, что всё видно в домах, нет отдельных комнат для детей и взрослых.

В этой рыбацкой деревне на берегу Тихого океана нет ни одного устойчивого дома. Ветки деревьев воткнуты в землю, и между ними натянуты плёнки или же простыни. Внутри домов побогаче можно найти стол и пластиковые стулья разных размеров. Внутри самых бедных домов – только гамаки и несколько тряпок для сидения.

Под этими хлопающими на ветру полотнами зачинаются, рождаются, живут и умирают люди, сбежавшие от чего-то очень страшного.

Бабушка с мамой Эмили приехали сюда девять лет назад. Откуда – не говорит категорически. Но рассказывает, что там, в прежней жизни, было ещё хуже.

– Там мы с дочкой, бывало, по три дня не ели. А здесь её муж рыбу почти каждый день приносит, редко без улова возвращается. И внучка вырастет, ничего.

Обнимает набегавшуюся по солнцу Эмили. Приглашает меня отмечать её день рождения. Я приду.

Приехала Маргарита – новый волонтёр, врач-педиатр. Ещё до приезда познакомились с ней заочно – писала мне, спрашивала, что вкусного привезти в клинику. К пятому месяцу в Латинской Америке у меня настолько притупилось понятие вкусного и утратилась возможность выбора, что не сразу нашлась, что ответить. Написала что-то нейтральное, типа карамели и мармелада, сладкого в клиниках вообще не водится.

Потом уже я писала ей, подсказывала, где лучше сесть в чикенбус, как правильно назвать остановку и где встретиться с водителем-мотоциклистом.

Вышла встретить её на дорогу. С мотоцикла, улыбаясь, соскочила белокурая девочка в небесно-голубых шортах и белоснежной футболке. Мотоциклист смотрел на неё как на чудо. Я тоже – давно здесь не было настолько улыбчивых людей в светлой чистой (!) одежде. Вместе с парнишкой помогли ей снять тяжеленный чемодан. Повела в клинику.

Вместе с администратором Орландо провели подробный инструктаж по безопасной жизни в клинике: кровать и обувь обязательно проверять от скорпионов и прочих тварей, еду непременно прятать в коробки от мышей и муравьёв, в траве под ноги смотреть – нет ли змей, мусор делить на три категории, после пяти вечера не стирать. Марго на каждый пункт округляла глаза, охала и ужасалась.

Первые дни было страшно за неё, такой хрупкой и напуганной она выглядела. А потом Орландо показал ей пляжи – возле клиники один и чуть подальше по берегу второй. После этого каждый вечер найти её в клинике невозможно – только на пляже и только с книгой. А потом я познакомила её с жизнью местных жителей. Подпрыгивая на вечерних тёплых волнах, рассказала ей, откуда они сюда пришли, чем занимаются, как устроен быт. Она больше не ужасалась – уже принимала здесь пациентов с диареей, язвами и температурой. Мои рассказы многое ей объяснили.

А потом Марго поведала о себе. Как работала в отделении экстренной помощи. Как организовала тур по Кении. Как смотрела на звёзды у подножья Килиманджаро. Как жила и работала по хозяйству в деревне. Как распробовала жизнь к тридцати трём годам. Как боится волн нашего Тихого океана, потому что они могут унести в Сальвадор.

И тут я почувствовала, что за эту девочку не нужно бояться. С ней можно делиться любыми историями и много хохотать. Она справится тут и вообще везде, точно.

Съездила в Коста-Рику.

Три слова, а в них: девять автобусов, три машины, один хапонейро (он же тук-тук), один мотоцикл. Времени – пятьдесят часов с хвостиком. И картинки. Много картинок.

Вот я сижу на куске забора у автостанции и разговариваю с бездомной женщиной, у которой из одежды – одна футболка. Через несколько фраз она пересаживается на землю, справляет нужду, садится обратно рядом со мной, и мы продолжаем разговор.

Вот пастор читает Нагорную проповедь вслух всему автобусу, а одновременно с этим дряхлое дорожное радио водителя выкашливает строчки из «Макарены».

Вот костариканский полицейский, проверяя мой паспорт, забавно и невпопад вставляет в испанскую речь три русских слова: привет, давай, спасибо. А вот мы уже сидим с ним рядом на коробке, пропускаем к терминалу колонну фур, и я учу его ещё одному русскому выражению. Теперь он умеет говорить «до свиданья».

Вот мы с никарагуанцем сидим в автобусе, делим нашими обгрызенными до мяса ногтями одну галету и пол-литра газировки на двоих. А вот он уже рассказывает о своей работе грузчиком на костариканских фурах и семье в Манагуа, к которой он едет в отпуск и везёт скопленные деньги.

Вот кускус с тушёной курицей, вода с лаймами, разговоры о наших бабушках и внутренностях нашей НКО на кухне у директора Ани.

Вот я читаю меловую надпись на автобусной остановке по пути в Чинандегу – «Христос жив, и ты живи».

Вот икры сожгла до коросты и ступню стёрла в кровь.

Вот рассвет над городом. Вот закат над океаном.

И главная картинка – виза на девяносто дней в Центральной Америке.

Можно спать спокойно и во сне пересматривать картинки. Такие они разные, конечно. Как калейдоскоп.

Мать привела на приём одиннадцатилетнюю дочку. Тихие обе, пытаются вдвоём ютиться на одном стуле в приёмной, говорят едва слышным шёпотом.

– На что жалуетесь, что болит?

– Она не ест ничего, до́ктора, отказывается.

– Не ест определённую еду или вообще ничего?

– Вообще, не обедает и не ужинает совсем.

Девочка прячется за спиной матери, утыкается носом в её шею, зажмуривает глаза при приближении врача.

– Не бойся, я ничего делать не буду. Скажи, почему ты не кушаешь?

– Не знаю.

– Тебе не нравится еда, или болит где-то?

Молчит, скребёт пальцем ладошку. Шепчет, наконец:

– Мне не нравится фасоль…

– Хорошо, а другая еда тебе нравится?

– А у нас нет другой, всегда только фасоль.

Врач смотрит на мать вопросительно. Та глядит в пол, прикрывает глаза.

– Так вы только фасолью девочку кормите?

– Да… Мы живём далеко от океана, редко можем рыбу поймать.

– А фрукты, овощи?

– У нас только одно дерево папайи, и плоды растут очень медленно, раз в месяц едим их.

Девочка высовывается из-за материнской спины, добавляет:

– Да, после папайи мне не больно какать, а после фасоли так больно, что лучше совсем ничего не есть, чем так больно мне будет.

Доктор разводит руками, вздыхает. Выносит из аптеки жидкие витамины и таблетки от глистов, рассказывает матери, как давать их ребёнку.

– Всё же постарайтесь найти что-то ещё, кроме фасоли.

Кивают обе, выходят, медленно спускаются в лощину и всё кивают.

На этой неделе переехала на новую кровать. Теперь Маргарита живёт в комнате с Марией – ей комфортней быть в женской компании. А мне пришлось переселиться в комнату к Орландо – для меня не особо принципиальный вопрос, с кем по соседству спать.

Когда живёшь с людьми в замкнутом пространстве – многое видишь, особенно, если привык замечать краем глаза. Заметила тут, что Орландо бреет руки и ноги. Не каждый день такое встретишь, особенно в джунглях, где не перед кем красоваться.

– Я просто хочу красивым быть, когда своей девушке звоню, уверенным.

Его девушка – тоже медик, живёт и работает на Кубе, ждёт его возвращения. Каждый вечер созваниваются. Она говорит, что очень любит, скучает и хотела бы быть с ним. Он говорит, что очень любит, не хочет возвращаться на родину, рассказывает план покупки лодки в Сальвадоре, вылова и продажи рыбы в заливе Фонсека. Она закатывает глаза и вздыхает. Он кладёт трубку и говорит, что эта женщина ничего не понимает в планировании семейной жизни, слишком молода потому что – она его на десять лет младше.

Я осторожно напоминаю ему, что муж старше меня на тринадцать лет и вряд ли дело в возрасте. Ну, не только в нём, уж точно. Орландо озадаченно качает головой, смотрит на свои аккуратно выбритые ноги, вытянутые в гамаке. Вздыхаю уже я.

Иду в комнату, отыскиваю в шкафу заржавевший остаток моей женственности – бритвенный станок, не видавший моих ног и других мест уже пару месяцев точно. Иду в душ, начисто брею ноги и подмышки. Сегодня позвоню мужу тоже красивая. Может быть, даже глаза закачу и вздохну пару раз, но это не точно.

Марсии тридцать пять лет.

Каждые три месяца она приходит в нашу клинику на противозачаточную инъекцию. У неё уже есть четверо детей, и она не хочет, чтобы их стало больше.

– Понимаете, мне очень тяжело видеть, как они ходят в одной и той же одежде по многу лет. Тяжело слышать, как они приходят и просят есть несколько раз в день. А я могу давать им только немного еды два раза в день, не больше. Бывает, что и один раз всего могу покормить. Они приходят, просят, а у меня после этого словно горячая вода в голове бьётся, больно дышать, и сил нет ничего делать потом. Муж этого не видит и не слышит, он в море с утра до ночи. Пока не было здесь клиники, я несколько лет придумывала для него разное, лишь бы только ещё дети не появились. Теперь вот могу здесь у вас получить укол и не переживать хотя бы за это.

Муж Марсии шестнадцать лет назад бежал от нищеты из Гондураса. Там он пытался продавать овощи, но из-за неурожаев и болезней родителей разорился. Сначала пытался найти привычную работу продавцом в Никарагуа. Вместо этого нашёл жену и ещё большую нищету, чем раньше. Несколько месяцев жили на улице под куском картонной коробки, ели обрезки от фруктов и овощей с помойки. От всего этого и бежали они вдвоём сюда, в Ла Сальвию. Искать убежище под пальмами и океаническими штормами.

У них до сих пор нет прочного дома и документов.

Но есть рыбная еда, хотя бы один раз в день точно есть.

Неделя червей какая-то, сил нет.

Сначала на приём привели годовалую малышку с дерматитом по всему телу, уже месяц как всё расчёсывает, а язвы не проходят. На сопливом носике бурые толстые коросты, на щеках и ладошках такие же – тут чаще всего чешет.

Врач Маргарита принесла мазь, раздела девочку, смазывает каждую язву, попутно объясняя матери, что так же нужно будет мазать дома несколько раз в день после мытья. Смотрит на спину девочки, по которой катятся крупные капли пота, оставляя грязные разводы.

– Сколько раз в день купаете дочку?

– Один раз обычно, воды мало.

Врач заглядывает в ушко девочки. В ушной раковине тоже крупные бурые коросты, только уже размокшие от гноя и превратившиеся в уютное червивое гнёздышко. Марго выгребает всё это пахучее липкое месиво, промывает ухо, смазывает язвы. Вздыхает.

Моя очередь готовить.

Сквозь топлёный горячий воздух аптеки и коридора несу себя на кухню. Тут свеже́е – окно выходит на океан и пускает немного ветра. Этот самый ветер доносит до моего носа лёгкую сладкую овощную вонь. Перебираю картофельный тазик – больше неоткуда вонять, конец недели, у нас из всех овощей всего-то два перца остались, четыре луковицы и картошка.

На самом дне тазика нахожу две картофелины с загнившими бочками и сочащейся из них тягучей жидкостью печёночного цвета. Морщусь. Вонь какая-то непривычно плотская, даже картошка здесь разлагается с чужим запахом, не своим. Выкладываю хорошие клубни, несу выбрасывать испорченные, вместе с микроскопическими червями, усеявшими всё дно тазика. Часть сдохшие, часть живые. Видно, из-за них такая вонища и была, не картофельная.

Вымыла, высушила таз. Остатки картофеля спасены, а по коже ещё долго бегают отвратительные мурашки, и хочется чесаться во всех местах сразу.

Пошла ноги обрабатывать, пораненные при поездке в Коста-Рику и здесь – уже о вулканический песок, морские камни да кактусовые колючки.

Три пальца распухли больше других, мокнут, не подсыхают – упрямые до жути, в меня, похоже. Каждый день несколько раз вычищаю гной, промываю, обрабатываю мазью. Когда есть минутка без пациентов и съёмок, вынимаю ноги из резиновых тапок и разрешаю пальцам немного подышать, пообсохнуть на воздухе. Сегодня плотный день, с утра не сушила и не промывала. Под вечер разболелись нестерпимо, пошла заняться ими.

Как обычно, чистой водой с мылом помыла. Маникюрный стек спиртом сполоснула, стала гной вычищать из-под пухлого красного пузыря. А гной шевелится! Никогда не думала, что доведётся из себя червей вынимать, а вот оно, пожалуйста.

Вынула вместе с гноем, промыла раны, подсушила. Надеюсь, больше нигде не заведутся, проклятые существа. И ведь не рассказать никому даже, не поделиться, до того противное.

Пятнадцатимесячная Роксана невыносимо канючит, виснет на матери, отталкивает руки врача, пихает пальцы в нос и ест сопли – устала. Они всей семьёй – с бабушкой, матерью и отцом шли до клиники пешком три с половиной часа, чтобы не тратить деньги на транспорт и сэкономить их на лекарства.

Получив резинового единорога, которому на пупырчатых цветных боках можно делать весёлые «пунь-пунь», Роксана успокаивается. Бежит к бабушке Розе, которая лежит под капельницей. Показывает ей «пунь-пунь» и шлёт воздушные поцелуйчики.

В свои неполные сорок девять лет Роза уже восемь раз бабушка. Её шестеро детей не сильно затянули с внуками, у каждого уже рождено по одному, а у некоторых и по двое. У каждого, начиная от старшего, которому тридцать один, и заканчивая младшей, которой семнадцать.

В плёночный домик на берегу Тихого океана Роза переехала тридцать лет назад с годовалым первенцем. Сначала пыталась заработать на себя и ребёнка в городе: мыла полы в магазинах, подменяла продавцов на рынке, убирала улицы. Не за деньги часто, а за еду. Еды обоим не хватало, младенец часто болел, и они уехали на побережье.

– Я помню не всех мужчин, от которых родились мои дети. Нет, как ни стараюсь, не могу вспомнить имён. Помню только, что это были очень плохие времена.

Да, здесь она нашла еду для себя и своей семьи, но эта еда не доставалась бесплатно. Нужно было что-то отдавать: либо деньги, либо услугу, либо себя. На последний вариант она шла только в самых тяжёлых случаях, когда по нескольку дней не удавалось добыть ничего.

Замуж Роза вышла только через семь лет после переезда, имея уже троих случайных детей.

Сейчас у неё диабет, приходит в клинику за инсулином. Сегодня жалуется ещё и на проблемы с желудком, острая боль, всю неделю не может спать.

– А что вы ели на этой неделе?

– Фасоль. Два раза рыбу сын принёс.

– Фасоль с чем ели? Сколько раз в день?

– Белую фасоль с красной фасолью. Два раза в день едим, сейчас мы хорошо живём.

– Нельзя только фасоль есть. Надо с другими овощами хотя бы. Оттого и живот болит.

Роксана щиплет бабушку за руку, пытается отодрать пластырь от капельницы. Бабушка Роза смеётся, и они шлют друг другу воздушные поцелуи.

Роза поднимает голову, смотрит на меня и говорит:

– Понимаете, это первый ребёнок, которого я люблю. Дети выросли, я из-за болезни могу работать только дома. Вот, целыми днями с внучкой разговариваю и играю. Так рада, что успела кого-то полюбить в жизни.

Спать с Орландо – это просто отдельным списком навыков надо владеть или книгой заклинаний из библиотеки Хогвартса. Ну, на худой конец хотя бы запасной психикой.

Ах да. Надеюсь, понятно, что я имею в виду – в одной комнате спать, не что-то там.

Начинается всё с того, что перед сном он шуршит. Шуршит вообще всем: шнурами вентиляторов, тапками, футболками (которые непременно нужно перевесить с одного края кровати на другой такой же), полотенцами (которых у него три, и он давно уже перепутал, какое для вытирания чего, поэтому вытирается всеми тремя по очереди, но не теряет надежды вспомнить), репеллентами (для надёжности он брызгается сразу всеми).

Пошуршав, он ложится и дрыгается. Нет, я не шучу.

Сначала он ложится на спину и начинает глядеть в телефон. Потом недовольно подёргивает носом – это бесшумно, слава богу. Потом дрыгает обеими ногами, сначала по очереди, потом одновременно. Переворачивается на живот. Через пару минут трясёт головой, повторяет цикл дрыганий ногами. Кровати – и его, и моя – сотрясаются и жалобно стонут. В конце концов, он суёт телефон под подушку, снова переворачивается на спину, трагично вздымает руки и сообщает на всю комнату:

– Как же здесь жарко!

Обычно я в ответ молчу. Пытаюсь уснуть.

Через пару часов после отбоя Орландо встаёт с кровати, тянет за собой в какой-нибудь угол комнаты край ночной гирлянды со светящимися пластиковыми дольками арбузиков. Светит в угол гирляндой, находит сборище твёрдых жуков, которые, по его мнению, жужжат слишком громко, и режет их ножом, бурча себе под нос что-то про жару. Где-то среди ночи повторяет поход за жуками, ругается, что не может из-за них спать.

Ничего не знаю про звуки, исходящие от жуков, – ни разу не слышала. Вот звуки ножа об пол и кубинское бурчание слышу отчётливо. И всякий раз молюсь, чтобы он хотя бы при свете своей арбузной гирлянды всех нашёл и не включал верхнюю лампу.

Фернанде шесть лет.

Она родилась не в Никарагуа, а в Сальвадоре. Правда, Сальвадора она совсем не помнит.

Когда ей было два месяца, родители ночью положили её в лодку, сами сели туда же, и волны перенесли их через залив Фонсека в никарагуанскую деревню Ла Сальвия. Садясь в лодку, они даже не знали про эту деревню. Просто видели какой-то узенький берег впереди и надеялись найти что-то получше, чем заброшенная просёлочная дорога и покорёженный аварией и временем ржавый корпус старой машины, в котором они жили и в котором родили Фернанду.

Обнаружили папайевые пальмы, лаймовые деревья и много хвороста, выплюнутого океаном на песок. А ещё несколько десятков людей, очень похожих на них самих – таких же напуганных и ещё более недоверчивых к внезапным гостям.

Но отец Фернанды пообещал местным мужчинам, что быстро научится ловить рыбу, чинить сети и будет помогать им в рыбалке.

Мама Фернанды пообещала местным женщинам, что не будет уводить их мужчин и собирать плоды папайи с самых ближайших к деревне пальм.

Сейчас, шесть лет спустя, они здесь совсем свои. Особенно Фернанда. Она по-хозяйски разбрасывает во дворе свои резиновые тапочки, заставляет мальчишек на велосипедах привозить ей фрукты и ходит на берег – обтягивать мотор папиной лодки старой футболкой, чтобы солнце его не испортило. Иногда она смотрит через залив на холмистую землю за волнами и советует рыбакам никогда не плавать в «Саньвадор». Они не слушаются, такие бестолковые взрослые.

Ходили в местную школу – сделать детям что-то хорошее в честь дня рождения клиники.

Принесли им тюбики зубной пасты, зубные щётки и распечатки картинок, как нужно правильно зубы чистить. Ещё принесли импровизированную челюсть, её врач Мария накануне специально смастерила. Коробка из-под пиццы, белые стаканчики, красная бумага – что было, из того и мастерила. На челюсть очень похоже, хотя ребята и хохотали над ней долго.

Принесли видео на испанском – про бактерии, которые живут во рту и в нечищенных зубах. Кажется, немного напугали младших, потому что после нашей лекции и просмотра видео несколько учеников подошли к Марии. Уточнили – точно ли от сладостей во рту разводится больше бактерий, и, получив утвердительный ответ, отнесли на учительский стол горстку слипшихся карамелек. Теперь хохотал учитель, он тоже не планировал разводить бактерий у себя во рту, но дети заставили его забрать сладости.

После раздачи пасты и щёток собрались уходить вместе с легендарной челюстью. Девочка лет десяти дёрнула Марию за рукав и шёпотом спросила:

– А можно мне взять вторую пасту для моего брата?

– Сколько твоему брату лет?

– Семь.

– Почему же он не пришёл в школу?

– У него рюкзака нет и тетрадок… Поэтому он маме помогает дома.

Мария выдала девочке пасту, щётку и картинки для брата.

– Обязательно расскажи ему про бактерии!

Дети всё услышали, и вокруг зашумели голоса:

– А мне можно ещё? Для двух братьев! Для сестры!

Раздали ещё несколько наборов и картинок, почти каждому из ребят.

Пошли обратно, периодически оглядываясь на окрики, – это они махали и кричали нам вслед, пока мы не свернули по осыпающемуся берегу за стену тропических зарослей.

Как-то незаметно разговор за понедельничным завтраком с медицины и образования перешёл на религию, не спрашивайте как – не знаю.

– Тебе грустно здесь без твоей церкви?

Мария, наш врач, – католичка. В Никарагуа в основном строятся церкви двух религий: католические и евангелические. В нашей деревне есть церковь евангелистов, и при ней в пластиковом доме живёт пастор. Большая часть живущих в Ла Сальвии либо вообще не исповедуют никакую религию, либо ходят в эту церковь и становятся евангелистами. Тех, кто до переезда сюда исповедовал другую веру и держится её здесь, – единицы. Одна мусульманская семья да три католических.

Мария оставляет попытки отрезать пористый солёный сыр ровным кусочком, высыпает сырное крошево на тортилью, смотрит мимо меня в окно. Наконец отвечает:

– Да, мне грустно без церкви. Последний раз была там больше четырёх месяцев назад.

– И мне тоже грустно. Я ещё дольше не была, уже полгода почти.

Смотрим друг на друга сочувственно.

Чтобы побывать в своей церкви, Марии нужно потратить на дорогу больше пяти часов в одну сторону. Мне, правда, в шесть раз больше времени понадобится, в Никарагуа ни одной православной церкви нет. Только в Россию или в Гватемалу ехать разве.

– Мария, а ты для чего ходишь в церковь?

– Когда я выхожу оттуда, я чувствую себя яблоком, которое готово укатиться, куда угодно Богу, и прорасти огромным красивым садом. Вот сейчас, без моей церкви, я чувствую себя сухой шкуркой без внутренностей и семян. А ты для чего?

– Когда я молюсь в церкви, то чувствую себя в безопасности. А ещё мне важно знать, что в мире есть место, в которое можно прийти любым, и меня там любят, Бог любит.

– Да, нужно знать, что тебя где-то любят, чтобы не страшно жить было.

Пока мы далеко от наших церквей – подпитываемся от того, что доступно. Таких вот разговоров, например. Вечером в комнате мы уже не прятали друг от друга под подушки телефоны. Из телефона Марии звучала католическая вечерня, а из моего – православный канон Великой Субботы. И мы чувствовали себя яблоками. И нам было не страшно жить.

Очень мне нравится делиться своими планами с Марго. Нравится не только потому, что она восторженно и внимательно всё выслушивает, но ещё и потому, что непривычно активно поддерживает. Вот вчера идём с ней по мокрому пляжу, пинаем закатный апельсиновый воздух и болтаем о планах на ближайшую жизнь.

– Очень хочу сходить в джунгли, отыскать коровье пастбище.

– О, супер! Завтра выходной, давай с утра туда вместе сходим.

– Слушай, я знаю только направление, очень приблизительно, и как далеко – не знаю. И, говорят, там можно встретить ягуара, ты не должна рисковать собой.

– Ладно, значит, возьмём нож на этот случай и пойдём с ножом.

В итоге решили, что нож – это не особо гуманно по отношению к ягуару, и вообще мы не похожи на женщин, которые смогут с ним справиться. Так что пошли в джунгли без ножа.

Шатались по зарослям лиан и всякой растительности около трёх часов. Ягуара не встретили. Зато встретили двух девочек с огромными шоколадными глазами и болтливыми языками. Позволили им завести себя километра на три в сторону от нашего основного маршрута – воды попить в домишке у одной бабушки, очень уж они хотели пить и заодно нас познакомить с хозяйкой. Та предупредила, чтобы дальше по тропе мы не шли – опасный участок с большими бешеными собаками. Убедили девочек повернуть назад, на знакомую тропу и никуда больше сегодня не сворачивать. Встретили полчища огромных чёрных муравьёв – остановилась на секунду, и мои тапки оказались атакованы несколькими десятками чёрных точек. Вытряхнула, но покусать успели – до волдырей. Встретили костлявую лошадь с вылинявшей коричневой шерстью и кровавой раной на месте седла – хозяева выслали её в джунгли залечивать рану. Здесь так делают. Дома лечить животное у местных нечем, а в джунглях и еду сыскать можно, и червей да мух, которые наложат личинок в мокнущую рану, вытянут гной – и животное через несколько дней вернётся домой здоровым.

Пастбище в итоге не нашли. Зато, кажется, нашли себе двух новых подружек. Всю дорогу они притаскивали нам цветы, следили, чтобы на деревьях не было змей и чтобы колючие лианы не хлестали по нашим лицам – предупреждали всякий раз. Показали траву, которую их семья готовит, когда заканчиваются рис и фасоль. Показали кобо – что-то жёлтое, размером с крупную ягоду крыжовника, а по вкусу – между хурмой и лимонной корочкой.

Попрощались с новыми знакомыми, не доходя до деревни, – их дом несколько поодаль, в глубине джунглей. Завтра вечерком в гости к ним пойду, напросилась внаглую.

Спрашиваете, как я справляюсь со всем, о чём пишу здесь. Так и быть, поделюсь.

Я встретила мужчину, с которым мне неожиданно для себя понравилось заигрывать. Мы видимся с ним каждые два вечера, а случается, что и каждый вечер.

Я убегаю от него по мокрому вулканическому песку, но убегаю не очень быстро. Позволяю ему догонять и касаться меня. Позволяю ему дарить мне камешки и ракушки. Позволяю себе капризничать рядом с ним, выбрасываю те ракушки, которые нравятся меньше других, и требую новых, самых лучших. Позволяю себе дуться на него и даже иногда драться с ним. В шутку, конечно. Позволяю себе падать на его могучие руки и позволяю ему относить меня куда вздумается.

Я знаю, что нам осталось уже совсем недолго быть вместе, и от этого как-то щекотно и озорно внутри.

Все называют его Тихий океан. Но я зову его Бушуйка. Мне можно.

Ну, а теперь серьёзно. Я не справляюсь ни хрена.

Точнее, так. Я не справляюсь настолько, насколько ожидала от себя. Я уже не помню свой последний нормальный сон, но помню, что каждое утро непременно нужно проглотить пухлый синий кружочек – таблетку антидепрессанта. Он помогает преодолевать то, что у меня самой плохо получается. Мне стоит огромных усилий вытащить себя из кровати и донести куда-то. Мне стоит огромных усилий затолкать в себя хотя бы микропорцию еды. Я справляюсь настолько, насколько меня хватает. И продолжу, пока я здесь и вообще пока я есть.

Снимала школьников после уроков.

Вообще, они говорили, что у них будет что-то вроде небольшого праздника – так, без повода, просто чтоб не грустно было. Пригласили меня к десяти утра. Праздник к этому времени не организовался, они после десяти только начали цветные простыни вешать на стены. Но просто поснимать ребят тоже неплохо.

Кто-то дёрнул за рукав. Обернулась. Тоненькая девочка, чуть ниже меня ростом.

– А сфотографируешь меня, пожалуйста?

– Да, конечно. Где ты хочешь?

– Хоть где. Я просто хочу посмотреть, как я выгляжу. Я себя давно не видела, а сегодня хочу танцевать на празднике, и мне надо знать, красиво ли я выгляжу.

Снимаю в полный рост и портрет. Показываю.

– Тебе нравится?

– Да, хорошо выгляжу.

Мнётся, не отходит, жуёт пальцы, глядит на меня.

– Может быть, ты хочешь ещё фотографий?

– Да. Ты можешь пойти со мной ко мне домой?

– Могу, конечно. Ты хочешь дома сфотографироваться?

– Я хочу, чтобы ты сфотографировала моих братьев, они никогда себя не видели.

Идём по чёрным бархатистым волнам вулканического песка в сторону самых последних домов деревни. По дороге знакомимся. Её зовут Леона, и ей одиннадцать лет. В школу ходит первый год, уже умеет читать, но путается в счёте. Говорит только шёпотом и медленно подбирая слова – заикается. Живёт в маленьком клеёнчатом доме с двадцативосьмилетней мамой и двумя трёхгодовалыми братьями-близнецами. Папа утонул в океане.

Пришли. Делаю фотографии её братьев, показываю. Мама тоже просит себе фото, радуется, что дети посмотрели на себя. Варит шестилитровую кастрюлю риса, поясняет, что это всей их семье на три-четыре дня, чтобы каждый день не искать и не тратить дрова на варку.

Возвращаемся в школу.

– Знаешь, я хочу быстро успеть всё выучить, у меня времени мало.

– Почему мало? Тебе только одиннадцать лет, успеешь.

– На следующий год меня, наверное, замуж увезут. Сестру старшую два года назад увезли, ей тоже тогда двенадцать лет было. Вот я и спешу.

Убежала вперёд меня, танцевать.

– До́ктора, мы для вас подарок принесли!

У распахнутого окна кухни торчала кучерявая головка тринадцатилетней Фернанды, нашей соседки из дома под пригорком, на котором угнездилась наша клиника.

Неделю назад они принесли к нам ночью девятнадцатилетнего парнишку-рыбака. Адская непроходящая с утра боль у паха, острый живот. Врач за несколько минут поставил диагноз – аппендицит, срочно в госпиталь, на операцию. У нас нет хирурга в клинике, можем только обезболить на время дороги, и всё. Машину для транспортировки искали в двадцать раз дольше, чем диагноз ставили, – больше часа. Это и так-то непросто в наших диких краях, а среди ночи тем более. Нашли, отвезли, прооперировали. Порядок.

Теперь вот пришли благодарить. Обычно дарят лаймы, ну, или рыбу, в конце концов. А тут – игуана. Чуть больше метра, несколько оттенков зелёного, толщиной с детское запястье. Вообще, их как бы запрещено ловить, но здесь ловят. Поймать удаётся очень редко, а большую, которой можно семью накормить, – почти никогда. Эта уже не живая, задушена.

Половина нашей команды – я и врач Мария – мясо не ест. Другая половина – врач Марго и администратор Орландо – мясо ест. Но, судя по лицам в момент вручения подарка, приготовление игуаны на ужин в их планы не входило. Сфотографировали бедную зверушку со всех сторон – на память. Отдали обратно кучерявой девочке. Пусть лучше они себе дома приготовят, поедят. Убежала радостная.

Закатное солнце янтарным мёдом стекало по листьям банановых пальм. Пахло палёной кожей и дымом – в доме под пригорком над алыми угольями жарили тушку игуаны. Мирный воскресный вечер в никарагуанских джунглях.

Джереми шесть лет.

Бабушка привела его в клинику на выходных. Мы в выходные принимаем только неотложные случаи, экстренные. Привела с глухим кашлем и температурой, упросила принять – думает на пневмонию и очень боится за мальчика. Приняли.

Марго осмотрела мальчика быстро и уверенно, послушала, померила всё, что нужно.

– Не переживайте, у него нет пневмонии совершенно точно! Это бронхит, мы дадим вам лекарства, и приходите в понедельник на приём, посмотрим.

В понедельник они пришли снова. Джереми уже был более активным, кашлял меньше; когда не кашлял – делал Марго комплименты, что она самая красивая и добрая до́ктора. Марго растаяла и вручила ему карамельку, которая мгновенно исчезла за щекой мальчика.

Бабушка успокоилась и разговорилась со мной.

Рассказала, что маме Джереми сейчас двадцать два года, а папе – двадцать шесть. Когда-то, семь лет назад, энергичный колумбиец приехал в никарагуанскую деревню в поисках работы и более дешёвой жизни. Не нашёл. Зато нашёл никарагуанскую девушку, которая не умела тогда задавать мужчинам нужные вопросы и не знала, что может делать выбор.

Сейчас папа Джереми живёт в Колумбии, он не видел, как родился и каким вырос сын. Там у него новая семья. Мама Джереми уехала в Коста-Рику, потому что там, работая продавцом в магазине одежды, она может получать чуть больше денег, чем в своей деревне. Ещё может учиться на вечерних курсах, чтобы, приезжая раз в несколько месяцев домой, привозить сыну не только новые штанишки и футболки, но и новые знания.

Джереми гордо сообщил мне, что знает уже восемь букв – мама научила. И выронил карамельку на пол. Ещё сказал, что не помнит – красивая ли его мама, и прижался ко мне липкой щекой. Вздохнул, потёр карамельку о кармашек и сунул обратно в рот. Объявил всем нам, что у него есть девушка. Девушка, по информации бабушки, пока что не умеет нормально ходить и писается в штанишки. Но очень уж красивая.

Мы смеялись. Джереми смотрел серьёзно и сосал карамельку.

Пообещал, что вечером почистит зубы.

Ездили медицинской бригадой на хорнаду – выездной приём пациентов в деревню Санта Хулия. От нашей клиники это примерно 10–12 километров, точно никто не измерял.

Чтобы проехать это расстояние, нужно заплатить 500 кордоб (это примерно 1300 рублей) дону Чеме – владельцу одной из двух на всю нашу деревню машин. Нас дон Чема везёт в Санта Хулию бесплатно, как волонтёр. Знает, что мы там очень нужны, потому что большинство жителей не могут заплатить ему за машину и ходят в клинику пешком. Или вообще никуда не ходят, болеют сами, в одиночестве.

С шести пятидесяти утра почти пятьдесят минут сидели на коробках с лекарствами посреди дороги – ждали дона Чему, который должен был забрать нас в семь ровно. Здесь не особо следят за временем – мы уже привыкли, опоздания тут норма. Приехал, наконец, и хорошо.

Первых пациентов встретили уже на дороге – мотоцикл с мужчиной, женщиной и ребёнком остановил нас. Мужчина спросил, работает ли клиника сегодня, – сынишке нехорошо стало ночью, поднялась температура и тошнит, вот и едут на приём. Развернул мотоцикл и повёз семью следом за нашей машиной, в Санта Хулию.

Врачи разместились принимать под навесом у самого богатого дома в деревне. Его хозяева – владельцы магазина с чипсами, газировкой, рыбой и платанами. Здание магазина кирпичное, с решётками и замком, а под навесом отгорожено палками и чёрным полиэтиленом место, где спит вся семья. Здесь же под навесом хранят посуду, чистят рыбу, готовят на огне, обедают, стирают вещи и купают детей.

Пациенты шли один за другим. Шли с привычными уже соплями, лихорадками, температурами и диареями. Двое оказались с менее привычными: зубной болью и психическим заболеванием. Только до обеда, за первые пять часов приёма терапевт Мария приняла двадцати двух взрослых пациентов, а педиатр Маргарита – шестнадцать детей.

Между больными сновали женщины семейства – хлопотали над обедом. Тушили фасоль, жарили рыбу и тортильи, помешивали дрова в очаге старым хвостом игуаны. Обедом нас накормили тут же, под навесом, среди медикаментов. Было неловко видеть, что наш обед сильно лучше: и рыба, и фасоль, и рис, и овощи. Членам семьи дали только рис и половинку жареной рыбины каждому. Овощи здесь – роскошь и дефицит.

После обеда приняли ещё несколько пациентов. Трепали и гладили зелёного попугая Лолу, которая периодически прилетает погостить во дворе и утащить пару фасолин из чьей-нибудь миски, оставленной на минуту без присмотра. Снова ждали дона Чему, который нисколечко не смутился своему уже второму за этот день опозданию. На обратной дороге остановились у одного из домов, приняли ещё одну пациентку с тяжёлым приступом. Вернулись в клинику уже в сумерках к скучающей кошке и светлячкам, рассыпавшимся под пальмами.

Люсии двадцать шесть лет, как и мне.

Пришла на приём с двумя кучерявыми дочками, красными от слёз глазами и сильной зубной болью – уже больше месяца болит, особенно ночами невыносимо, а врача у них в Санта Хулии нет.

Сначала разбираемся с больным зубом. У нас в команде нет стоматолога и нужных инструментов. Доктор Мария с помощью деревянного шпателя и налобного фонарика осматривает рот пациентки, находит вдалеке разрушающийся зуб и воспалённый участок десны. Выдаёт обезболивающие, советует, как и чем полоскать рот. И в госпиталь настоятельно рекомендует ехать, по возможности в ближайшие дни.

Потом Люсия с детьми переходят на другую сторону стола – к педиатру. Марго поочерёдно осматривает шкодливых девчонок-хохотушек. С ними, по счастью, ничего страшного. Небольшая простуда и, предположительно, глисты. Врач отходит к столу с медикаментами, ищет антипаразитарные апельсиновые таблетки и сироп от кашля. Девчушки копаются на столе в цветных буклетах про чистку зубов и защиту от ВИЧ-инфекции.

Ловлю момент, чтобы поговорить с Люсией наедине.

– Почему вы плачете? Так сильно больно?

– Нет, у меня большие проблемы со свекровью.

Слёзы начинают литься сильнее, заполняют оба глаза, стекают на щёки и капают на майку. Люсия быстро обтирает их и продолжает:

– Понимаете, мы с её сыном одиннадцать лет прожили. У нас дети – было трое, но сейчас вот двое остались, один умер. Я думала, что она для меня как мама, а он как муж. Я думала, мы все семья. А теперь…

Снова рыдает, уже в голос, с глухими всхлипами. Уточняю:

– То есть вы не женаты со своим мужем, да?

– Да, просто жили вместе. У нас в деревне почти никто не женат, просто сходимся и живём. А теперь свекровь говорит, что я перестала радовать её сына, не даю ему столько же сил, как раньше. А ещё говорит, что девочки слишком много едят. Говорит, чтобы я уходила, а её сын найдёт другую девушку, без детей и моложе меня.

Слёз уже не осталось, Люсия просто шмыгает распухшим носом и трёт глаза кулаками, как маленькая. Марго возвращается с лекарствами, поясняет, как принимать. Люсия внимательно выслушивает, поднимается уходить. Отходит на пару метров, возвращается. Обнимает меня.

– Спасибо вам. Я что-нибудь придумаю.

Уводит девочек в сторону пока ещё их дома. По-прежнему грустная, но уже не плачущая.

Катушка вчера взбесилась.

Внезапно начала громко мяукать, не останавливаясь ни на минуту. Крутилась под ногами, цеплялась лапками за мои штанины.

Поначалу я подумала, что еды просит. Она всегда выпрашивает сверх положенного, но не так настойчиво, как сегодня. Жалко стало, насыпала ложечку. Но она не притронулась ни к одному из своих любимых сухих шариков, а продолжила плакать и мельтешить.

Села с ней на полу. Пела песенки и молитвы скрутившемуся клубочку. Гладила. Почуяла, как под шёрсткой бьётся сердце – сильно-сильно, без пауз, словно выскочить норовит.

Два часа так сидели. Колыбельные кончились, знакомые молитвы – тоже. Катушка задремала, и я попыталась уйти спать. Клубочек развернулся в упругую пружинку, прыгнул следом за мной, вцепился зубами и когтями мне в ноги. Не до крови укусила, но очень больно и вполне переводимо на человеческий – одна она оставаться сегодня не может.

Пришлось тащить подушку с одеялом в кухню. Катушка следила за каждым моим шагом, ходила со мной и в комнату, и в душ, и в туалет – контролировала, что не потеряюсь. Поначалу попыталась лечь с ней в гамаке. Она выпрыгнула, встала на задние лапки и передними выковыривала меня из этой неустойчивой конструкции. У неё получилось.

Легли на полу. Кошка скомковалась у меня под боком, обхватила лапами мою руку, для надёжности слегка выпустив в неё коготки, и засопела. Так и спали с ней.

В середине ночи стало понятно, чего она так боялась. Землетрясение оказалось несущественным, едва стулья поползали по полу да посуда несколько раз громыхнула на шкафу. Но кошка заранее его чуяла и не хотела быть одна на улице. Теперь поняли.

Даяна не знает, сколько ей лет. Зато хорошо знает много всякого другого.

Знает, что папа привёл её маму в свой дом, потому что первая жена за пятнадцать лет совместной жизни стала слишком толстой и перестала помещаться с ним в одной кровати, спать уже неудобно. Но с магазином она отлично справляется, помнит, где что лежит, и умеет продать городским покупателям рыбу побыстрей да подороже. Поэтому теперь у Даяны две мамы – одна постарше, другая помладше. Так и живут они все вместе, дети обеих женщин спят вместе, мамы готовят детям вместе – так полегче как-то.

Знает, что у старшей четырнадцатилетней сестры, которую родила старшая мама, – есть тридцатилетний парень. И сестра хочет уехать с ним на мотоцикле, потому что ей надоела толпа рыбаков, которые приходят в магазин покупать газированную воду (за неимением нормальной пресной), чтобы было чем утолить жажду во время рыбалки, и подшучивать над её попой. А ещё потому, что ей надоело спать в одной душной кровати с ещё семью младшими братьями и сёстрами.

Знает, как помыть в уличной раковине и посуду, и обкакавшуюся младшую сестрёнку Татьяну.

Знает ещё кое-что, хочет показать, очень секретное. Манит меня пальчиком за синее тоненькое одеяло – дверь в общую спальню. Ныряю за ней следом в синевато-жёлтый, словно кипячёный, воздух спальни. Пахнет вялеными банановыми шкурками, дизелем и потом. Практически всё пространство занимает огромный деревянный настил, застланный простынями и одеялами, – это и есть кровать. За изголовьем лежит лодочный мотор – вот откуда пахнет дизелем! Всякий раз мотор с лодки нужно снимать и прятать, чтобы не украли.

Даяна усаживается на кровать, манит меня к себе. Шепчет на ухо:

– Я хочу фотографию в моей комнате…

– А почему ты говоришь шёпотом?

– Потому что папа с младшей мамой делают секс…

Тычет пальцем вправо. Там примерно четвёртая часть кровати отгорожена другим одеялом – спальня взрослых. Из-за одеяла поочерёдно высовываются то мужские, то женские ноги, слышится возня и липкие шлепки кожи о кожу.

– Даяна, наверное, нам лучше сейчас не делать фото… Давай пока погуляем?

– Но я хочу сейчас!

Из-за одеяла-занавески показываются взлохмаченные чёрные волосы и такие же чёрные глаза женщины, мамы Даяны.

– Да ничего страшного, сделайте ей фото сейчас. Только нас не снимайте.

Занырнула обратно за одеяло. Возня продолжилась.

Сделали с Даяной фотографии и пошли гулять. Чтобы случайно ничего больше не узнать.

Вечер, восьмой час. Все волонтёры расползлись по кроватям: кто с книжкой, кто с сериалом, кто со слипающимися глазами. Скоро спать.

Слышу крик Орландо, громкий, от центрального входа в клинику кричит. Выскакиваю из кровати, помня о первом правиле работы фотожурналиста. Сначала достаю камеру, потом уже бегу на крик, на ходу прикрепляя бленду.

Орландо попеременно то топочет ногами по бетонной дорожке у двери, то ковыряет мачете щель между порогом и фундаментом. Рядом с его ногой на дорожке в конвульсиях бьётся белёсая ящерка. Оказывается, чёрная змея (их здесь зовут «бибора») укусила ящерку и, испугавшись звука открывающейся двери, нырнула под здание клиники. Он только успел заметить, в какую именно щель провалился двадцатисантиметровый шнурок.

Ящерка умерла через несколько минут. Положили её на мачете, поднесли к лампе, рассмотрели следы укуса. Говорят, человек от укуса этой змеи умирает за двадцать минут, максимум за тридцать. А у нас ещё, как на грех, вообще всё противоядие закончилось, и новое Коста-риканский институт не успел доставить.

Ждали, когда змея выползет обратно, около часа. Не дождались, ушли спать. Спали плохо. Боялись, что заползёт в клинику и наступим. Светили под ноги чаще обычного, потолок и унитаз тоже на всякий случай проверяли. Но обошлось, не вылезла. Этой ночью обошлось.

– До́ктора, я хочу жить в клинике с вами!

– Но в клинике нельзя жить – это же не дом…

– А дом у тебя есть, до́ктора?

– Да, но он не здесь, а далеко, в России.

– Я хочу поехать с тобой в твой дом и быть твоей внучкой.

Четырёхлетний тёплый кудрявый клубочек прижимается ко мне, обхватывает ручонками за шею и клубочится на моих коленях. Сопит и хлюпает носом. Теперь по коже течёт мой пот вперемешку с девчачьими сопельками и слезинками.

Я в свои двадцать шесть для неё больше бабушка: по местным меркам уже старовата для материнства. Потому что её маме пока что нет и девятнадцати. Девочка не понимает, что такое фотограф, для неё все люди в форме с красным крестиком – врачи. Она отрывается от моей шеи, поднимает на меня припухшие янтарно-чайные глазёнки.

– Возьмёшь меня к себе домой, до́ктора?

– Нет, не могу взять тебя с собой, прости.

Хнычет ещё пару минут в кулачки, размазывает по щекам грязь и конфетные липкие слюни.

– А в телефон хотя бы дашь поиграть?

– Поиграть в телефон дам, держи.

Всё ещё всхлипывая по инерции, листает фотографии в моей галерее, что-то тихонько бурчит себе под нос. Находит мою фотографию – стою в джунглях с травинкой в зубах, смеюсь. Малышка долго смотрит, потом показывает снимок:

– Ты тут красивая, очень красивая.

Утыкается обратно в мою шею. Минут через пятнадцать засыпает. Отношу её внутрь двора, кладу в гамак. Ухожу тихонечко, ступая на цыпочках. Чтобы не разбудить сопящую кудряшку и, главное, не говорить с ней снова о доме, в который она так сильно хочет.

Конец недели совпал ещё и с концом месяца, так что в клинике закончились почти все продукты. Долго хранящиеся мы закупаем один раз в месяц, овощи и фрукты – раз в неделю, их в запас не взять, портятся за несколько дней на тропической жаре.

Начало октября встретили с половинкой стакана риса, стаканом сахара, кофе на донышке банки; ещё были пол-литра пальмового масла, стакан сухого молока и половина кулька фасоли. Грустно покопались в продуктовых ящиках, отыскали горстку каменных звенящих кукурузин.

Мария отняла кукурузины, налила в алюминиевую кастрюлю масло, раскалила его и высыпала туда зёрна, накрыла крышкой. Под гулкое потрескивание из кастрюли и звонкое переговаривание кузнечиков за окном Мария рассказала, что отшелушенные от початка сухие зёрна кукурузы называются «паломитос», а свежие цельные початки зовутся «элотес». Второе я знала, а вот первое – новое испанско-никарагуанское слово в копилку, в Гватемале эти же зёрна звали просто «маис», а тут по-своему.

Кастрюля замолчала, из неё запахло жареными семечками вперемешку с абрикосовым вареньем. Паломитос готовы. Мария высыпала растрескавшиеся белые облачка в тарелку, разделила на ровные четыре части – каждому из нас.

Хрустели самодельным попкорном и играли в домино. Есть хотелось уже чуть меньше, или так просто казалось из-за того, что живот сводило теперь не от голода, а от смеха над нашими повторяющимися партиями в ничью. Ничья, кстати, здесь зовётся «эмпате». Ещё одно слово в копилку, и много-много тепла, которым тоже можно питаться, оказывается.

Роза Санчес – одна из самых давних наших пациенток. Мы знаем её около пяти лет; как начали здесь работать, так и узнали.

Клиника ещё строилась, волонтёры ещё под навесом в гамаках жили, принимали пациентов под деревом. Она пришла и узнала, что у неё диабет. Долго не удавалось подобрать нужную дозировку медикаментов и стабилизировать сахар около нормы. Удалось. Стала получать инсулин и необходимые препараты. Исправно приходила на приём.

Это к ней мы заезжали по пути из Санта Хулии, с хорнады. У одного из домов на дорогу выскочил парнишка лет десяти, махал руками, что-то кричал. Остановились. Сказал, что бабушке очень плохо, нужен врач. В бабушке, под руки выведенной во двор, мы узнали Розу.

Она едва узнала нас, не могла произнести почти ни одного цельного предложения, теряла буквы в словах. За неё говорили дети – оказалось, что четверо из шести её детей заняли это заброшенное здание американского агентства по международному развитию и живут здесь. Говорили, что у неё уже несколько дней повышенная температура и лихорадка, ночная потливость, тошнота и головокружения. Думали, что это побочное от её диабета и пройдёт, но накануне она приняла последнюю таблетку. Таблеток больше нет, и улучшений тоже.

У нас с собой осталось мало медикаментов после хорнады. Но врачи измерили ей давление, сбили температуру, дали препараты на ночь и сказали обязательно ехать в госпиталь. Она отрицательно замотала головой и уронила её на руки сына. Не верит госпиталю, только нашей клинике. Попрощались, сказав, что ждём в клинике завтра.

Завтра она не пришла. И послезавтра тоже.

Сегодня в клинику пришла её младшая дочь и рассказала, что в итоге они убедили маму поехать в госпиталь, но она не согласилась потратить деньги на машину, уехала вчера на автобусе-чикенбусе. Пока никаких новостей. Дочь взяла мой номер телефона, пообещала сообщить, как что-то узнает. Через два дня раздался звонок. Роза звонила. Сказала, что ей страшно в госпитале от чужих врачей и от количества рецептов, которые ей выписали. Все эти медикаменты она не может купить – очень дорого. Договорились, что придёт в клинику в субботу, получит у нас всё нужное. Ждём.

Нашли внутри клиники змеиную шкуру – ядовитая бибора полиняла. Причём нашли максимально внезапно. Мария взяла с полки толстую зелёную папку с документами, понесла её к своему столу, и длинная сухая трубочка вывалилась ей на ноги из-под корешка папки.

Теперь уже орали мы, вызывали на помощь Орландо и его мачете. Понятно, что пустая шкурка ничем не угрожала нам, но она означала, что её хозяйка почти наверняка осталась жить внутри нашей клиники. А вот это уже смертельно опасно.

На шум прибежала Катушка. Потрогала шкурку лапкой, понюхала со всех сторон, дёрнула усами и решительно фыркнула «фу». Мы не могли не согласиться с её оценкой.

Орландо в приступе ужаса скосил все высокие цветы вокруг клиники. Трава была и до этого скошена. Теперь же он решил вообще не оставлять в радиусе десяти метров от здания ни единого растения, в котором могла бы спрятаться нежеланная гостья.

Мария простучала все коробки с медикаментами и медицинской одеждой в клинике, после чего плотно закрыла каждую крышкой, чтобы змее не пришло в голову ночевать там или детей разводить.

Я потребовала от Орландо закрепить наконец москитную сетку над моей кроватью. Если укусы насекомых и волдыри после них уже стали для меня привычными и терпимыми, то привыкать к змеиным укусам и проверять реакцию моего организма на них – такого в планах не было. Стала меньше пить и перестала ужинать, чтобы ночью не приходилось вылезать из-под сетки и брести в туалет по тёмному коридору. Однажды всё же пришлось встать, мочевой пузырь категорически отказался терпеть до утра. В коридоре наткнулась на Орландо – ему тоже было невтерпёж и тоже страшно, поэтому он оставил свет на ночь в коридоре, что непозволительная роскошь для нас, но встреча со змеёй страшнее, чем разряженные батареи под утро.

Несколько дней после этого Орландо смотрел видео с рекомендациями по борьбе со змеями. Звучали варианты нарезать лук, чеснок и разложить по периметру; наколоть стекло, выкопать канаву около фундамента и засыпать её осколками. Чего только мы не узнали. В итоге решили позвать дона Дениса, у которого оставался химикат для обработки от мышей и насекомых – вдруг и от змеи поможет, пока нам противоядие не привезут из Коста-Рики.

– У тебя парень есть?

Вы подумаете – странный вопрос для кабинета врача, тем более при приёме ребёнка. Но нет, здесь он обычный и очень многое объясняющий.

Пациентке Розалине пятнадцать лет. В клинику пришла с жалобами на головокружения, боли в животе и задержку месячных – уже почти полтора месяца их нет.

– Понимаете, до́ктора, я сначала думала, что живот болит оттого, что скоро, как обычно, кровь пойдёт. Но он болит и болит каждый день, а кровь не выходит из меня.

– Так парень есть или нет?

– Есть, конечно же.

Мария тихонько вздыхает, покачивая головой, идёт в нашу аптеку, выносит тест на беременность. Отправляет девочку в туалет, объясняет, что и как нужно сделать.

Розалина возвращается, кладёт на стол перед врачом пластиковый прямоугольник с алеющими на нём двумя чёткими полосками. Беременна.

Врач выписывает направление в госпиталь к гинекологу, рассказывает о процессах беременности, о мерах предосторожности и диете в этот период. Девочка молча кивает после каждой фразы, смотрит под стол.

Прощаемся.

Выходя, Розалина запинается о порог. Шаркая стёртыми тапками, бредёт к отцу, сидящему на траве возле клиники. Тот подскакивает, смотрит испуганно, спрашивает:

– Ну, что сказала до́ктора?

– Я беременна, и надо ехать в госпиталь.

Утыкается отцу в плечо, всхлипывает на весь двор. Тот выдыхает с облегчением:

– А, ну, это не страшно. Не плачь. Главное, что ничего опасного. Это не смертельно.

Обняв за плечи, уводит домой.

Нарцисо пришёл на приём в самом конце рабочего дня. Ждал своей очереди не со всеми пациентами на скамейке, а поодаль, спрятавшись за деревом. Дождался, пока последний пациент уйдёт из поля видимости. Смущаясь, зашёл в клинику последним.

– Проходите, пожалуйста, садитесь. Что случилось?

Присел на край стула, глядя в стену за головой врача.

– Да я как-то плохо себя чувствую, до́ктора… Голова болит сильно, кашель…

– Сколько вам лет?

– Пятнадцать.

– Давайте измерим температуру для начала.

Врач поднесла градусник, остановилась возле мальчика.

– Его нужно под мышку положить.

– Нет, мне не нужно температуру измерять.

– Почему? Возможно, у вас простуда, раз голова болит.

– Нет у меня простуды, у меня от другого голова болит!

– От чего же?

– Мне нужны презервативы…

Врач улыбается, понимающе кивает, идёт в аптеку…

Мальчик смотрит в пол, ковыряет ногти.

Уходя, разрешил сфотографировать себя со спины…

Здесь мало кто из мужчин пользуется контрацептивами. Кто считает это опасным для здоровья, кто наслышан о неудобстве применения, а кто просто стесняется прийти в клинику с таким интимным вопросом. Последних большинство, особенно среди старшего поколения.

Проводив Нарцисо с презервативами и рекомендациями по правильному использованию, Мария делится, что чаще всего за контрацепцией здесь приходят женщины. Они либо просят презервативы – для мужа или парня, потому что тем стыдно прийти в клинику самим, либо же противозачаточную инъекцию для себя, потому что их мужчины против использования презервативов. И ещё потому, что об инъекции никто не узнает. Секрет.

Что ж, хотя бы так пока что.

Внезапно осознала, что уже через месяц увижу мужа. Это уже в шесть раз меньше времени ждать, чем прошло с момента нашего расставания в аэропорту Пулково. Тогда возле паспортного контроля он быстро поцеловал меня в губы и махнул рукой, а уже через минуту меня спрятали стены таможенной кабинки.

Дальше мы виделись раз или два в неделю через экраны телефонов – размытые, смазанные, но узнаваемые. За полгода пару раз отправили друг другу фотографии себя. Он мне – себя во время прогулок по городу, я ему – себя из душа и из гватемальских гор.

А теперь вот обратно надо, вживую, скоро уже. И, с одной стороны, невероятно радостно от этого – в животе что-то крутится и трясётся, как мармелад или желе прыгучее. С другой же стороны, как-то боязно. Подумаю – и какое-то онемение внутри, как от анестезии.

Кажется, я разучилась быть влюблённой. Не любить, а именно влюбляться. Любить – это я всегда пожалуйста. Влюбляться – когда желание. Когда себя желанной ощущаешь. Когда хочешь касаться: и себя, и другого.

Я разучилась желать. Полгода в жизни без выбора самых обычных вещей: что есть и где спать. Я не помню, когда любовалась своим телом в последний раз. Оно здесь круглосуточно покрыто синяками, порезами, укусами, волосами, вонючим липким потом. Мышцы двадцать четыре на семь жёсткие, пружинистые, готовые в любую минуту подхватить камеру и бежать – от опасности или к ней, готовые держать меня в нужной позе столько, сколько потребуется для кадра. Я перестала делать хоть что-то для удовольствия, не ощущаю вкусов и запахов.

Когда я думаю о нашей встрече, не могу увидеть – какой она будет. Точнее, так – не могу увидеть, что именно я там делаю. Говорю ли безостановочно обо всём, что было со мной за эти месяцы. Целую ли страстно, не выпуская его тело из своего. Молчу ли, ожидая вопросов, и снова, как восемь лет назад, присматриваюсь к этому человеку.

Я не знаю, какой будет наша встреча. Я её боюсь. Я её хочу.

Наверное, это и есть те самые сильные чувства, когда всё на пределе. Не знаю.

Шли с Марией повидать на дому пациентку. С океана несло запахом тухлой рыбы, горелой соли и цветения франжипани – сейчас как раз сезон, все деревья в цвету.

Дошли до домика – каркас из веток, натянутая чёрная плёнка, ещё с краю кусочек синей плёнки. Нырнули в тёмное нутро. Включив фонарь, рассмотрели пациентку – тринадцатилетняя девочка на седьмом месяце беременности лежит на земляном полу, на скомканном буром покрывале. Мать тихонько шепчет:

– Её в гамаке тошнит очень сильно, не может в нём спать…

Мария ведёт осмотр, я держу фонарь. Всё так же пахнет тухлой рыбой, чуть слабее запах франжипани, и ещё один новый добавляется – застоявшейся кислой мочи.

Закончив осмотр, Мария даёт рекомендации, назначает день приёма в клинике, встаёт. Выныриваем на воздух. Мама девочки выбегает за нами следом, протягивает нам две жёлтых карамболы:

– До́ктора, возьмите, сладкие!

Мария брызгает на каждый фрукт спиртом, протягивает один мне, надкусывает свой:

– И правда сладкие! Скажи?

Я не чувствую во рту ничего, кроме горьковатого подобия растворившейся но-шпы и кислой мочи. Киваю. Наверное, это были и вправду очень сладкие карамболы.

Рыская с Марго по джунглям в поисках коровьего пастбища, встретили двух девочек.

В потёртых, но чистых цветастых платьицах, с мокрыми волосами – только что помылись у колодца, выкопанного под кронами тропических деревьев и свисающими лианами. Жители ближайших домов тут и моют овощи, и моются сами, и стирают одежду – трут бельё о камень и льют на него воду пластиковым черпачком, вырезанным из бутылки.

Девочки совершенно не выдерживали даже минуты тишины и медленных шагов – болтали без умолку друг с другом и с нами, бегали за бабочками, ящерицами, приносили себе и нам цветы. Легко оказалось выяснить, что они – сёстры. А ещё – они дочери доны Марсии, той самой женщины, которая приходит к нам за противозачаточной инъекцией.

Сложнее стало, когда я решилась позадавать им открытые вопросы.

– Что мама подумает, когда заметит, что вас долго дома нет?

– Она не заметит!

– Почему ты так думаешь?

– Потому что у неё ещё два ребёнка и она работает.

Свернули с основной тропы, пошли куда-то сквозь травяные заросли и засохшее кукурузное поле – пить воду и знакомиться с какой-то бабушкой и её цветником. По пути болтушки наперебой комментировали всё, что нас окружало. Показали, какой фрукт можно есть, – подняли несколько штук с земли, поели сами и нас угостили. Притащили букетики сиреневых цветов и раскидистую веточку.

– Как эти цветы называются?

– Цветы для дома.

– А эта веточка от какого растения?

– Для салатика.

– Ты уверена?

– Конечно! Когда рис и фасоль заканчиваются, мама из листиков с этой веточки салат делает, листья кушать можно, они неопасные.

Заблудились, уговорили девочек повернуть обратно. Они немного пытались возражать и хотели продолжить поиски приключений, но всё же согласились вернуться с нами.

На обратном пути иногда останавливались, шептали и показывали глазами на ядовитых пауков, которые растянули свои паутинки вдоль тропинки. Вышли на основную тропу.

– А какие страны вы знаете?

– Никарагуа!

– Ну, а кроме Никарагуа, вообще в мире?

– Я только Никарагуа знаю…

Младшая сестра попыталась спасти старшую и начала загибать пальцы:

– Никарагуа, Сальвадор, Россия, Америка, Украина, Гондурас…

Пальцы закончились, знакомые страны тоже. Точнее, только из этих стран приезжали волонтёры в нашу никарагуанскую клинику, потому и знают их. Пришлось провести краткую географическую лекцию о близлежащих странах Южной Америки. Девочки хлопали чёрными ресницами, моргали шоколадными глазами, удивлялись.

Сказали, что им понравилось гулять с нами, но всё же надо было больше сворачивать в разные стороны. Пожалуй, они правы. В следующий раз так и сделаем. Только запас воды и нож возьмём с собой. А то кто их знает, эти джунгли.

Проводили нашего педиатра Марго, Маргариту.

Проводили и одновременно отметили её тридцатитрёхлетие – совпало в один день. Проводили пикником на крыше клиники – с домашней пиццей от доктора Марии, безалкогольной сангрией (которую с трудом, при помощи нескольких человек нашли и доставили из столицы), морковными кексами от меня и цветной гирляндой, протянутой Орландо по краю крыши. На свет и звуки испанской да итальянской музыки налетели светлячки с бабочками – незапланированное украшение пикника.

Болтали о весёлом. Вспоминали смешные истории пролетевшего месяца – с пациентами и нами. Как Марго сожгла ногу о мотоцикл и не могла купаться неделю. Как мы заплутали в джунглях вместе с местными девчонками. Как она на второй день приёма прописала пациентке капать по три кошки в каждый глаз, а надо было по три капли – перепутала слова «gatos» и «gotas», бывает. Как нам игуану притащили и предложили приготовить.

Болтали о важном. О Марии, которая мечтает работать с «Врачами без границ» и поэтому каждое воскресенье учится по полдня, чтобы второй диплом получить. Об Орландо, который выбирает место для жительства между Россией и Киргизией – лишь бы не возвращаться на родную Кубу, слишком тяжело там жить, несмотря на любовь. Снова о Маргарите, которая после сентября мечтает вернуться и построить здесь отель на склоне вулкана, чтобы у местных рабочие места были и чтобы Ла Сальвия на картах появилась наконец-то.

Молчали и смотрели на Млечный Путь, раскинувшийся над нашими головами. Молчали и думали каждый о своём, секретном. Я, например, думала о том, что уедет завтра утром Марго и некому будет каждый вечер сообщать мне о приближающейся грозе. То есть я и так знаю про грозу, все знают, что сейчас сезон дождей. Но Марго всё равно каждый вечер ходила на пляж, задумчиво моргала на небо и объявляла:

– Кажется, гроза будет!

А теперь вот мне самой догадываться придётся. Взгрустнулось. Свыклись за месяц.

Подцепила-таки лихорадку денге – под самый конец, умудрилась как-то. Хотя ничего удивительного – в регионе последние несколько месяцев эпидемия, комаров-переносчиков полно, кусают регулярно. Так что вообще странно, что только сейчас до меня очередь дошла.

Слегла на третий день после первых симптомов.

Мышцы ломит, все, жарко и одновременно знобит (кажется, я первый человек, смертельно замёрзший в Никарагуа при + 35 °C и повышенной температуре), руки и ноги – в лиловых звёздочках подкожных кровоизлияний после турникетной пробы, пот льётся безостановочно – переодеваться бессмысленно, донести себя до кухни попить воды или в туалет – целое мероприятие на несколько минут, ноги не держат, а глаза закрываются.

Вечером Орландо попытался выковырять меня из кровати к ужину, не смог. Мутило от запаха любого продукта. Через час принёс блюдце, подсунул под москитную сетку: галета и коровий сыр, который он специально помыл проточной водой – чтобы не пахло ничем и не вызывало тошноту. Ходил вокруг, бурчал что-то про моего мужа, который не должен получить обратно из джунглей отощавшую жену. Проследил, чтобы всё съела.

На следующий день доктор Мария прописала мне пить Ацетаминофен – чтобы хоть немного снять боль и температуру. После второй таблетки удалось поспать. После третьей удалось даже встать, ходить и снимать – всё так же в насквозь мокрой от испарины футболке, но без боли.

После четвёртой таблетки даже осмелилась пойти снимать вечерний спуск рыбацкой лодки на воду и искупаться в океане.

В первый раз в жизни лежала в воде на спине. Никогда не получалось – то вода в нос попадёт, то страшно, то волны… А тут просто перевернулась на спину и легла. Каждый вдох выталкивал тело чуть наверх, как поплавок. Каждый выдох давал волнам долю секунды, чтобы попытаться перекатиться через меня, но они не успевали. Я просто лежала звёздочкой на ладони Тихого океана, а подо мной лежала тёплая глубина. И мне было не страшно. Я почувствовала, что эта вода приняла меня. А может, и весь мир принял. Мышцы даже забыли, как болеть, – просто размякли и покоились на воде.

Если для этого нужно было заболеть лихорадкой денге – хорошо, Бог, я согласна. Спасибо.

– До́ктора, я бью своего ребёнка!

Останавливаюсь. Я вообще во время своих прогулок по деревне в поисках материала после каждой фразы останавливаюсь, прислушиваюсь – вдруг мне. А тут, похоже, точно мне.

– Вы мне, сеньора? Повторите ещё раз, пожалуйста, я не расслышала.

– Вам. Я бью своего ребёнка. Есть от этого таблетка какая-нибудь?

Молодая женщина сидит на бревне у полиэтиленовой стенки дома. Отшелушивает сухие желтоватые зёрна кукурузы с початка в две тары – в деревянное корыто и в металлический закопчённый котёл. Корыто для курей – сухими склюют, котёл для семьи – варить на огне.

Глядит на меня выжидающе, не прекращая отщипывать кукурузинки.

Сажусь рядом.

– Я не врач, сеньора, я фотограф в нашей клинике. А что случилось с ребёнком?

– Ничего не случилось пока что. Он родился в прошлом году. Он орёт и днём и ночью. Он кусает меня за грудь, просит есть. А у меня мало молока. Он всё время цепляется за руки и за одежду, я не могу нормально работать. Я не сплю уже много ночей. Поэтому я злюсь и бью его. Иногда мне кажется, что я хочу его убить. Мне нужна таблетка от усталости.

– Он с рождения таким беспокойным был, сразу?

– Нет, сначала он спал получше. Молока было у меня побольше, поэтому, наверное, спал.

– Но смотрите, он уже подрос – вы можете давать ему другую еду, не только молоко. И совсем скоро он ещё больше подрастёт, станет играть с другими детьми, и вам будет легче.

– Не будет мне легче! Новый же ребёнок сразу появится!

– Так вы боитесь нового ребёнка? Этот вам нравится?

– Да, я боюсь, что всё будет заново. Этот хорошенький, когда спит особенно.

– Тогда вам нужно просто предохраняться, чтобы нового ребёнка не было. И у вас будет много сил, чтобы любить этого, а не бить. Придите в клинику, поговорите с врачом!

Задумчиво глядит мимо меня. Руки – такие морщинистые от влажности и в порезах от жёстких початков. Глаза – чёрные и напуганные, как бусинки, оторванные от браслета. Я уже даже не пытаюсь понять, сколько ей лет. Всякий раз, угадывая возраст местных девушек и женщин, промахиваюсь в бо́льшую сторону – все выглядят старше своих лет.

Вздыхает.

– Хорошо, я схожу к вам в клинику. Спасибо вам.

Через два дня пришла. Врач объяснила ей про способы предохранения. Сделали противозачаточную инъекцию и дали успокоительное. Ждём через три месяца на повторную.

Дорогой дневник.

Вот уже третий месяц я живу в Никарагуа на побережье Тихого океана. Слышишь? Шумит…

Пожалуй, если рисовать картинки про этот период – получится самый контрастный альбом в мире.

…Вот я стою в чужой плёночной комнате, вдыхаю запах детской мочи и прелой фасоли, а вот я стою на вулканическом пляже, вдыхаю запах франжипани – немного гардениевый, чуть солоноватый и слегка персиковый.

Вот я ем на ужин пустой рис и запиваю его лаймовой водой, а вот я сижу на крыше клиники под светом Млечного Пути, ем домашнюю пиццу и запиваю её безалкогольной сангрией, с трудом доставленной из столицы – специально ко дню рождения коллеги.

Вот я сижу на корточках под костариканским деревом и выковыриваю из распухших пальцев гной вместе с шевелящимися червями, а вот я стою под прохладным уютным душем в клинике, намываюсь авокадовым мылом и намазываюсь кокосовым гелем.

Вот внутри меня поселяется холодный камень страха оттого, что местные мужчины агрессивно обсуждают мою съёмку, а вот внутри меня поселяется пушистый одуванчик нежности оттого, что я трогаю мягкие кучеряшки моей названой внучки.

Вот я не могу пошевелиться и встать с кровати от боли, а вот выдерживаю десятичасовую съёмку на одном дыхании.

Вот я хочу сдохнуть, вот я хочу жить.

И всё это с разницей в несколько часов или даже минут. Это непросто.

Но я думаю, что два оттенка лучше, чем один. Можно было не делать, но я сделала. Теперь в моей истории не одна, а две страницы. Да, контрастные. И пусть.

Фанни девять лет.

Пока её маме ставят противозачаточную инъекцию, Фанни следит за своей двухлетней сестрёнкой – чтобы та не облизывала пол в клинике. Пока сестра отвлеклась от пола и озорно хрюкает в пузо плюшевого потрёпанного медведя, Фанни болтает со мной.

– У тебя есть какая-нибудь мечта?

– Да. Хочу подстричь волосы и накрасить лицо, как женщины на фотографиях.

– А ещё?

– Ещё хочу никогда не иметь детей…

Проверяет, что сестра всё ещё занимается медведем, а не перебралась в коробку с мусором. Возвращается ко мне. Ковыряет ладошку и спрашивает:

– А у вас есть мечта?

– Конечно! Я хочу побывать в Антарктиде.

– Это что такое?

– Это такой континент. Там холодно, много снега и живут жирные птицы – пингвины.

– Я тоже хотела бы побывать в какой-то стране… Только я никаких стран не знаю.

Мама освободилась, зовёт девочек – пора уходить. Маленькая с трудом отрывается от медвежьего пузика – очень уж удобно и весело в него хрюкать.

– Фанни, приходи как-нибудь вечером, я тебе страны на карте покажу.

– Ладно! Увидимся.

Упрыгивают вслед за матерью по дорожке: мелкая впереди, старшая позади. Хрюкают в приторный розоватый никарагуанский вечер. Мечтают.

После приёма пациентов пошли с врачом Аней к океану.

Аня – вообще-то директор клиники, но на этой неделе она заменяет врача Марию, уехавшую в недельный отпуск. Пациенты каждый день идут, без врача клинику не оставить. Несколько раз мы даже заканчивали приём на час-полтора позже положенного, пока всех не приняли. Сегодня вот тоже задержались, долго капали и приводили к норме пациента в полуобморочном состоянии после пищевого отравления.

Пошли окунуться перед ужином. После двух заплывов вышли на берег смотреть апельсиновый закат. Слышим – кричат:

– До́ктора, срочно, эмергенсия.

Две женщины бегут в нашу сторону по берегу, машут руками, зовут.

Пошли. По пути выясняем, что там случилось. Четырёхлетняя малышка играла, и то ли её кто-то ударил, то ли сама чего не углядела в сумерках – пробила голову.

Приходим. Приступаем к осмотру как были – с мокрыми волосами, в купальниках. Крови много, криков ещё больше – и от пострадавшей, и от испуганной мамы. Включаем маленькой пациентке мультик на телефоне, поручаем маме держать телефон. В тишине промываем рану. Не такая уж и большая в итоге. Обрабатываем, заклеиваем, выдаём сменные пластыри и мазь – менять дома несколько дней.

Отпускаем пациентов и идём «окунаться» уже в душ. Не тот отдых, которого хотелось бы, но тоже неплохо. Даже в госпиталь не пришлось везти среди ночи, уже повезло. Выдыхаем.

Спросила трёх разных женщин – помнят ли они, как родился их первый ребёнок?

Маргарет сейчас семнадцать лет, и она свои первые роды помнит отлично, всего год назад это было. Схватки начались тёмной штормовой ночью, около половины четвёртого. Точнее, она не знала, что это схватки и сколько именно времени. Просто почувствовала невыносимую боль и разбудила мужа.

– Я сказала ему, что у меня в животе кипит кровь и живот рвётся на мелкие части. Он побежал в темноте заводить мотоцикл, а я могла только немного дышать и громко кричать. Мы поехали в Эль Росарио, чтобы успеть на первый автобус до Чинандеги, он в пять утра уходит. Мой огромный живот не помещался на сиденье, и я села спиной к спине мужа. У коровника, примерно за километр до автобуса, мотоцикл встал – кончился бензин. Пришлось идти пешком, и я очень громко кричала. Пока ехали в автобусе, из меня потекла вода, очень много воды. Когда приехали в госпиталь, я уже плохо что-то помню. Муж сказал, что наша дочка родилась прямо в коридоре, но врач успел прибежать и помочь ей.

Габриэла тоже хорошо помнит. Смеётся, что свои первые роды никогда не забудет – до того испугалась тогда. В тот день они с мужем ехали верхом на лошадях через джунгли – везли мешки с кукурузными початками, чтобы продать их владельцу магазина.

– Мы едем, и вдруг у меня по ногам начинает течь вода. Я очень удивилась, что её так много и что во мне вообще есть жидкость, потому что я совсем ничего не пила и не ела с вечера, не было сил сходить за пресной водой. Через несколько километров у меня стало больно колоть внизу живота. Мы остановились, я спустилась с лошади и присела на поваленное грозой дерево, чтобы поправить пояс, – подумала, из-за него колет. И в этот момент ребёнок выскользнул у меня из-под юбки! Он вскрикнул и замолчал. Я так испугалась, что он умер. Стала кричать и трясти его. Через несколько минут он заплакал. Мы отвезли кукурузу в магазин, вечером вернулись домой с деньгами и сыном.

Хулия вспоминает чуть дольше, у неё уже трое детишек – боится перепутать факты. Долго смотрит на носик первого четырёхлетнего сынишки, вытирает его.

– Помню, мне тогда четырнадцать было! Я вообще-то собиралась дома рожать ребёнка, меня ведь мама дома родила когда-то, вот и я думала, что так же сделаю. Но за месяц до родов живот сильно заболел, и я пришла за таблеткой к вашим врачам – они тогда тут клинику строили ещё только. Вот они мне и посоветовали, что лучше всего поехать в больницу, что дома опасно рожать. Родственники помогли найти машину, отвезли меня в больницу, и там врач сказал, что ребёнок лежал как-то неправильно. Если бы я дома рожала – он бы умер при родах, и я тоже, наверное. А так вот нам помогли, и мы живы.

Моргнув, добавляет:

– Вы же продолжите здесь работать, да? Не закроете клинику?

– Продолжим, пока силы есть.

– Пожалуйста, оставайтесь. Нам это очень нужно.

Вечером неспешно прохаживалась вдоль плёночных домиков – искала девочку-подростка, с которой смогу поговорить на одну женскую тему. Нашла сразу двух у колодца – в четыре руки доставали обрезанной канистрой на верёвочке воду и процеживали её через два слоя футболки, чтобы хотя бы без крупного мусора и песка пить.

Пока делала снимки и видео, познакомились. Девочкам по тринадцать и пятнадцать лет, родились не здесь, как и многие местные, но живут в Ла Сальвии уже давно – лет восемь или девять, точно не вспомнили.

Хохотали и не верили, что красиво выглядят на экране камеры. Показала видео. Хохотали оттого, что похожи там на актрис, такими красивыми нашли себя.

– А что вы делаете, когда у вас идут месячные?

Я люблю вопросы в лоб. Особенно, если чувствую, что доверие сложилось. Девочки переглядываются, недоумённо пожимают плечами, уточняют:

– Это что? В смысле – когда сезон дождей?

Не в первый раз уже встречаю, что не знают местные часто даже названия органов и процессов жизнедеятельности тоже. Но забываю, приходится дополнительно разъяснять.

– Ну, это когда один раз в месяц из вас кровь выходит, вот тогда… Как живёте в эти дни?

– А-а-а, поняла! Я обычно в эти дни ношу штаны, а в них кладу полотенце или футболку. Потом их вынимаю, промываю водой, сушу и снова кладу.

Старшая девочка подключается к диалогу, делится своим способом:

– А ещё можно в эти дни сидеть и кукурузу чистить или еду готовить! Когда сидишь или стоишь на одном месте, вся кровь просто вытекает в землю и не надо ничего стирать, воду можно сохранить, даже лучше. Мама так всегда делает, ей на себя жалко воду тратить.

Я вспоминаю свои последние месячные здесь, когда на одну случайно вытекшую каплю крови сбежалось полчище муравьёв и сожрало не только кровь, но и меня – до болючих волдырей.

– А муравьи не кусают, когда кровь по ногам течёт?

– Ну, они бегают по ногам, но это же не больно, щекотно иногда только.

Показывает шершавую кожу на бедре, усыпанную мелкими сухими язвами. Укалывает себя колючкой, прямо со всей силы втыкает.

– Видишь, не больно, не чувствуется.

Хохоча, потащили воду к дому. Я молча потащила в клинику себя, снимки и мысль о том, что у меня после полугода здесь, пожалуй, тоже уже многое не чувствуется. Вот и поговорили.

Кейрин отыскала меня на берегу океана, хотела узнать – куда пропала до́ктора Маргарита. Очень они сдружились за месяц – может, потому, что у Маргариты всегда конфетки на столе были, может, потому, что волосы у неё поразительно белые для здешних мест, а может, потому, что Марго добрая и улыбчивая. Почти каждый вечер они вдвоём гуляли, купались, болтали.

Рассказала девочке, что Марго уже вернулась обратно к себе домой. Кейрин с грустью вздохнула и осторожным шёпотом спросила меня:

– А с вами мне можно погулять сегодня?

– Можно. Только я буду тебя спрашивать про разное, хорошо?

– Хорошо!

Пошли с ней пинать стелющиеся по песку стебли прибрежных цветов – плотные, тяжёлые, пружинистые, словно резиновые шланги.

Кейрин, как и обещала, отвечала на все вопросы.

Рассказала, что цветы называются «цветы у воды». Где-то я это уже слышала, и не раз.

Рассказала, что у мамы нет времени с ней разговаривать, потому что есть ещё младший брат и скоро появится кто-то новый, третий. Его пока что никак не зовут, точнее, его сейчас зовут Бебе, но он молчит и только толкается в мамином животе. Кейрин хочет, чтобы Бебе оказался девочкой и можно было играть с ней подольше, но, помолчав, говорит, что лучше ему всё же родиться мальчиком – тогда не придётся рожать детей и думать, где взять воду для питья. Придётся только с восьми лет ловить рыбу, каждое утро в четыре часа уходить в море и возвращаться домой около семи часов вечера.

Рассказала, что мечтает стать полицейским или доктором, ещё не решила точно.

– А почему ты хочешь работать в полиции?

– Потому что у меня будет свой мотоцикл, чтобы ездить на работу в Чинандегу. А ещё полицейских никто не обижает и не говорит им, что делать.

– А доктором почему хочешь быть?

– Потому что доктора делают людям не больно и носят красивую чистую одежду. А ещё я смогу ходить на работу здесь, в вашу клинику, и буду дружить с детьми.

Перестали пинать цветы, пошли смотреть в лужу. Лёжа на краю лужи, Кейрин пришла к выводу, что можно стать полицейским доктором. Осталось только выяснить, попадают ли в полицию Чинандеги дети, с которыми можно будет дружить.

На прощание попросила передать привет доктору Маргарите. Кажется, становится понятно, откуда растут ноги у желания девочки быть врачом. До́ктора Марго, что ж вы натворили?:)

Дон Денис встречает меня со своим мотоциклом у чикенбуса. Сегодня доехать до клиники получится только на мотоцикле, и то, если бог даст. После трёхдневного шторма последние десять километров песчаной дороги до Ла Сальвии превратились в истерзанное полотно. Промоины глубиной в метр, ошмётки древесины и куски камней, выплюнутые океаном, расползающиеся под колёсами мокрые рваные корни трав.

Усаживаюсь на драное сиденье за спиной Дениса. Он говорит держаться крепче, оборачивается и протягивает мне двухлитровую бутылку газировки:

– И это тоже держи крепко, надо отвезти.

Поехали – я и газировка. Одной рукой держу себя, другой – чью-то бутылку с вредной красноватой жидкостью. Молюсь, чтобы мотоцикл не очень сильно кренился над промоинами и не свалился в какую-нибудь из них.

На крутых спусках Денис глушит мотор для экономии топлива, и мы просто скатываемся под горку по инерции. Внизу снова заводит, и мы взъезжаем на очередной холм. Иногда дорога милостивится и даёт проехать немного по ровной местности, на которой мотор урчит, как довольный кот, а не захлёбывается страшными всхлипами.

На коротких ровных участках Денис почти не смотрит на дорогу, оборачивается, глядит на меня, и мы болтаем о всяком. Точнее, болтает он, а я бросаю короткие хлопки-ответы и стараюсь лишний раз не шевелиться на этой неустойчивой движущейся конструкции.

– Тебе сколько лет?

– Двадцать шесть.

– Свободна, или парень есть?

– Замужем.

– А муж сейчас где? Тоже тут?

– Муж в России.

– А, ну, так это ты свободна…

– Нет, он же ждёт меня.

– Ну, это понятно, что он ждёт. Но у него же там есть несколько компанейрос? (Так здесь зовут временных спутников и спутниц грустных времён.)

– Нет конечно.

– Почему же ты ему никого не нашла?! Нехорошо так, ему же скучно долго ждать тебя…

– У нас так не принято.

– Странно, это же нормально, людям не должно быть скучно…

Мой внутренний возмущённый котёнок Гав хотел пояснить дону Денису, что мне тут ни секундочки не бывает скучно и без всяких компанейрос. То змеюга в клинику заползёт и полиняет в папке с документами, то пациента рваного и орущего в ночи привезут, то светлячки кровать заполонят и светят всю ночь… Но мозг посоветовал молчать и покрепче держать себя и газировку, пока меня целиком не доставят в клинику.

На прощание пригласил вечером поплавать в океане.

– Придёшь?

– Нет.

– Почему?

– Я сегодня плаваю с полицейским из Сальвадора.

– А, понятно. Ну, хорошего вечера.

Кстати, Денис так и не спросил, как меня зовут. Тут это вообще почему-то в последнюю очередь всех интересует, когда уже совсем никаких вопросов не осталось.

Марсела – одна из самых красивых шестнадцатилетних девушек Ла Сальвии. Дело не только во внешности – здесь вообще все жители и жительницы, несмотря на свою крайне тяжёлую жизнь, выглядят чрезвычайно привлекательно.

Но Марселу, помимо внешней красоты, выделяет ещё кое-что. Как она несёт себя, идя по тропинке или подметая двор, – по-кошачьи медленно, выпрямив спину, покачивая округлыми бёдрами. Как она сначала останавливается, а потом уже плавно поворачивает кудрявую голову в сторону собеседника. Как приподнимает над жемчужными зубами верхнюю пухлую губу и усмехается беззвучно, измеряя глазами окружающее пространство.

Пять лет назад, когда она была ещё девочкой, в Ла Сальвию приехали светлокожие гринго – строить клинику. Она прибегала посмотреть и поболтать. Она была среди первых и стала одной из постоянных пациенток – первые годы приходила с мамой и девчачьими соплями, а потом уже сама, с девичьми болями в животе при первых месячных. Здесь-то она узнала, как называются внутренние органы женщины, как нужно заботиться о своём здоровье.

Так что теперь у неё есть ещё одно, крайне редкое для здешних мест качество – умение выбирать и настаивать на своём. Как и большинство никарагуанских девушек её возраста, она ведёт сексуальную жизнь. Но она соглашается на близкие отношения только с теми мужчинами, которые используют контрацептивы. Поэтому у неё их было всего два, и оба они ей нравились, потому что прислушивались к её пожеланиям. Она регулярно приходит в нам за противозачаточными таблетками и вообще проверить здоровье. Внимательно выслушивает доктора и, принося в клинику фонарик или лодочный мотор – зарядить, заодно рассказывает, как выполняет всё рекомендованное.

Иногда задерживается у нашего окна на подольше, поболтать со мной. Приподнимая губу над зубами, расспрашивает о сокровенном, женском. Спрашивает, как я выбирала мужа. Спрашивает, каждый ли раз мне хочется его касаться и что я делаю, когда не хочется. Жалуется, что ни мама, ни бабушка не хотят говорить с ней об этом. Смеётся.

Под конец говорит, что хочет выбрать из двух своих мужчин одного и жить с ним. Правда, пока не придумала, как выбрать и как другому объяснить это. Но очень хочет.

Чтобы через десять лет в свои двадцать шесть выглядеть так же хорошо, как я в свои.

На нашей собственной, растущей во дворе клиники банановой пальме созрела первая гроздь, наконец-то. Несколько месяцев ждали, пока можно будет фруктовый урожай собирать.

Многие думают, что в тропическом жарком климате всё растёт как на дрожжах. Только семечко брось вечером, а поутру уже свежие фрукты-овощи к завтраку поспеют. Я тоже думала, пусть не точно так, но похоже.

Оказалось, что каждая банановая пальма цветёт единожды в год. Цветёт одним огромным, похожим на каштановую свечу цветком. Я застала время пальмового цветения в Гватемале, была там в июне-июле. Мы мчались по горным серпантинам на открытой машине-флитере, а кремовые пальмовые цветы качались в облаках пыли над нашими головами, иногда даже лепестки роняли нам на волосы.

Из одного цветка созревает одна гроздь бананов, штук двадцать пять-тридцать их будет, если пальме сил хватит напитать каждый. Зреет гроздь примерно три с половиной месяца, с середины июля по конец октября. Наша пальма закончила свою работу в середине октября. Орландо срезал гроздь после того, как больше недели бананы не толстели, а их носики стали коричневеть и жухнуть.

Бананы все до единого совершенно зелёные – такими бывают стеклянные изумрудные сосульки на новогодней ёлке. Орландо положил их в гараже на тележку, здесь они должны лежать неделю – дозревать до цвета лаймовой мякоти, чуть с желтинкой стать.

Через неделю всё в том же гараже их нужно было подвесить, оставить так ещё на пять-семь дней, до окончательной банановой спелости. Я не утерпела, решила попробовать такой, недозрелый. Оказался горьким и вязким, словно смола сосновая.

Наконец, к концу октября дозрели. Теперь в гараже пахло не только привычным тёплым дизелем, но и где-то поверх него стелился банановый запах.

Орландо примчал с выходных в городе, изругал нас с Марией, что не срезаем бананы – пропадут. Обрезали всю гроздь, заполнили нижнюю полку в холодильнике. И тут Орландо объявил новую задачу – экстренно съесть их за три дня, иначе они погниют на нашей жаре и влажности. Действительно, уже на второй день шкурки у половины бананов стали склизкими и коричневыми, несмотря на прохладу холодильника.

В общем, докладываю. Ни один банан не был выброшен. Испекли банановый торт, две партии банановых кексов. Ели бананы на завтрак, обед и ужин. Теперь мы организованными группами по одному человеку каждые два часа посещаем комнату размышлений – размышляем там о неприспособленности наших желудков к такому количеству бананов.

Орландо уверяет, что мы молодцы, бананы не испортились – это важно. И с кривым лицом дожёвывает остатки банановых кексов, которые в нас уже не влезают.

Дон Мартинес к своим пятидесяти шести годам помнит многое.

Важное помнит. Что от его деревеньки, потерявшейся в джунглях и несуществующей для мира, до нашей клиники нужно ехать на лошади около двух часов. Тяжело, опасно (особенно после тропических ливней), долго. Но обязательно нужно, потому что иначе ему негде получать медикаменты, а без них он проживёт совсем недолго.

Страшное помнит. Как однажды ночью бандиты пытались украсть эту самую лошадь – его любимицу Мору, без которой ему вообще не выбраться из деревни, не привезти в дом продукты, не выжить. Собака в темноте сориентировалась быстрей и лучше людей – напала на разбойников, пыталась отпугнуть их не только лаем, но и укусами за ноги. Один из нападавших со всей силы рубанул своим мачете в светлое бушующее облачко. Отрубил защитнице часть морды – теперь строение носа рассматривать можно. Собака, правда, отомстила за себя – прокусила обидчику штаны и оторвала кусочек пениса. Теперь орал и бушевал уже он, катаясь по земле и пугая товарищей. Они так испугались, что подхватили его и исчезли в зарослях. Теперь Мартинес ещё сильней любит собаку и не выходит без неё никуда, доверяет ей свою лошадь без опаски – сбережёт точно.

Доброе помнит. Что несколько лет назад работала здесь светловолосая до́ктора Бернардита и что рекомендовала она ему обратить внимание на здоровье спины. Упражнения советовала делать дома, а ещё лучше – в госпиталь съездить, анализы сдать и рентген позвоночника тоже пройти. Он пока доехал только до лаборатории, анализы сдал, привёз вот. До рентгена не добрался и не уверен, что ему с Морой это под силу. Но упражнения делает и врача Бернардиту вспоминает с теплом. О нём мало кто заботился в жизни, а ей вот не всё равно оказалось.

Теперь и Мартинес старается быть добрым к людям. Вот предложил нам с Марией на лошади прокатиться. Мы не стали мучить усталую Мору, но приятно было очень. Погладили мягкую бархатистую мордочку, пожелали хорошо доехать домой и больше никогда не встречать бандитов.

Дону Сайду отвлекла от расчёсывания волос – спросить, можно ли сделать фотографию её сынишки, валяющегося в полосатом гамаке под навесом. Она разрешила, только попросила показать ей потом, что получится на фото.

Пока я снимала одного сонного мальчика, прибежал второй, совсем не сонный, а очень даже энергичный – наигрался сам с собой в футбол на дороге. Вытряхнул брата из гамака, улёгся туда сам, вместе с пыльным мячом. Сделала снимок и ему, чтоб не обидно было.

Пошла показывать фотографии их маме. Разговорились.

Узнала: ей тридцать два года, и она уже бабушка – её старшая пятнадцатилетняя дочка недавно родила малыша. Узнала, что она считает себя очень старой и усталой от жизни:

– Я каждый день, как проснусь, удивляюсь, что жива, и долго не могу подняться.

Узнала, о чём она мечтает сейчас, в те моменты, когда забывает, что устала жить:

– Иногда я думаю, что хотела бы поиграть или погулять со своими мальчиками, но надо иметь побольше сил для этого. Ещё очень хочу, чтобы муж смотрел на меня и говорил со мной. Видите, он даже гамак свой под навес перевесил. Уходит рано утром в море, приходит вечером или вообще через несколько дней. Когда приходит, чинит сети, спиной к дому повернувшись. Обедает там же, на земле у сетей. Не хочет меня видеть. Может быть, у него есть другая женщина, я не знаю, он не отвечает мне ничего… Всё потому, что я очень быстро стала старой, я виновата, но не знаю, что делать.

Помолчали с ней грустно. Посмотрели фотографии.

Доне Сайде так понравились снимки детей, что она разрешила и себя сфотографировать. Тем более, что причесалась только что. Написала на клочке бумаги телефон мужа, попросила переслать ему фотографии, чтобы он скачал их, когда рыбу повезёт на продажу в Сальвадор – там интернет есть, хоть и слабый, но загрузить три снимка хватит.

– Надеюсь, он услышит мою просьбу и сделает это. Хотя бы на фотографии будет на меня и на детей смотреть, может быть.

В оставшиеся две недели решила сконцентрироваться на нескольких темах в съёмках, не распыляться. Работу рыбаков в море снять в том числе – давно хотела.

Орландо устроил кубинский бунт против этой моей идеи. Сначала мягко отговаривал, убеждал, что это скучно, неприятно и неинтересно совсем. В конце концов, перешёл на повышенные тона, сказал, что для женщины опасно идти в море вообще и в лодке, полной рыбаков-мужчин, в частности. Исчерпав все доказательства и уговоры, заявил, что не пойдёт со мной к рыбакам договариваться о съёмке и месте в лодке для меня.

Рассчитывал, что это препятствие меня остановит – наивный такой, просто лапочка. Пошла одна, что ж, он не рассчитал, что я могу и сама договориться. Дом одного из постоянных рыбаков Ла Сальвии, дона Элвина – ближайший к клинике, туда я и пошла. Пришлось почти просочиться через узкую, проросшую древесными корнями и сырой плесенью расщелину в скале – такую узкую, что будь я на пару-тройку размеров больше своего сорок четвёртого, проникнуть туда было бы затруднительно.

Просочилась. Пока ждала дона Элвина, познакомилась с рыжим пушистым псом по кличке Медведь, обсудила ужасающую жару с матерью Элвина – донной Амалией. Она живёт здесь уже почти двадцать лет, но всё ещё мучается от жаркого климата. Родилась в горном районе на одной из кофейных плантаций Никарагуа, там было существенно прохладней. Но её отец погиб – на его машину с мешками кофе напали бандиты, груз украли, а его самого забили до смерти металлическими прутами. Маленькой Амалии с матерью и сёстрами пришлось уйти с насиженного места, хозяин плантации не позволил им жить в прежнем доме, поселил туда семью нового работника.

Дона Амалия не любит вспоминать об этом, больше любит обсуждать реальность – то, что происходит сейчас. Вот и обсуждаем жару, немного про урожай мелакотона поболтали.

Дон Элвин выскользнул из-под тканой занавески, она же дверь. Встал, позёвывая, – дремал уже, недавно с ловли вернулся, вымотался.

– Вы когда в следующий раз на рыбалку идёте?

– На этой неделе. А тебе зачем?

– С вами хочу пойти. Возьмёте?

Поморщился, начал бормотать что-то про много часов в море, про жаркое солнце, тошноту и рвоту с непривычки… С Орландо наобщался, видать. В итоге устал сопротивляться, махнул рукой в мою сторону и бросил:

– Ладно, послезавтра могу взять тебя. Завтра зайди вечером уточнить время.

– Спасибо! Хорошего вечера вам.

– Ага, иди уже.

Зевнул на весь двор, прошаркал обратно к своей занавеске дремать дальше.

Я повернулась, потопала просачиваться обратно в щель. Завтра вечером с рынка вернусь, ещё просочусь сюда – напомнить. Пусть только попробует без меня уплыть.

Назавтра Элвина не оказалось дома, ушёл в море днём раньше, без меня. Что ж. Пусть его там крабы покусают, что ли. Не то чтобы я злой человек, но злюсь на него капец как. Зато Орландо доволен, сияет, как пятак начищенный. Даже не попытался изобразить сожаление.

Но тут на укол пришёл дон Дарвин.

Пока Орландо дырявил очередную дырку в вене дона Дарвина, я отвлекала его от болезненных ощущений разговорами. О собаках его поболтали, о детишках… и о лодке заодно. Оказалось, Дарвин сдал её в аренду соседской семье при условии, что они будут отдавать четверть улова в день – пока он болеет, пусть люди пользуются, рыбу ловят. Опять же его семье поддержка, не только остатки запасов подъедать, но и свежее что-то получать.

Слово за слово сговорились, что я тоже могу пойти в море с той семьёй на его лодке. Орландо выпучил глаза и чуть не выронил шприц, но промолчал и просто скорчил недовольную мину. Я в ответ не удержалась от довольной ухмылки. Дон Дарвин посмотрел на нас обоих и пообещал забежать вечерком, подтвердить авантюру, сказать точное время отплытия.

Обещание выполнил, зашёл. Сказал, что завтра в половине шестого будет ждать возле лодки Элизабет, которая с синими дельфинчиками у кормы.

В половине шестого утра встретились у бортов Элизабет с доном Чементе – это с ним и его зятем я сегодня иду в море. Выходим в шесть, когда рассветёт как следует. Некоторые рыбаки выходят гораздо раньше: и в четыре, и в пять утра – по полной темноте. Но это очень опасно, и многие гибнут, а Чементе с зятем – единственные пока мужчины в семье и очень хотят к ней возвращаться.

Пока ждём полного света, готовим сети и чистим лодку от насыпавшейся в неё за ночь жухлой листвы и набросанных детьми комков земли. Выгребаем ладонями всё это.

Осторожно расспрашиваю рыбака – хоть знать, с кем в море иду. Отвечает охотно и как-то по-стариковски бережно, с расстановкой.

– Сколько лет вы уже рыбачите?

– А вот как приехал сюда, так и рыбачу. Лет двенадцать уже.

– А вам самому сколько лет?

– Мне сорок один год. Ты это, руки не порежь о сети, аккуратно.

– Спасибо, я аккуратно. А в семье у вас сколько человек?

– Я, дочка моя, муж её, внучка. Ещё жена была, да умерла десять лет назад.

– Почему умерла, знаете?

– Не знаю точно… Живот у неё болел сильно после того, как сына родила здесь. Он слабенький родился, сразу помер. А у неё несколько месяцев после родов всё болело, кровь шла. К врачу надо было, да в госпиталь не могли мы доехать, совсем без денег жили. Клиники тогда тут не было. Так и померла.

Несколько минут молча выгребает листья. Смотрит на море, добавляет:

– Как она умерла, я тогда четыре дня плакал, в первый раз в жизни.

– А больше не плакали после того?

– Плакал один раз. Когда дочка два года назад девочку родила и обе выжили. В честь жены моей внучку назвали. Плакал, только от радости уже.

– Дон Чементе, почему тут так рано девочек замуж выдают?

– Рано, конечно, да… У всех разные причины. Я вот дочку в четырнадцать лет отдал замуж. Можно было не отдавать, так заберёт кто-то всё равно, ещё и силой. А так я за молодого хорошего парня отдал, к себе его жить и работать взял, теперь вот рыбу вместе ловим, жить лучше стали. Кто-то отдаёт, чтобы кормить дочку не нужно было. Кто-то думает, что чем моложе девочка, тем дольше детей не будет, не забеременеет сразу или мёртвого родит. Ну, плохие мужчины тоже бывают, конечно. Такие, которым просто нравится новых девочек заводить. Знаю, что нехорошо как-то, мы не одобряем это сильно. Но не всегда варианты есть.

Теперь я молча гребу листья, обдумываю. Рыбак спрашивает:

– Тебе фотографии-то зачем?

– Показать людям в мире, как вы тут живёте, чем занимаетесь. Чтоб знали, что вы есть.

– А, это хорошо, показывай.

Энджи, молодой зять дона Чементе, принёс канистру с топливом, закинул в лодку. Пора спускать судёнышко на воду и отчаливать. Рассвело.

Отплываем от берега километров на пять-шесть. Во́ды залива Фонсека примерно поровну поделены между тремя государствами: Никарагуа, Сальвадором и Гондурасом. Прямо по курсу виднеется огромный камень – место гнездования пеликанов и одновременно граница никарагуанской воды, дальше этого камня нашей лодке двигаться нельзя.

Не доплываем до него, глушим мотор и переходим на весло. Ну, то есть на весло перехожу я, потому что моя персона заняла в лодке место третьего рыбака, и кто-то должен делать его работу – не давать волнам крутить лодку кругами, медленно направлять её по параболообразному маршруту. Чементе и Энджи начинают выбрасывать сеть за борт. Длина сети примерно пара километров, у её конца, начала и посередине привязаны пустые пластиковые канистры – они, как поплавки, держат сеть и не дают её потерять.

Пока рыба и другая живность самостоятельно забираются в сеть, моем лодку изнутри. Чементе черпает воду срезанной канистрой, льёт внутрь лодки. Энджи трёт борта руками и клочком тряпки. Я держу лодку на плаву и не позволяю ей умотаться далеко от наших поплавков.

Помыв лодку, мужчины начинают вытаскивать сеть. Первый заплыв не особо удачен: пара бабосин, одна мелкая сардинка, один язык (плоская белёсая рыбёшка без чешуи), три креветки. Бабосу забрасывают в лодку, креветки летят туда же, сардина и язык достаются наглым пеликанам, атакующим сеть. Забрасываем второй раз. Пеликаны толкутся у бортов, суют головы внутрь – проверяют, удастся ли спереть чего вкусненького.

Со вторым заплывом нам везёт больше: уже двенадцать креветок, пять больших рыбин, краб. Рыбаки с шуточками выпутывают улов из тонкой паутинки, я ловлю по всей лодке скользких и прытких креветок, складываю их в ведёрко, подсчитываю – дон Чементе велел считать.

В паузах между забрасыванием и вытягиванием сети мужчины курят и писают за борт. Мне очень хочется проделать то же самое, но мне никак, да и нельзя. Болтаем о разном. Чементе много чем делится, давно он здесь.

Хохочем и плачем над тем, что пока тут не было нашей клиники, люди пили глистогонное средство для коров: и от боли в животе, и от температуры, и от нежеланной беременности.

Придумываем имя безымянной пухлой рыбёшке. Обычно её тут зовут просто «бандитка» – потому что сети рвёт нещадно колючими плавниками. Рвёт и орёт надрывно. Говорю, что ор её похож на лягушачье кваканье. Теперь в Тихом океане живёт моя рыба, и её зовут «пура рана», что в переводе означает «чистая лягушка». Понравилось им очень сравнение.

Делим на троих один варёный платан и пару ложек засахаренного риса – жена Энджи насильно заставила его взять еду, волнуется, что помрёт от голода в море.

Слушаем через полую пластиковую трубку – идёт ли рядом крупный косяк рыбы? Когда идёт, бульканье и шуршанье должно быть слышно. Сегодня что-то не слыхать, отдыхает рыба.

Креветки шебуршатся по дну лодки, щекочут нам ноги своими щупальцами. Краб подкрадывается сзади и внезапно кусает меня за пятку, сволочь эдакая.

Вытягиваем последнюю на сегодня сеть, четвёртую.

Отчитываюсь дону Чементе по улову: сорок шесть креветок, два крабика, двенадцать бабосин, одна пура рана и три сардины. Поворачиваем обратно к берегу. По пути обсуждаем, на покупку чего лучше копить триста долларов: на лошадь или новый мотор для лодки. Стоят одинаково, и хлопот с ними одинаково примерно.

Четверть сегодняшнего улова нужно будет отдать дону Дарвину за аренду лодки, всех креветок и половину рыбы – продать дону Антонио, местному скупщику. Он забирает бабосу и сардину за копейки – двадцать кордоб либра (это рублей пятьдесят по-нашему), за креветок даёт побольше – два с половиной доллара либра мелких и четыре доллара либра крупных. Антонио сам в море не ходит, только скупает улов, отвозит его в город и перепродаёт там уже другому, более крупному скупщику за большие деньги, раз в семь дороже, чем сам купил.

Рыбаки на вырученные деньги покупают бензин – для одной рыбалки нужно десять литров, которые стоят примерно тридцать пять долларов. Остаток денег – на новые сети, рыбацкие перчатки, одежду, продукты для семьи.

На швартовке шибанулась бедром о борт. Не критично, но ощутимо.

На прощание дон Чементе вынимает и протягивает мне одну толстенькую бабосину:

– Держи! Я знаю, вы с Марией не едите рыбу, но кубинцу вашему приготовь, худой совсем.

Похромала в клинику с камерой в одной руке и рыбиной – в другой.

Энджи двадцать два года. Из них он уже девять лет рыбак, четыре года муж и два года отец.

Перед спуском лодки на воду он треплет волосы заспанной двухлетней дочурки и целует жену в нос – это самое большое проявление нежности, которое я здесь видела.

Он бойко разматывает сети и забрасывает их одним взмахом руки в нужные места; тесть, дон Чементе, внимательно смотрит и всякий раз восхищённо хвалит:

– Хорошего парня я себе домой взял, хорошего!

Хороший парень усмехается в крошечное пушистое подобие усов, доволен.

Говорит Энджи мало, больше молчит и глядит в море, словно просвечивая его толщу глазами. А ещё поёт. Здесь вообще не поют, сколько я ни спрашивала, – даже текстов песен не знают. Но вот свершилось – молодой рыбак тянет сеть и напевает обрывки не связанных между собой фраз на разные мелодии, неузнаваемые, но весёлые.

Ругается на нашу новоназванную рыбу – на пура рану. Такая колючая и прыткая оказалась, что прорвала сеть, свалилась на ногу и проколола два пальца, почти насквозь. Пришлось временно передать весло дону Чементе и побыть медсестрой, сделать пострадавшему перевязку из куска рубахи, чтобы до выхода на берег грязь в раны не забивалась.

Пока сидим на дне лодки и ждём нового рыбьего захода в сеть, Энджи свешивается за борт, гладит ладонью море и что-то бормочет под нос.

– Ты что, с морем разговариваешь?

– Нет, с мамой.

– А где она сейчас?

– Здесь, в море. Умерла. Мы мёртвых в море кладём спать.

Хватает за клюв особо обнаглевшего пеликана, пытавшегося выкрасть рыбину прямо из рук рыбака. Втаскивает его в лодку, ругает, потом гладит, даёт погладить тестю, выпускает. Швыряет ему вслед худенькую сардинку, кричит:

– Ешь, когда даю, бандит!

Вытирает руки о футболку с изображением Богоматери. Смотрит на меня, говорит:

– Это у меня специальная футболка, только на рыбалку её надеваю.

– Почему именно её?

– Жена купила, когда была в городе после рождения дочки. Подарила, чтобы я всегда был жив и не оставил их одних.

Выгребает рыбной ладонью остатки сладкого риса из ведёрышка, взглядывает на небо.

– Ну что, отец? Последнюю вытаскиваем? Скоро солнце начнёт горячо печь, тебе опять плохо станет от жары. Давай, потащили.

Сегодня провожали меня уже традиционной домашней вегетарианской пиццей от Марии – лучшей пиццей в мире. Ели эту вкуснотищу, сидя на берегу Тихого океана под морковно-свекольным закатным небом, слушали волны.

Завтра я уезжаю.

Уезжаю от рыбы, сохнущей на одной верёвке вместе со штанами и футболками.

Уезжаю от ежедневных рутинных уже вопросов, типа: «Вы умеете читать?», или «У вас дома есть холодное место для инсулина?», или «У вас дома есть мыло?» От ежедневных отрицательных ответов на каждый из этих вопросов.

Уезжаю от блох, которые каждый вечер норовят разделить со мной еду и питьё за ужином, залезают в каждую тарелку и чашку, а ночью – в кровать, чтобы сожрать меня.

Завтра я уеду в место, где не нужно будет проверять – есть ли в ванной скорпион или змея. В место, где я буду комфортно спать под нормальным тяжёлым одеялом, а не обливаться по́том под простынкой. В место, где самая вкусная еда – совсем не пожухлая морковка. В место, где меня ждут любимые люди.

И сегодня я панически боюсь, что именно там не смогу чувствовать себя настолько же на своём месте и в своей тарелке, как чувствовала себя здесь. Да, несмотря на блох.

Разбираю последние услышанные мной истории пациентов из Никарагуа.

Готовясь к отъезду, уже не собиралась записывать новые сюжеты, доделывала остатки имеющихся. Но вот не утерпела, очень уж громко раздался чей-то крик.

Мики орал истерически, бился руками и ногами о стену, о стул, о державшую его женщину. Орал, хотя ничего особенно страшного врач с ним не делал. Ну, взвесил. Ну, градусник под мышку сунул. Ну, рот попросил открыть (безуспешно).

Обещанные конфеты, плюшевый мишка, пластиковый кит, фонарик – ничего не сработало. Когда дело дошло до ингалятора, Мики начал нервно икать и захлёбываться в соплях.

– Давайте вы немного погуляете с ним, он успокоится, и мы продолжим.

– Я думаю, надо просто папу позвать, с ним ему спокойней будет.

– Давайте попробуем, зовите папу!

Вызванный со скамейки под навесом – из нашего зала ожидания, – папа зашёл в консульту, взял сына на руки. Ор и икота мгновенно прекратились. Ребёнок обмяк, умолк, позволил надеть на себя маску ингалятора. Через две минуты уснул. Все облегчённо выдохнули.

– Так неожиданно, обычно ребёнок с мамой меньше плачет, а ваш так к папе привязан!

– Наш тоже маму больше любил. А я ему не мама, я тётя, вот он меня и боится.

– А мама его не смогла прийти, да?

– Нет у него больше мамы, в Америку она уехала, хорошую жизнь искать.

– Она английский знает, и ей там работу предложили?

– Не знает она английский! Она и в школу не ходила почти, месяца три только. Просто у них так мало продуктов было, что она решила попытаться найти что-то лучше и уехала. Восемь месяцев уже мы ничего о ней не знаем, совсем ничего. А сын вот плачет, боится, что и папа пропадёт куда-то, орёт без него.

Замолчали. Слушали, как сопит под ингалятором маленький Мики, сжав в кулачке папины пальцы. Пытается удержать что-то важное, не упустить, как маму. Маму, которую он, скорее всего, никогда больше не увидит. Мы, взрослые, хорошо знаем, что почти все мигрирующие в сторону США гибнут по пути. Он пока не знает. Мал ещё.

Двадцатичетырёхлетняя Патрис пришла глубоко из джунглей, около десяти километров спускалась из своей деревни к побережью залива Фонсека, на котором стоит клиника. Пришла с двумя детьми и мачете – чтоб было чем защитить, если в джунглях встретят кого-то страшного. Тут и с ягуаром, и с пумой запросто можно столкнуться. И с бандитами тоже случается, хоть и реже…

Мачете оставила за порогом, прислонила к стене – в клинике защищаться точно не придётся.

Рассадила ребят по предложенным стульям, перечислила жалобы каждого. Документов у детей не оказалось, по памяти вспоминала долго, в каком месяце кто родился. Точно вспомнила только годы, месяцы примерно, с разбегом до полугода. Врач Мария записала в карточки пациентов промежуточный возраст: старшей девочке от восьми до девяти лет, младшему мальчику – от четырёх до пяти.

Пока врач осматривает детей, мать прикрывает глаза и дремлет на стуле – вымоталась.

Запущенные простуды у обоих, уже больше двух недель болеют, не пришли сразу – пытались дождаться окончания проливных дождей. Не дождались, кашель и хрипы в горле напугали мать, привела под дождём.

Недостаточность веса, не истощение пока, но весят сильно ниже нормы.

– Сколько раз в день вы кушаете?

– Еду один раз и ещё фрукты один раз, если находим.

– А еду какую готовите?

– Рис или фасоль. У нас своего поля нет, так что мы носим дрова для соседа, а он нам за это привозит мешок риса – у него лошадь есть. А если долго дождь льёт и дорогу размывает, то он с нами фасолью делится.

– Молоко и мясо не готовите?

– Нет, у нас в деревне почти ни у кого коров нет, а у кого есть – почти всегда пустые. Листья не дают много молока; только для самых малышей женщины нацеживают с трудом, взрослым детям уже не даём, мало.

Мария выписывает рецепты, приносит и отдаёт препараты, поясняет, как принимать правильно.

– У вас есть ещё какие-то вопросы?

– Да… До́ктора, а есть у вас такая таблетка специальная? Хорошая таблетка…

– Какая таблетка, от какой болезни?

– Ну, такая, чтобы выпил её, и есть не хотелось долго. Потому что младший всё время ревёт и просит есть. Я бы ему дала таблетку, и у меня бы так сильно не стучало в голове от его крика.

– Нет, такой таблетки не бывает, к сожалению… Но давайте каждый день ему витамины, которые я вам дала. С ними будет немного лучше.

– Спасибо вам, до́ктора! Мы пойдём, а то надо до темноты успеть обратно в деревню.

Вешает мачете на пояс, берёт детей за руки. Уводит семью в джунгли и всё время оглядывается, чтобы успеть защитить, если придётся.

Клаудия стала моей последней пациенткой в никарагуанской клинике.

Последней, с кем я говорила в паузах, пока врач Мария отходила за медикаментами или руки помыть.

Клаудии тридцать семь лет.

Впервые мы с ней познакомились в другой деревне, в Санта Хулии – когда отправились туда на выездной приём пациентов. Тогда она принесла к нашему педиатру своих трёхгодовалых дочек-близняшек. Пройти с ними двенадцать километров до нашей клиники очень тяжело, вот и ждала, пока мы приедем в их деревню. Девочки к тому времени успели обзавестись бронхитом, глистами и гноящимися царапинами. Очень уж долго нас ждали.

В мой последний рабочий день в клинике Клаудия пришла на приём уже для себя. Не стала ждать следующего нашего приезда, пешком три часа почти добиралась.

Пришла с жалобами на головокружение, боли в животе и ногах, рвоту после всех продуктов: и после риса, и после рыбы, и после фасоли.

– Ничего во мне не задерживается, до́ктора, только съем, и сразу всё обратно выходит. Только воду с лаймом или с солью пью. Но после этого очень больно мочиться, как будто огонь из меня выходит.

– А кровь из вас когда последний раз выходила? В этом или в прошлом месяце было?

– Нет, не было, уже месяца три как не было.

– Нужно сделать тест на беременность, пойдёмте.

Пока Мария ждёт результатов теста, задаю вопрос:

– У вас только две дочки, или ещё дети есть?

– Есть, дочка ещё есть, первая моя. У неё уже у самой двое детей, я давно её родила, мне тогда четырнадцать было.

– Почему же так долго после неё детей не было?

– Понимаете, я, когда рожала первую дочку, думала, что меня разорвёт на куски. Так страшно и больно было. Я дома её рожала, муж в море был, и никто не мог меня отвезти в госпиталь. До сих пор помню, что всё полотенце, на котором рожала её, было в крови. А мне так плохо было, что не могла его постирать, оно засохло горой, и муравьи прогрызли в нём тысячи дырок, кровь ели. Я после этого не хотела больше рожать. Варёные травы пила разные, соль внутрь себя сыпала, листьями папайи внутри скребла – лишь бы не забеременеть.

– Как же решились этих девочек родить?

– Случайно. Трава, наверное, слабая была. После неё тошнило не так сильно, как раньше, вот они и не выплюнулись у меня, родились.

…Мария подносит тест к столу, готов. Клаудия жмурится, шумно вдыхает воздух:

– Что там, до́ктора?

– Тест положительный, вы беременны…

– Да, я так и думала…

– Сейчас принесу вам таблетки, витамины и расскажу, как принимать. Вам и малышу сейчас это очень важно.

Смотрим в разные стены с Клаудией, молчим. Наконец она шепчет:

– Я сразу узнала, в прошлые разы тоже всё так было… И тошнило, и падала на улице…

– Почему же вы решили в этот раз прийти в клинику?

– Понимаете, мне было очень страшно узнать от самой себя, что я беременна. Я знаю, можно было бы подождать, живот бы вырос… Но я не хотела узнать это одна, как в первый и второй раз. Я очень боялась.

– А сейчас как вы себя чувствуете?

– Мне страшно, очень. Но не так, как в те разы, потому что я всё-таки могу прийти сюда и поговорить с вами. Так легче. Спасибо вам.

Врач приносит препараты, рассказывает – я уже не слушаю, что именно. Я думаю.

Пожалуй, напоследок я узнала ещё одно неочевидное, но важное, ради чего мы здесь работаем – чтобы кому-то было не так страшно узнавать даже грустные новости. Чтобы меньшему числу людей на планете бывало страшно в полном одиночестве.