Это мой последний текст из Никарагуа. Сейчас выезжаю в Потоси, откуда через пять часов отплываю в Сальвадор, а уже завтра утром вылетаю в Россию.

Почти три месяца провела здесь, а кажется, что и одного не прошло.

Было много всего. Бывало очень плохо. Но я уже и не вспомню, что это было и как именно.

Зато хорошо помню, что бывало невероятно хорошо. Как играли в домино с Марией. Как запрыгивали на гребни волн с Марго. Как танцевали под дождём с Орландо. Как разговаривали о дружбе с Аней. Как спали на полу кухни с Катушкой. Как все вместе смотрели фильм «Тысячу раз спокойной ночи» на испанском и светлячков под пальмами.

Увожу с собой несколько сотен фотографий, около двух часов видеозарисовок и половину будущей книги.

Никарагуа, несмотря на всё, что ты со мной сотворила и на всё, что ты мне показала, – я очень хочу вернуться и снова смотреть в тебя. Я не досмотрела.

Так что, hasta siempre, amigos!

Всю ночь накануне отъезда лило как из ведра. Да какого там ведра – ровно из бочки! Словно джунгли специально размывали мою дорогу до Эль Росарио, чтобы коли упаду с мотоцикла – так в жижу мягонькую.

Минуту назад Мария обняла меня на пороге и сказала:

– Береги себя, чтобы вернуться.

А вот я уже мчу на ржавом, сваренном из трёх разных кусков мотоцикле, держась за спину молчаливого шестнадцатилетнего мальчика. Того самого, что приходил к нам вчера со срочным случаем – высокая температура, тошнота, головокружение.

Говорит, что сегодня чувствует себя уже лучше. Мне немного неловко, что больной человек вынужден везти меня на автобус, но его мотоцикл оказался единственным с достаточным количеством топлива на дорогу в обе стороны.

Если честно, я даже немного рада, что меня везёт он. Был вариант, что повезёт снова Денис, а я вторую беседу с ним о моём семейном положении не готова вывозить, особенно в шесть утра. Ну, и ещё дон Денис точно не тот человек, который бы бережно объезжал громадные лужи, чтобы не облить грязью мои рюкзаки с техникой. А мальчик объезжает, хоть я и не просила.

Мотает страшно. Дорога за ночь перестала быть дорогой, превратилась в хаотичную свалку камней, ракушек, корней деревьев, веток, водорослей, песка и океанского ила. И это всё ещё и расползается под колёсами. Если бы у меня остались прежние щёки, их бы тут непременно оторвало. Но щёк не осталось, вместо этого плотно сжатые челюсти пытаются расцепиться и с керамическим звоном расколоться друг о друга.

Приезжаю в таможенный пункт Потоси за два с половиной часа до отплытия лодки в Сальвадор. Ну, то есть это я думала, что за два с половиной часа. В итоге выясняется, что лодка выйдет лишь через четыре часа, если нужная бумажка отыщется. Ничего, я привыкла. Нахожу пришвартованную маленькую рыбацкую лодку и залегаю туда досыпать свои последние часы в Никарагуа. Периодически с пирса в лодку заглядывают пограничники, видимо, проверяют – не превратилась ли я там во взрывчатку. Пока что нет. На седьмой месяц в Латинской Америке спокойствие в любой ситуации поселилось во мне подкожно и прочно. Рекомендую.

Наконец, на пятом часу ожидания лодка пришла.

С красным брезентом вместо крыши, с тремя пустыми пластиковыми бочками вместо спасательных жилетов на случай крушения, с пластиковой капсулой для паспортов на тот же случай и, самое главное, с той самой важной бумажкой. Нашли, слава богу.

Грузимся: рюкзаки, тюки с товарами, канистры с пресной водой, капитан судна, рулевой и пассажиры – шесть человек, считая меня.

Быстро и красиво мчим по Тихому океану, вдоль невысоких волнистых холмиков, не сумевших дорасти до серьёзных вулканов. Мчим быстро, но успеваю заметить – кое-где на этих самых холмиках мелькают светлые пятнышки внутри зелени джунглей. Дома-шалаши – где одиночные, где группками. Даже на этих отрезанных от земли холмах кто-то прячется в плёночных домиках. Каждый от чего-то своего прячется.

Часа через полтора швартуемся у сальвадорского берега, метрах в десяти от его кромки. Дальше пешком по воде. В отличие от никарагуанских прибрежных вод возле Ла Сальвии, вода около городка Ла Унион ужасна. Гниющие фрагменты отходов, комки склизких вонючих масс, мусор. Можно не идти пешком, а сесть на доску с парой колёс, которую за один доллар местный житель дотянет руками до суши вместе с пассажиром или багажом. Выпрыгиваю в тягучее подобие воды, бреду к берегу. Ничего, не от такого отмывались.

Поставить штамп о прибытии в страну – та ещё задача. Миграционная служба находится где-то на соседней улице, в глубине двора. Иду туда сквозь причудливо перемешивающуюся с раскалённым воздухом толщу запахов: готовящейся еды, гниющего мусора и трупов животных одновременно.

Вместе с соседкой по лодке и встретившей её здесь мамой несёмся на последний автобус до столицы. По пути мама девушки, задыхаясь, рассказывает, что в Сальвадоре вооружённое восстание, стреляют то восставшие, то военные, поэтому она приехала встретить дочь на пристани.

Успели, едем. За пять часов пути успеваю познакомиться с соседкой по сиденью – донной Алехандрой. Ей двадцать пять лет, она собирает на свалках возле рынков более-менее хорошие вещи, везёт их домой стирать, а потом продаёт. Дома её ждут девятилетний сын и шестилетняя дочь.

– Тебе остановиться до самолёта есть где?

– Я в аэропорту собиралась ждать…

– Нельзя тебе ночью одной туда, сейчас опасно. Поехали ко мне! Поспишь, а потом мой папа ночью вернётся с работы и тебя отвезёт в аэропорт.

Ещё час пути по тёмным улицам Сан-Сальвадора вместе с двумя тяжеленными тюками набранных вещей. И вот я уже в трущобном районе столицы, ем рис на плесневелой кухне, а Мили – дочка Алехандры – возится с моим игрушечным котом Мурзиком и знакомит меня с Бульпой – своей любимой куклой, которой она дорисовала брови ручкой, чтобы та походила на Барби.

– Барби очень дорогие, но я закрываю глаза и думаю, что Бульпа такая же красивая и чистая, как Барби.

Уносит Бульпу спать. А меня сквозь ночь уносит в аэропорт ржавая машина.

Из Сан-Сальвадора до Боготы лечу с гватемальским врачом-травматологом.

– Почему тебя назвали Борисом?

– Потому что мой папа сумасшедший!

Рассказываю ему историю своего имени. Как мои юные родители очень ждали, что первым ребёнком окажется мальчик. Как припасли синий бантик и синие вещи на выписку, как имя мужское подготовили. А когда родилась девочка, то есть я, – очень удивились. Бантик и вещи менять не стали, надели на меня, ну и что, что синее всё. А вот имя пришлось срочно искать. Открыли календарь со святцами около даты моего рождения, и вот, пожалуйста, теперь я Евфросиния. Хохочем.

Борис показывает мне в телефоне фотографии открытых переломов из своей клиники, расспрашивает про нашу клинику. Перебираем общих друзей-врачей, типичные заболевания и проблемы гватемальских пациентов в труднодоступных деревнях. Теперь у нашей клиники есть ещё один друг.

В Боготе пытаюсь подремать, сидя на полу около стены: все сидячие места заняты. Самолёт задерживают больше чем на два часа. Вокруг бегают пассажиры из европейских стран – нервно пытаются выяснить у девушки на регистрации, когда же полетим.

– Ну, когда-то полетим, ждите.

Местные и я молча ждём. Нам привычно, не удивляет.

Уснуть не получается – рядом орёт девочка в сиреневом, потому что у неё правильные конфеты закончились, а те, что остались, – совершенно неправильные. Реанимирую растаявшую в никарагуанской жаре красную помаду. Ну как реанимирую – крашу нижнюю губу, стираю, снова крашу…

На ближайшем ряду кресел сидят двое парней, судя по чёткости речи – сальвадорцы или костариканцы. Обсуждают меня. Видимо, думают, что не понимаю:

– Как думаешь, эта гринго – шлюха?

– Слишком худая для шлюхи… И волосы слишком длинные.

– А чего она тогда днём красится?

– Да, странно…

– Нет, думаю, всё-таки не шлюха.

– А кто тогда?

– Она просто устала на всю жизнь.

Наконец-то здравое мнение прозвучало, дотумкали, чудики. Стираю последний слой с губы, прячу затреуголенную в конце концов помаду в рюкзак, громко говорю на испанском:

– И правда, кажется, что устала на всю жизнь.

Парни молча утыкаются в телефоны, делают вид, что не умеют разговаривать. Смешные.

Чуть не загнулась от голода. Съела самое дорогое мороженое в моей жизни – за целых полтора доллара. Съела, так как что-то более существенное из еды начиналось по стоимости от восемнадцати долларов, которых у меня не было.

Наконец самолёт подали на посадку. Взлетаем, курс на Стамбул.

Моими соседями на этот раз оказались колумбийская работница музея и украинский капитан с панамского танкера. Сначала они пытались общаться на неродном для каждого английском. Получалось не очень. Предложила выступить переводчиком с испанского на русский и наоборот. Колумбийка обрадовалась. Капитан нахмурился, буркнул:

– И чего мне всё время на русских не везёт?

– А что со мной не так?

– Ничего. У меня оба брата погибли.

– Жаль. Но это не повод для национализма.

В итоге капитан напился бесплатным вином и платным пивом от авиакомпании, дополнил коктейль чем-то из фляжки и уснул у меня на плече.

А мы с Клавдией из Колумбии обсуждали кухни мира, самые вкусные цветочные запахи, музеи и церкви. Прощаясь, Клавдия пообещала приехать в Петербург – на экскурсию по католическим церквям в моей компании.

Теперь у меня есть ещё один друг в Латинской Америке. И у наших клиник тоже.

Прилетела в Москву. Проспалась. Привыкаю.

Семьдесят с лишним часов пути, а в них – сотни картинок и сюжетов, некоторые из которых требуют отдельных рассказов.

…Вот я на никарагуанском таможенном пункте в Потоси сплю на дне маленькой лодки, жду, пока привезут большую, на которой можно будет уплыть в Сальвадор.

Вот я в сальвадорском автобусе, идущем из прибрежного Ла Униона до столицы, знакомлюсь с двумя местными женщинами и получаю сразу два приглашения переночевать у них до самолёта.

Вот мы едем с новой знакомой по тёмным сальвадорским улицам и вместе с водителем выбираем среди них те, на которых сегодня не стреляют и не швыряются горящими тряпками.

Вот я сижу с её семьёй, ем рис, обсуждаю кухню соседних стран и узнаю от её дочки, что все мыши умерли, потому что устали ждать, пока кошка их доест.

Вот я пытаюсь уснуть у стены сальвадорского аэропорта, на полу колумбийского и на скамейке турецкого.

Вот я еду по сумеречной утренней Москве на Казанский вокзал получить билет на следующую поездку и знакомлюсь с бездомным Палычем. Он долго смотрит на меня, на мой шеврон-флаг, расползающийся после всех приключений по оливковому рукаву куртки, и спрашивает:

– Оттудова?

– Откудова?

– Курить будешь?

– Буду.

Вот мы курим с Палычем, так и не выяснив, откудова я, но точно зная, что оттудова. Курим и смотрим на московские светящиеся окошки-звёзды. Ни я, ни Палыч ни разу не индейцы. Но мы тоже знаем, что за звёздами непременно живут родные люди. Пусть не наши, но чьи-то точно.

Мимо нас проходит нервный мужик и кричит в телефон:

– Это возмутительно пакостно!

Мы с Палычем грустно качаем головами ему вслед:

– Зря он так…

– Точно зря…

У Казанского пахнет зимой, куревом и горячим молоком.

Привет, Россия. Я дома.

Апрель-ноябрь 2023 г.