Если на востоке Казахской степи и в её центральной части после разгрома джунгар племена Среднего жуза, сохраняя при этом фактическую самостоятельность, активно маневрировали между Россией и империей Цин, то на западе племена Младшего жуза строили свои отношения практически исключительно с Россией. Хотя, безусловно, надо учитывать ещё и хивинское направление. Хива традиционно была местом притяжения для элиты казахского Младшего жуза.

Например, ханом Хивы был Ильбарс, двоюродный брат Абулхаира, который был казнён после поражения от правителя Ирана Надир-шаха. В 1741 году несколько дней ханский трон занимал Абулхаир, затем ханом был его сын Нуралы. Представители казахской элиты были для местной узбекской знати весьма удобны в качестве правителей. С одной стороны, они имели чингизидское происхождение, что повышало легитимность власти в связи с известной традицией, когда власть могла принадлежать только потомкам Чингисхана. С другой стороны, они возглавляли довольно многочисленные племена, что позволяло хивинцам рассчитывать на поддержку со стороны казахских племенных ополчений.

Собственно, земледельческие районы Хивы находились на территории исторического Хорезма и традиционно располагались между несколькими группами кочевых племён с севера и с юга. Правители Хорезма всегда опирались на армию из союзных или зависимых кочевников. В XVIII веке это были казахи, туркмены и каракалпаки, между ними шла конкурентная борьба не только за пастбища, но и за место правителя Хивинского ханства.

После убийства султаном Бараком хана Абулхаира в 1748 году сын последнего Нуралы стал ханом Младшего жуза. Но в том же году ряд племён Младшего жуза избрали ханом Батыра. Таким образом, в Младшем жузе оказалось сразу два хана. При этом после инцидента с убийством Абулхаира отношения Нуралы и Батыра были весьма напряжёнными. Батыр поддерживал Барака, поэтому последний отправился именно на юг, чтобы избежать преследований со стороны родственников убитого хана.

Здесь стоит отметить, что избрание Батыра ханом наверняка было связано не только с его влиятельностью, но и с тем, что его сын Каип с конца 1740-х годов был ханом Хивы. Естественно, что Каип поддерживал своего отца и в связи с этим Батыр имел значительные возможности, с которыми не мог сравниться никто из его конкурентов. Речь шла не только о материальных ресурсах, что всегда имеет значение в восточных обществах, когда речь идёт о завоевании симпатий той или иной общины. Хотя это может объяснить, почему отдельные представители некоторых племён Младшего жуза голосовали сначала за Нуралы, а затем за Батыра. Для казахских племён имело значение также, что Батыр мог обеспечить доступ к рынкам Хивы.

В результате избрания Батыра ханом, а также в связи с тем, что его сын Каип был ханом в Хиве, образовалась влиятельная коалиция из двух ханств, связанных одной династией, которые могли оказывать взаимную поддержку друг другу. Это автоматически ставило Нуралы в трудное положение. Враждебные отношения с ханством Батыра и Хивой отрезали его от южного направления. Соответственно, не оставляли ему другого выбора, кроме как выстраивать отношения с Россией.

В 1749 году Нуралы обратился в Петербург с просьбой признать его ханом Младшего и Среднего жузов. При том, что «на самом деле он являлся одним, не самым крупным, из казахских владельцев Младшего жуза. Русское правительство было осведомлено о фактическом положении дел в Младшем жузе, но, не желая обижать нового хана, в утвердительной грамоте решило именовать его просто ханом»[241]. Хотя было очевидно, что возможности и влияние Нуралы уступали тем возможностям, которые были у его отца Абулхаира, но российским властям, безусловно, был необходим в степи контрагент, который хотя бы формально, но мог бы обеспечивать российские интересы.

Данные интересы в первую очередь были связаны если не с полным прекращением, то хотя бы с сокращением числа взаимных набегов вдоль границы со степью с участием башкир, казахов, калмыков, яицких казаков. Пограничная линия между Младшим жузом и Российской империей в середине XVIII века была настоящим фронтиром, где всё время происходило много мелких столкновений и нападений со всех сторон. Кроме того, Россия была заинтересована в защите торговых караванов в Среднюю Азию и расширении торговли в пограничных городах. В ситуации, когда у России не было возможности напрямую контролировать процессы в Казахской степи, необходимо было договариваться. В результате ей были необходимы партнёры для ведения дипломатических переговоров, таковым партнёром и стал хан Нуралы.

Однако положение Нуралы было весьма сложным. В частности, продолжавшийся конфликт с Батыром на юге Младшего жуза создавал сложности для караванной торговли между Хивой и Россией. Этот конфликт сокращал доходы и самого хана и лояльных ему племён от транзита товаров через их кочевья. Фактически личные доходы хана от Российской империи ограничивались только выплатами ему ежегодного содержания и подарков. К тому же Нуралы не имел возможности контролировать казахские племена ни в вопросах их налогообложения, ни в деталях проводимой ими политики, в том числе и на границе с Россией.

Очевидно, что Нуралы не мог в полной мере проводить политику своего отца. С одной стороны, оказывать прямое давление на российскую администрацию, а с другой — решительно действовать во внутренней казахской политике. Хотя именно его решительность и привела Абулхаира к гибели от рук султана Барака. В результате Нуралы оказался между племенами Младшего жуза и Россией. При этом каждая из сторон время от времени выдвигала хану претензии для решения важных для них вопросов.

Для казахских племён одной из актуальнейших была проблема с доступом к пастбищам на правом берегу Яика. По мнению Михаила Вяткина, «во времена Абулхаира зимние стоянки подвластных ему аулов располагались в районе Сыр-Дарьи. Политические отношения с ханством Батыра и Хивой всё больше затрудняли пользование прежними кстау для аулов, подвластных Нуралы»[242]. Однако всё же такое развитие событий маловероятно. Выше по тексту высказывалось мнение, что потребность в пастбищах у казахов возникла в связи с возникновением спроса в приграничных русских крепостях на скотоводческую продукцию. Естественно, что в связи с этим логично было размещать скот в непосредственной близости от рынков сбыта.

Напомним, что ещё раньше высказывалось другое предположение, что именно доступ к российским рынкам был частью мотивации Абулхаира к перекочёвке к границам России в 1730 году. В целом маловероятно, что племена, в основном алимулы, которые были лояльны Батыру, из политических причин закрыли бы зимние кочёвки по Сыр-Дарье для племён, лояльных Нуралы, главным образом байулы. К примеру, тот же Вяткин в своей книге «Батыр Срым» применительно к ситуации в Младшем жузе в 1760-х годах пишет, что «южные кочевья не оставались пустыми, поэтому массовую перекочёвку совершить было невозможно. Несмотря на это, часть общин всё же перекочевала в пограничные с Хивой районы»[243]. То есть всё-таки это оказалось возможным. Ещё раз стоит отметить, что власть казахских ханов, будь-то Нуралы или Батыр, не была похожа на власть в государствах тех же джунгар или калмыков.

Вопрос пастбищ — это был вопрос племён, и далеко не всегда вражда между ханами автоматически означала вражду между племенами. Достаточно вспомнить историю с убийством Абулхаира. Несмотря на все усилия семьи убитого хана, их проблемы с Бараком не превратились в конфликт между племенами Младшего и Среднего жуза. В частности, между близкими к Бараку найманами из Среднего жуза и лояльными семье Абулхаира племенами байулы из Младшего жуза. А без ополчений племён любые действия потомков Абулхаира были исключительно их собственной инициативой.

Между тем, по Яику проходила линия крепостей, изначально целью которой было отделить друг от друга казахов и калмыков, снизить уровень противостояния между ними. Соответственно, вопрос о том, пропускать или нет казахов через Яик, полностью зависел от позиции России. Со своей стороны российские власти выступали против этого и периодически запрещали на самом высоком уровне перекочёвки казахов Младшего жуза за Яик. В частности, в 1756 году по инициативе губернатора Неплюева был принят указ о запрете казахам кочевать за Яиком[244]. В 1757 году императрица Елизавета Петровна направила Нуралы по этому поводу грамоту[245]. В 1763 году император Пётр III издал именной указ, который не разрешал казахам перегонять скот на внутреннюю по отношению к Российской империи сторону Яика[246]. Очевидно, что для России было очень важно удержать границу по Яику и не пропустить казахов на другую сторону реки.

В первую очередь потому, что перемещение казахов на западную сторону реки неизбежно вело к конфликту с калмыками. В то время как калмыки были крайне необходимы России на случай ведения степной войны в Причерноморье и Северном Кавказе. Кроме того, казахи, несмотря на принятие подданства, в этот исторический момент воспринимались в России как внешняя, и что немаловажно, неподконтрольная российским властям сила. Поэтому передвижение казахов на территории, которые Россия считала внутренней частью империи, означало бы уступить им.

И это при том, что казахи в целом были довольно внушительной силой, которую Россия пока ещё не контролировала. Логика здесь заключалась в том, что если пропустить казахов за Яик, то тогда нужно было бы принимать меры по защите Волги, даже если бы отношения с казахами оставались достаточно ровными. Но с учётом сначала джунгарского фактора, а потом и опасений относительно планов империи Цин, в Петербурге явно стремились сохранить границу со степью по Яику. По крайней мере, на тот случай, что казахи перейдут на сторону Китая. В середине XVIII века линия российских крепостей по Яику, а также Оренбургская, Ново-Ишимская, Иртышская и все остальные линии воспринимались в России, как внешняя граница империи, которую необходимо защищать. Поэтому Россия так упорно выступала против допуска казахов на правую сторону Яика.

Очевидно, что Нуралы было сложно решить все встававшие перед ним проблемы. Он не мог добиться разрешения от российских властей пропускать казахов с их скотом на зимние пастбища за Яик. Его конфликт с ханом Батыром и хивинским ханом Каипом препятствовал весьма выгодной в этот момент торговле России с Хивой и способствовал снижению доходов казахских племён от транзитной торговли. И он был не в состоянии предотвратить столкновения и взаимные нападения на границе, а также ограбления караванов.

В этой ситуации Нуралы старался поддерживать хорошие отношения с Россией, в том числе пытался быть ей полезным. Так, в 1755 году он откликнулся на призыв царской администрации и принял участие в разгроме башкирских беженцев, откочевавших на территорию Младшего жуза. Выше указывалось, что это вызвало ответные нападения башкир на казахские кочевья. Но в сложившейся ситуации для Нуралы российская поддержка была практически единственным способом укрепить свою власть в Младшем жузе.

Тем временем на юге произошли изменения в политической ситуации. В 1756 году в результате мятежа части узбекских эмиров хан Каип покинул Хиву, оставив вместо себя своего брата Карабая, который через несколько месяцев также бежал к отцу, хану Батыру, и брату. Одновременно Бай-Бори-хан, другой сын Батыра, который был ханом у каракалпаков, был выдан хивинцам и казнён. Таким образом, семья Батыра потеряла власть одновременно в Хиве и у каракалпаков. Это, безусловно, ослабило её позиции. В 1762 году фактическая власть в Хиве при очередном подставном казахском чингизиде Тимур-Гази-хане переходит к лидеру узбекского племени кунграт Мухаммад-Амину, который занимает должность инака.

Помимо очевидных претензий хивинской элиты к Каипу в связи с его стремлением укрепить свою власть, свою роль в его свержении в том числе могли сыграть также в целом напряжённые отношения в Младшем жузе между семьями Батыра и Нуралы. Потому что они препятствовали развитию торговых отношений Хивы с Россией, в том числе транзитной торговле между Россией и Ираном. Хивинская элита традиционно рассматривала казахских чингизидов в качестве именно подставных ханов. Но 10 лет правления Каипа были достаточно долгим сроком. Он наверняка стремился играть более самостоятельную роль.

В то же время ослабление Батыра создало возможности для постепенной активизации Нуралы и его семьи на южном направлении. Тем более что, как указывалось выше, одним из последствий гибели Джунгарского ханства стало повышение уровня самостоятельности казахов, которые оказались и между двумя империями — Россией и Китаем, и в то же время на периферии их внимания. Российские и китайские власти проводили по отношению к казахам весьма сдержанную политику. Соответственно, казахи во многом оказались предоставленными сами себе. В этой ситуации им было необходимо искать новые возможности.

Во второй половине 1760-х семья Нуралы возглавляет наступление казахов Младшего жуза на туркмен, населявших полуостров Мангышлак. Под давлением со стороны казахов многие туркмены покидают Мангышлак. В 1769 году начинается война туркмен с Хивой. Хивинский правитель Мухаммад-Амин просит помощи у Нуралы. В Хиву поддержать хивинцев против туркмен отправляется его брат султан Ералы с казахским отрядом. Однако союзникам не удаётся удержаться против туркмен и в 1769 году они захватывают Хиву. Туркмены ставят своего подставного хана, на этот раз это Джахангир, сын Каипа.

Поражение Мухаммад-Амина и Ералы от туркмен в борьбе за Хиву напрямую затрагивает интересы Нуралы и Младшего жуза. С одной стороны, в связи с войной казахов против туркмен на Мангышлаке. С другой — в связи с неизбежными трудностями в торговых отношениях с Хивой. Это имело значение в ситуации, когда торговля между Хивой и Россией приобретала всё больший характер. И, наконец, туркмены поставили хивинским ханом сына хана Каипа. По мнению Радика Темиргалиева, «это решение, очевидно, было продиктовано стремлением туркменских вождей заручиться поддержкой сильного казахского клана, способного противостоять потомкам Абулхаира»[247].

Однако уже в 1770 году Мухаммад-Амин вернул власть в Хиве. Очевидно, что не обошлось без помощи Нуралы, потому что его сын Булекай стал новым хивинским ханом. Одновременно туркмены Мангышлака признали своим ханом другого сына Нуралы — Пирали-султана. Правда, уже через месяц Булекай был отстранён кунгратами от власти. Но практически сразу он стал ханом каракалпаков, что всё же отчасти демонстрирует влияние Нуралы.

Заметим, что действия казахов против туркмен на Мангышлаке и в Хиве связаны с именем Нуралы и его ближайших родственников. То есть налицо реализация внешнеполитической программы Младшего жуза под руководством ханской власти. Причём события происходят сразу на двух направлениях — Мангышлаке и Хиве, хотя и отдалённых друг от друга, но логически связанных. И там и здесь противниками хана Младшего жуза выступают туркменские племена.

При всей формальности власти чингизидов, тем не менее они в той или иной мере, но всё же связаны с государственным началом. Поэтому в конкретной ситуации конца 1760-х годов разрозненным туркменским племенам всё же противостояло государство Младшего жуза во главе с ханом Нуралы. С 1770-х годов туркмены начинают вынужденно покидать территорию Мангышлака. В то же время, хотя сын Нуралы и теряет место хана в Хиве, но он остаётся ханом у каракалпаков. При этом завершение войны в Хиве означает начало движения торговых караванов через кочевья Младшего жуза. Так что Нуралы удалось добиться довольно внушительных результатов. Его сыновья правят каркалпаками и машгышлакскими туркменами, казахи постепенно начинают переселяться на Мангышлак.

В 1771 году Нуралы-хан возглавляет казахские ополчения Младшего жуза в разгроме калмыков Убаши во время их отчаянного перехода с Волги в Джунгарию. Здесь он выступал как несомненный лидер. Можно предположить, что его положение в ханстве после войны на Мангышлаке и событий в Хиве заметно укрепилось. Кроме того, во время сбора казахских ополчений всех трёх жузов у реки Моинты около озера Балхаш для племён Младшего жуза наверняка было важно, чтобы их на этом сборе представлял хан, способный на равных взаимодействовать с тем же ханом Аблаем и другими знатными султанами из Среднего и Старшего жузов. По крайней мере, в этот период Нуралы является самой влиятельной фигурой в Младшем жузе.

В 1773 году на Яике начинается восстание Емельяна Пугачёва. Для Российской империи в связи с этим возникла довольно трудная ситуация. Проблема усугублялась тем, что восстание произошло на окраинах империи и в нём приняли участие практически все недовольные группы населения — от яицких казаков и крепостных русских крестьян до национальных меньшинств, особенно башкир. При этом внешняя граница империи практически перестала охраняться. Яицкая линия перешла под контроль повстанцев. В частности, в результате этого казахи во главе с самим Нуралы беспрепятственно перешли на западную сторону Яика. Кроме того, отдельные группы казахов стали нападать на русские владения, в том числе и за Волгой.

Важно также, что восстание Пугачёва началось в ситуации, когда продолжалась война России с Османской империей. Все эти процессы в совокупности вызывали беспокойство у российских властей на местах. В марте 1774 года астраханский губернатор Кречетников писал в коллегию иностранных дел, что «Каковы в нынешней зиме злодейские нападения на здешние Астраханской губернии места от киргиз-кайсаков причинены, об оном государственной коллегии иностранных дел по сообщениям моим довольно известно… Представился ныне другой страх со стороны Кубани, где союзные нам едишкульские и другие тамошние татары, соединясь с новым прибывшим туда от Порты и до сего уже известным крымским ханом, точно восприняли злодейские свои мысли напасть в самое нынешнее время на российские границы, разделяясь на три партии, на Кизляр, на Царицынскую линию и на донские станицы»[248].

Понятно, что губернатор Кречетников в данной ситуации перестраховывался. Он чувствовал себя неуверенно, когда вокруг была настолько неопределённая ситуация в связи с восстанием Пугачёва, войной с Османами и появлением казахов на берегах Волги. Кроме того, теперь в Нижнем Поволжье больше не было внушительных по своему количеству войск Калмыцкого ханства, которые можно было бы использовать и против кубанских татар, и против казахов, и против повстанцев. Оставшихся в России калмыков было для этого уже недостаточно.

Тот же губернатор Кречетников в своём письме высказывал мнение, что «естли киргиз-кайсацкой Нурали-хан и вся их орда, льстясь на кражу, останутся на нынешнее лето или и наивсегда на сей стороне (на западном берегу Яика. — Прим. авт.) кочевать, в таком случае, конечно, принуждены мы будем претерпевать от них великое беспокойство и опасность от набегов и грабежа ездящих нет только по луговой стороне людей, но и плывущих по Волге-реке судов»[249]. В данном тексте российского пограничного чиновника чётко продемонстрировано несколько важных моментов. Во-первых, что Яик в России оценивали в первую очередь как внешнюю границу. Во-вторых, что главная задача заключалась в обеспечении безопасности Волги и российские власти видели эту угрозу именно в казахах. И, наконец, в-третьих, во внутренней переписке российские чиновники вполне отдавали себе отчёт, что не могут контролировать казахов.

В ходе самого восстания Нуралы с самого начала занимает острожную позицию. С одной стороны, он видел, что система охраны границы России с Младшим жузом фактически рухнула, что дало ему самому и его людям спокойно переправиться на правый берег Яика. С другой стороны, он не мог не отдавать себе отчёта, что подобное восстание яицких казаков, крестьян и башкир не может завершиться их победой. Поэтому Нуралы не стал поддерживать Пугачёва напрямую, хотя и вступил с ним в переписку. Но при этом закрыл глаза на участие в восстании своего родственника султана Досалы. Но самое главное, Нуралы не предпринял никаких мер против Пугачёва в самом начале его восстания, когда он был ещё весьма уязвим.

По этому поводу 15 мая 1774 года Нуралы написал Екатерине II обстоятельное письмо, в котором давал объяснения в связи с пугачёвским восстанием. В этом письме есть два любопытных момента. В первом случае Нуралы сообщает, что получил требование от коменданта Яицкого городка подполковника Симонова выступить против Пугачёва и помочь ему. В связи с этим он вроде бы отправил в Яицкий городок своих сыновей и других родственников с приказом «поймать злодея» и помочь Симонову. «Но упавшей по дороге великой снег и бывшая тогда вьюга и непогода принудили из войска обратно возвратиться»[250].

Далее по тексту он пишет уже о той причине, которая помешала ему самому принять участие в боевых действиях против Пугачёва. «Я, собрав войско, до четырёх тысяч, имел намерение вступить с злодеями в сраженье, но по несщастию переломил ногу, и потому сам не мог при войске быть, а отправил брата своего Айчувак-солтана и детей Мухамедалия и Джиналия, но и они, не доходя Яицкого городка, принуждены возвратиться, ибо от великой непогоды много лошадей попадало»[251]. С любой точки зрения это выглядит как явная отговорка. Очень похоже на письмо Аблая губернатору Рейнсдорпу, где он пишет, что не может приехать принять документ о признании его ханом Среднего жуза, потому что отправляется на войну с киргизами.

Но даже на этом фоне текст письма Нуралы императрице Екатерине II выглядит довольно двусмысленно. Создаётся впечатление, что его не особенно заботит, что об этом подумает правительница огромной империи. Собственно, в России это тоже понимали. В ответной грамоте Екатерины II на имя Нуралы с благодарностью за помощь в борьбе с Пугачёвым одновременно упоминалось о нападениях казахов на русские поселения на Волге и Яике и указывалось, что «надобно, чтоб мы, великая государыня, весьма уже удостоверены были о собственной своей к нам, великой государыне, верности, когда и ещё не только не восприемлем на тебя, нашего подданного, подозрения в единомыслии с протчими продерзкими киргиз-кайсаками, но не оставляем ещё тебя и похвалять за прошедшие твои благоразумные и с должностью подданства сходственные поступки»[252]. В данном тексте ключевыми являются слова, которые в современном переводе звучат как «поступки, соответствующие статусу подданного».

Очевидно, что Екатерина выражала сомнение, что поступки Нуралы соответствуют этому статусу. Но это всё ещё были только увещевания, пока у Российской империи не было реальных возможностей контролировать поведение казахов как своих подданных. Хотя во внутренней инструкции, которая была направлена Екатериной губернатору Рейнсдорпу одновременно с грамотой на имя Нуралы, указывалось, что «если он (Нуралы-хан. — Прим. авт.) по-прежнему будет терять время в пустых обнадеживаниях, в таком случае даётся Вам совершенная воля поступить с злодействующими киргиз-кайсаками со всею строгостью, направляя на ближния их улусы для поисков достаточные команды»[253].

Но тем же летом 1774 года к Нуралы был отправлен из Астрахани майор Ваганов. Весьма характерно, как майор ставил вопрос об освобождении русских пленных, захваченных во время набегов на Волге. В своём отчёте он писал «я ж ещё объявил ему (Нуралы-хану. — Прим. авт.) о взятых с Волги российских людях, естли ж его великопочтенство всех тех взятых с Волги российских людей собрать невозможно, то хотя малое число, на что он мне в ответ ничего не сказал»[254]. Понятно, что чиновники на местах лучше представляли себе реальную картину, чем российские власти из Петербурга. Военные походы в степь были, конечно, возможны, но требовали слишком больших усилий и наверняка были бы не слишком результативны.

Нуралы сам был свидетелем, с какими трудностями российские власти тремя годами ранее пытались организовать преследование бежавших калмыков в 1771 году. В тяжёлых степных условиях отряды казаков, башкир и немногих российских регулярных войск были вскоре вынуждены вернуться в места дислокации, так и не добравшись до калмыков, которые перекочёвывали на восток со своими семьями и скотом. И это при том, что калмыки почти полтора месяца находились на Эмбе, отдыхая перед предстоящим переходом к китайской границе. Теперь же после масштабного восстания Пугачёва власти России некоторое время не могли в полной мере рассчитывать на яицких казаков и башкир, многие из которых приняли участие в мятеже под флагом самозванца. Возможно, что именно с этим было связано принятое 7 ноября 1775 года решение коллегии иностранных дел разрешить казахам переход на внутреннюю сторону Яика в зимнее время[255]. Потому что российским властям требовалось некоторое время, чтобы разобраться с Яицким казачьим войском, восстановить его боеспособность, которая была подорвана участием в восстании Пугачёва. Степи Причерноморья и Северного Кавказа после заключения Кучук-Кайнарджийского мира 1774 года также требовали большого внимания.

Хотя очевидно, что такая ситуация не могла продолжаться долго. Россия в скором времени должна была оправиться от последствий восстания Пугачёва. Кроме того, она в принципе уже могла не опасаться нападений кочевников с Северного Кавказа и из Причерноморья, у неё не было теперь необходимости вести с ними степную войну. Следовательно, ей больше не были нужны для этого конные войска из числа кочевников, например, тех же калмыков. Поэтому политика в отношении кочевников в целом должна была неизбежно измениться.

В этом смысле после уничтожения самостоятельности башкир в 1755 году и Яицкого казачьего войска в 1772–1774 годах Россия получила в своё распоряжение вместо условно зависимых, но при этом фактически самостоятельных образований послушные казачьи и башкирские формирования. В результате российская администрация приобретала эффективный инструмент для ведения степной политики. Понятно, что со второй трети XVIII века главной целью такой политики было установление контроля над казахами. После поражения Османской империи и Крымского ханства, ухода калмыков в бывшую Джунгарию, казахи оставались единственным неподконтрольным России крупным кочевым народом у её границ.

Выше указывалось, что для земледельческой империи кочевники в целом были крайне неудобными подданными. Помимо того, что они создавали проблемы на границе, они были ещё слишком независимы. В то время как для империи было важно контролировать по возможности всех её подданных, в том числе потенциально неудобных соседей. Поэтому после ликвидации последствий мятежа Пугачёва было естественным определённое ужесточение политики в отношении казахов.

В это время в России появлялись самые разные варианты политики в отношении зависимых кочевых народов. Теперь это уже не политика внешних отношений, это уже вопрос управления ими. К примеру, «в 1775 году Вяземский, Остерман, Безбородко предложили перевести ряд тюркских народов из кочевого состояния в оседлое с помощью переселения их в район, ограниченный со всех сторон земледельческими поселениями. Цель — освобождение территории для иностранных колонистов. Оседающим предлагалось 8 десятин земли, за год планировалось охватить 250 тыс. кочевников. Помешало этому восстание Срыма Датова»[256]. В данном проекте интересны не столько планы перевода кочевников на оседлость. Более интересно, что власти России, по крайней мере, в административном центре империи, уже чувствовали себя настолько уверенно в степной политике, чтобы рассматривать саму возможность переселять такое количество кочевников и принуждать их при этом к оседлости.

Это говорило о том, что ситуация меняется и постепенно заканчивается то время, когда казахские ханства при всей их организационной слабости и формальной зависимости в некоторых случаях сразу от двух империй, тем не менее пользовались реальной самостоятельностью. Но всё же с 1775 по начало 1782 года ситуация оставалась сравнительно стабильной. Собственно, Россия начинает постепенно менять свою тактику по отношению к казахам только с начала 1780-х годов. Это в конечном итоге приводит к конфликту интересов, как при взаимодействии казахов с Россией, так и внутри Младшего жуза.

В декабре 1782 года был выпущен указ о том, что перегон скота за Урал разрешается только при условии «найма казахами земли. Отсюда открывалась возможность запрещать перегон скота в случае, если не найдётся владельцев земли, которые соглашались бы сдать её в наём казахам, так как хотя указ и не запрещал перегона скота на пустующие земли «внутренней стороны», но и не содержал прямого разрешения такого перегона»[257].

Известно, что против разрешения перегонять скот за Урал выступало бывшее Яицкое, а теперь Уральское казачье войско, в связи с тем, что скот казахов травит заготовленное им сено. Этот факт говорит о восстановлении значения уральских казаков на бывшем Яике, а теперь Урале. Но на этот раз местные казаки выступают в новом для себя формате полностью зависимого от государства образования, обязанного ему военной службой в обмен на предоставленную в пользование землю. Соответственно, вопрос о потраве казачьих сенокосов это уже не проблема отношений между двумя хоть и зависимыми, но всё же самостоятельными образованиями — яицкими казаками и казахами Младшего жуза. На этот раз это конфликт между, условно говоря, государственными служащими или государственными людьми и неподконтрольными этому государству кочевниками. Даже если при этом уральские казаки действуют исходя из собственных хозяйственных интересов.

В следующем 1783 году по всей линии границы начались нападения со стороны казахов Младшего жуза на российские укреплённые пункты. 3 июля 1783 года Екатерина II в связи с этим направила письмо симбирскому и уфимскому наместнику генералу Апухтину. Письмо очень интересное. С одной стороны, императрица говорит о «пресечении всех подобных шалостей с их (нападений на крепости со стороны казахов. — Прим. авт.) стороны». С другой — продолжая это предложение, она пишет: «не могу, однако ж, оставить без примечания, что как таковые нападения их не могут быть без какого-либо поводу, и особливо, не подаст ли к тому причины проведение каких-либо на границе начальников»[258]. Из этого внутреннего документа становится очевидным, что в политическом центре власти России в этот момент не было какой-либо чёткой программы действий в отношении казахов Младшего жуза. Поэтому Екатерина и стремится выяснить причину казахских нападений, полагая, что они могут быть, в том числе вызваны и действиями пограничных чиновников.

Здесь стоит отметить, что в 1780-х годах у России не было особого интереса к казахским степям. Российские власти в целом были удовлетворены сложившейся на границе ситуацией. Казахи получили доступ к пастбищам на правом берегу Урала, они зарабатывали на транзите грузов, а также торговали на российских рынках. По крайней мере, в период с 1775 по 1782 год особенной активности на границе не происходило, включая нападения на русские опорные пункты. Иначе зачем вдруг самой Екатерине интересоваться причиной казахских нападений 1783 года. Значит, это было экстраординарное событие.

Скорее всего, дело здесь в том, что для России с 1774 года казахское направление имело заведомо второстепенное значение. Главный её приоритет был связан с так называемой Новороссией, с политикой освоения степных территорий Причерноморья. Так, в апреле того же 1783 года, за несколько месяцев до письма генералу Апухтину, Екатерина издала манифест, по которому Крым, Кубань и Таманский полуостров становились частью России. Естественно, что в этой ситуации властям в Петербурге было не до казахских дел. Но нападения на крепости, безусловно, заставили их забеспокоиться, а это, в свою очередь, привело к активизации местной российской администрации.

В том же письме Екатерина говорит о том, что «ежели бы ханы и султаны, получа извещение от вас или оренбургского коменданта, отклоняли или упорствовали доставить удовлетворение потерпевшим, в таком случае можно прибегнуть к репрессалиям над киргисцами»[259]. Для местной администрации такое указание было сигналом к активизации. Особенно это касалось Уральского казачьего войска, которое к началу 1780-х годов вполне восстановило свою боеспособность. Таким образом, ограничение на перегон скота через Урал привело к росту числа казахских нападений на русские крепости, что, в свою очередь, вызвало встречные нападения пограничных войск на казахские аулы. Вдоль границы произошло резкое обострение ситуации.

Активные столкновения продолжались в 1783 и 1784 годах. В конце 1783 года произошёл примечательный инцидент, в декабре у Тополинского форпоста уральские казаки захватывают в плен батыра Срыма из рода байбакты. Ранее Срым, в свою очередь, захватил в плен старшину Чаганова из Уральского казачьего войска и продал его в рабство в Хиву. Весной 1784 года Нуралы-хан выкупил Срыма из плена, после возвращения он снова вступил в борьбу с Уральским войском[260]. Батыр Срым стал одним из главных лиц в событиях последующих лет в Младшем жузе, в том числе в свержении хана Нуралы.

Надо отметить, что в связи с резким обострением ситуации в 1783 году на российско-казахской границе хан Нуралы оказался в весьма сложном положении. С одной стороны, ему приходилось иметь дело с российской администрацией, которая требовала прекратить нападения и обеспечить возмещение ущерба. С другой — входившие в состав его ханства казахские племена, которые участвовали в нападениях, затем подвергались ответным ударам со стороны российских пограничных формирований, в первую очередь уральских казаков и башкир. После таких ударов казахские отряды отправлялись в новые нападения.

В этой ситуации Нуралы не мог выполнить требования российской администрации остановить набеги, что вызывало её очевидное неудовольствие. Собственно, и выкуп Срыма можно расценивать как попытку Нуралы продемонстрировать свои возможности и попытаться таким образом сделать батыра обязанным хану своей свободой. Но если такой план у Нуралы и был, то возвращение Срыма к активным действиям на границе означало, что он не удался. И это наверняка сказалось на авторитете хана и в российской администрации и среди казахской родоплеменной элиты.

Но очевидно, что у Нуралы не было возможностей для того, чтобы повлиять на элиту казахских племён. Он, скорее всего, полагал, что российская администрация окажет ему необходимую поддержку для укрепления его власти. В то время как в России считали, что это хан, напротив, должен контролировать своих подданных. Соответственно, со всех сторон он выглядел как слабый правитель. Казахская племенная элита полагала, что Нуралы действовал как представитель России. Так, Михаил Вяткин считал, что главной причиной конфликта внутри Младшего жуза было то, что «он (Нуралы-хан. — Прим. авт.) окончательно превращается в царского чиновника, носящего титул хана, становится представителем не казахской государственности, а русской государственности в казахской степи»[261]. В то время как в России думали, что он не только не решает проблему, но и, более того, способствует её дальнейшему обострению.

Именно в связи с этим, скорее всего, и был связан инцидент в марте 1785 года, когда у Сахарной крепости отряд уральских казаков под командованием майора Назарова разбил атаковавший её казахский отряд. В этом отряде был султан Апак, племенник хана Нуралы, сын его брата Айшуака. Апак в столкновении был убит. Сам Айшуак также оказался недалеко от места событий и был захвачен Назаровым в плен[262]. Естественно, что участие племянника хана, а возможно, что и его брата, в нападении на русскую крепость вызвало подозрения у российских властей относительно его позиции.

Хотя остаётся открытым вопрос о том, участвовали ли на самом деле родственники Нуралы в этом нападении или они оказались вблизи пограничной линии вследствие внутренних противоречий с элитой казахских племён. К примеру, в ноябре 1785 года хан направил письмо князю Потёмкину, где объяснял, что нападение на Антоновский форпост совершили люди Срыма, а в ответ уральские казаки напали на Айшуак-султана, который просто кочевал у Сахарной крепости, убили его сына, захватили табун и самого взяли в плен[263]. Данная ситуация наглядно демонстрирует стратегический тупик, в котором оказался хан Младшего жуза. Он и его родственники были вынуждены кочевать недалеко от русских крепостей, потому что опасались своих противников в степи. В то же время инцидент с Айшуаком показал, что для российских властей они теряют своё прежнее значение.

Собственно, захват Айшуака говорит о том, что российская администрация больше не делала ставку на хана Нуралы и его семью. Иначе уральские казаки не стали бы захватывать брата хана, а если бы захватили, то власти ближайшей российской крепости его сразу бы отпустили. Следовательно, у российской администрации уже должен был быть альтернативный план по управлению Младшим жузом. Сам Нуралы в письме Потёмкину утверждал, что контакты российской администрации с враждебными ему старшинами, включая батыра Срыма, произошли ещё в августе 1783 года в Оренбурге. По его словам, они якобы говорили, что «особно будут преданы России и мимо меня»[264]. Понятно, что Нуралы был заинтересованным лицом и к его словам надо относиться соответственно. Но в то же время вполне возможно, что логика развития событий могла привести к ситуации, когда обе противоборствующие стороны пришли к мнению, что хан Нуралы не нужен им в качестве посредника в отношениях между ними.

Российские власти полагали, что о прекращении нападений и о других вопросах им надо договариваться напрямую с теми, кто, собственно, и располагает реальной властью в степи, то есть с главами племён. Соответственно, в связи с этим именно они, в отличие от хана, будут в состоянии выполнять распоряжения российской власти, брать на себя обязательства и гарантировать их исполнение.

В свою очередь главы казахских племён рассчитывали избавиться от обременительной для них ханской власти. Потому что любые ханы стремятся усилить центральную государственную власть, в том числе собирать для этого налоги. А в ситуации, когда главным контрагентом для казахов Младшего жуза выступала Россия, то естественно, что хан пытался использовать своё положение между ней и казахскими племенами для укрепления собственных позиций, в том числе для обеспечения тем или иным способом различных сборов в свою пользу. Именно это и не устраивало родоплеменную элиту Младшего жуза. Она стремилась напрямую договариваться с российской администрацией, ей не нужен был посредник в лице ханской власти и не нужны были дополнительные выплаты в её адрес.

Здесь стоит отметить, что в этот период речь уже шла о серьёзных экономических интересах, имевших значение для всех участников процесса. Например, в том же 1785 году, когда происходили бурные события на российско-казахской границе, в период проведения ярмарки в Оренбурге с июля по октябрь, русскими купцами было приобретено у казахов 1800 лошадей и около 190 тыс. овец. Всего от торговли на этой ярмарке скотом и другими азиатскими товарами, в том числе прибывшими из Средней Азии, в российскую казну было заплачено пошлин и других доходов 210 тыс. рублей[265]. Даже для огромной Российской империи такая сумма, собранная к тому же в одном периферийном пограничном городе, имела определённое значение. В середине 1780-х годов её доходы составляли 50 млн. рублей при расходах 62 млн. рублей с дефицитом в 12 млн. рублей. Такой большой дефицит был обусловлен затратами на освоение только что присоединённой к России Новороссии[266]. То есть одна ярмарка в Оренбурге дала около 0.4% годового дохода всей империи.

Данная торговля представляла большой экономический интерес не только для российской казны, но и для казахов. В России у них был крупнейший рынок сбыта продукции скотоводческого хозяйства, кроме того, они могли удовлетворять также свои потребности в ремесленной и земледельческой продукции. Речь шла о доходах от транзита тех самых прочих азиатских товаров из Средней Азии. Но помимо Оренбургской, на границе действовала ещё и Троицкая ярмарка и некоторые другие. В этой ситуации казахская родоплеменная элита явно негативно воспринимала любые попытки Нуралы вводить какие-либо сборы в свою пользу. Они воспринимали Нуралы и его семью не просто как ненужного посредника в отношениях с Россией, но и как препятствие для развития таких контактов. Соответственно, было логично ожидать, что российская администрация и родоплеменная элита постараются найти общий язык.

Летом 1785 года губернатор Игельстром отправил в степь доверенного человека некоего мусульманского религиозного деятеля ахуна Мухамеджана Хусаинова для переговоров с казахской родоплеменной элитой. В июле Игельстром доносил Екатерине, что в Оренбург приехала делегация от старшин, которые привезли письмо с требованием об устранении детей хана Абулхаира от ханства. Письмо подписали представители практически всех основных родов Младшего жуза. Своей печатью его скрепил батыр Срым[267]. В сентябре 1785 года прошло собрание представителей родоплеменной знати. Российской делегации, участвовавшей в этом собрании, были даны инструкции, в секретной части которых указывалось, что «соответственно их желанию полезнее и выгоднее для киргизцов было бы не иметь никакого хана, а зависеть без посредства от учреждённого в Оренбурге Пограничного суда и главного пограничного начальника»[268]. Очевидно, что речь шла о ликвидации ханства, то есть ликвидации остатков казахской государственности.

Размещение Пограничного суда в Оренбурге в качестве главного судебного органа означало бы, что центр управления Младшим жузом должен был теперь перейти в непосредственное подчинение российской администрации. Михаил Вяткин полагал, что с точки зрения российских властей Пограничный суд должен был приблизить управление казахами к общей системе управления Россией, которая была принята в 1775 году в виде Учреждения по управлению губерниями. Но в тот момент это предложение было отвергнуто Нуралы-ханом[269]. Родоплеменная элита в целом согласилась с созданием Пограничного суда, но предложила отложить этот вопрос.

Однако она не готова была отказаться от ханства, хотя и просили отрешить от власти Нуралы. В данном случае большой вопрос хотела ли родоплеменная элита ликвидации ханства в целом или только убрать Нуралы и его семью? Исходя из привычной для центральной Евразии примерно с XIV века традиции, влиятельные племена, субъекты местной политики, обычно стремились иметь подставного хана из числа чингизидов, как это, к примеру, было в том же Хивинском ханстве в XVIII веке. Поэтому предложение ликвидировать ханство было для них слишком радикальным. Они не хотели менять обременительную с их точки зрения власть Нуралы-хана на ещё более обременительную власть Российской империи.

В результате по повестке дня возникла кандидатура султана Каипа, бывшего хивинского хана, сына хана Батыра, который проживал в южных районах Младшего жуза, в районе Сыр-Дарьи. Местные казахские племена, в основном шекты и торткара, выбрали Каипа ханом, но он не был признан в таком качестве Россией. В целом для племён Младшего жуза новый хан Каип был удобен во-первых, потому, что он не имел связей с российской администрацией. В связи с этим он пусть даже временно, но не мог выступать в роли посредника между казахскими племенами и Россией. Во-вторых, Каип уже имел опыт нахождения у власти в Хиве, где он должен был учитывать мнение местных узбекских племён, которым принадлежала реальная власть в государстве.

Но для России Каип был неприемлем, в первую очередь потому, что в её планы в этот момент входила ликвидации ханской власти. В начале 1786 года Нуралы покинул территорию Младшего жуза. Губернатор Игельстром предложил в связи с этим реформировать систему управления. Помимо Пограничного суда в каждой группе казахских племён Младшего жуза — байулы, алимулы и жетiру, предлагалось создать суды по образу российских расправ. Каждая расправа должна была включать начальника рода, двух старшин в качестве заседателей и муллу для ведения дел[270]. Включение мулл в качестве делопроизводителей в систему управления казахскими племенами было связано с весьма популярной, особенно при Екатерине II, идеей, что распространение исламского знания среди казахов будет способствовать установлению в степи порядка, подобного тому, который существовал в мусульманских государствах.

Однако в августе 1786 года сын Нуралы султан Есим захватывает батыра Срыма. С учётом влияния Срыма на политические процессы в Младшем жузе его захват родственниками Нуралы и последующая изоляция в аулах султана Ералы, брата Нуралы, нанёс достаточно серьёзный удар по планам российской администрации. Хотя в сентябре 1786 года на съезде родоплеменной знати, который прошёл без участия Срыма, приняли решение об образовании Пограничного суда. Но создание расправ было отложено до его возвращения, кроме одной в подразделении жетыру. При этом в Пограничный суд был выбран султан Ишмухамед, племянник Каипа. Но в окончательном списке этого султана из конкурирующего с семьёй Нуралы чингизидского клана Каипа не оказалось. Михаил Вяткин считает, что его кандидатура была отведена российскими властями[271]. Это было естественно с учётом того, что казахская элита хотела выбрать нового хана, а российская администрация была намерена ликвидировать ханство в принципе.

Но с тактической точки зрения родоплеменная элита добилась от России решения некоторых своих проблем. Главным из них было то, что как раз после осеннего съезда 1786 года казахские племена получили разрешение на перекочёвку на зимние пастбища за реку Урал. На запад направились десятки тысяч кибиток из разных племён Младшего жуза. Это была уступка российской администрации казахской элите в благодарность за поддержку с созданием Пограничного суда. Игельстром должен был предложить что-то старшинам племён, чтобы удержать их в зоне своего влияния и не допустить провала предлагаемой им реформы. Тем более что оренбургский губернатор понимал, что для него представляют проблему, с одной стороны, активизация чингизидской оппозиции, а с другой — желание казахской элиты выбрать себе нового хана в лице Каипа.

Помимо пропуска казахов на правый берег Урала и запрета на нападения на казахские аулы вдоль пограничной линии Игельстром предпринимает усилия для освобождения Срыма. Ему это было необходимо, для того чтобы вернуть старшинам их признанного лидера и, что немаловажно, партнёра в реализации планов российской администрации. Он отправляет султану Ералы письмо, в котором пишет, что не может отпустить хана Нуралы и султана Айшуака в связи с той опасностью, которая существует в связи с враждебностью к ним со стороны большей части племён. Одновременно он требует отпустить батыра Срыма. «Я уверен, что вы, конечно, не будете упорствовать в задержании его более у себя и воздержитесь причинить ему какое-либо прискорбие»[272]. В другом письме Игельстром пишет тому же Ералы, что «ежели вам, высокопочтенный султан, противным кажется, что большая часть из народа вопреки прежнему их порочному состоянию, ныне по собственным советам действует, то могу сказать Вам, что государю не начальники, но народ и верность его нужна»[273]. Здесь мы можем наблюдать парадокс, когда высокопоставленный чиновник Российской империи с её абсолютистской властью говорит представителю семьи хана Нуралы о важности самостоятельности народа, который «по собственным советам действует».

Хотя логика рассуждений Игельстрома здесь вполне очевидна. Для централизованной империи проще иметь дело с множеством субъектов внутри того или иного сообщества или государства, чем с другой централизованной властью. Объективно так проще манипулировать внутриполитическим процессом в такой стране в своих интересах. В связи с этим очень показательно высказывание французского императора Наполеона Бонапарта, сделанное им тридцатью годами позже описываемых событий в 1820-х годах на острове Святой Елены. «Я побился бы об заклад, что ни император России, ни император Австрии, ни король Пруссии не пожелали бы стать конституционными монархами, но они поощряют к тому мелких государей, ибо хотят, чтобы те оставались ни на что не годными. Цезарю легко удавалось покорить галлов только потому, что последние всегда были разобщены под властью представительного правления»[274]. Очевидно примерно из подобных соображений губернатор Игельстром писал султану Ералы такое довольно нравоучительное письмо о природе власти.

Собственно, установление прямого управления над казахскими племенами Младшего жуза и было главной целью предлагаемых российской администрацией реформ. В свою очередь, прямое правление России означало бы ликвидацию остатков казахской государственности и окончательную потерю самостоятельности. Для Российской империи это было вполне естественное решение возникшей для неё проблемы неподконтрольности казахов. Тем более что уже существовал подходящий к данной ситуации прецедент. О нём говорилось выше в этой главе в разделе «Калмыцкий исход». В октябре 1771 года одновременно с ликвидацией Калмыцкого ханства оставшиеся племена калмыков были разделены на три группы по основным племенам — дербетам, торгоутам и хошоутам. При этом суд был размещён в Астрахани. Размещение суда в российском городе перевело калмыцкие племена в подчинённое положение.

Очевидно, что идея создания так называемых расправ по трём казахским группам племён — алимулы, байулы и жетiру, а также размещение Пограничного суда в Оренбурге напоминало недавнюю историю калмыков. Несомненно, что данные меры были в первую очередь связаны с ликвидацией структур Казахского ханства, точно так же как и Калмыцкого. Но калмыки после исхода 1771 года не имели никаких возможностей для выражения своего несогласия, даже откочёвка из пределов России для них стала больше невозможной. У казахов же Младшего жуза ситуация была другой. Российские власти ещё не имели очевидного военного преимущества над казахами, у них не было в степи опорных пунктов и они ещё не могли имеющимися у них силами вести степную войну на всю глубину казахских степей. Тем более они не могли добраться до территорий, расположенных на юге Младшего жуза, в районе Сыр-Дарьи.

К тому же, российские власти не имели возможности предотвращать нападения на торговые караваны, впрочем, как и откочёвку от границ с Россией тех казахов, которые были недовольны российской политикой. К примеру, в сентябре 1787 года султан Есим написал письмо губернатору Игельстрому, где сообщалось, что племена байулы, в том числе батыр Срым, которого к этому моменту уже отпустили из плена, принуждают его и его родственников откочевать к Сыр-Дарье[275]. В ответ Игельстром в тот же день, 27 сентября, когда получил перевод письма, написал Есиму ответ: «Вы, удаляясь от здешних мест и оставя фамилию отца вашего без призрения, предприняли такие дела, которая ясно обличают Вас в неблагодарности и нарушении и нарушения подданнической верности»[276]. Далее он перечисляет нарушения, среди них захват в плен батыра Срыма, нападения на торговые караваны вместе с султаном Ералы.

Хорошо заметно выраженное в письме беспокойство Игельстрома. Он наверняка отдаёт себе отчёт, что откочёвка ханской фамилии и её сторонников на юг, к Сыр-Дарье, может сделать этот район, включая весь юг Младшего жуза, не только неподконтрольным России, но и враждебным её интересам. А это может закрыть российскую торговлю со Средней Азией, что вызовет неудовольствие уже в Петербурге. Поэтому он делает попытку удержать Есима. «Я готов преподать Вам моё пособие в доставлении Вам от е.и.в. всемилостивейшего прощения, когда я буду точно уверен, что раскаяние ваше искренно»[277].

Для Российской империи традиционно весьма болезненными были откочёвки зависимого населения. Можно вспомнить случаи с башкирами в 1755 году и калмыками в 1771-м. В обоих случаях Россия предпринимала значительные усилия, чтобы либо вернуть откочевавших, либо наказать их. В любом случае откочёвка родственников Нуралы от границ России явно не входила в планы российской администрации в Оренбурге. Ей пришлось бы затем объясняться в Петербурге, почему это произошло. Поэтому Игельстром пытался убедить Есима не делать этого.

Тем более что его планы по переустройству Младшего жуза столкнулись с определёнными трудностями. В августе 1787 года Ерали-султан отпустил из плена батыра Срыма. Это дало возможность Игельстрому организовать в сентябре на реке Хобде съезд родоплеменной знати, где были сформированы расправы и принесена присяга на верность России. Но батыр Срым и часть влиятельных старшин не подписали присягу. Однако 16 октября они приняли участие в выборах главных родовых старшин, а также членов расправ. Михаил Вяткин объяснял это тем, что «старшины отказывались признать новую систему управления жузом и соглашались войти в расправы потому, что они рассматривали новые органы как дополняющие ханскую власть. От мысли от избрания нового хана они не отказывались, поэтому не присягали и отказались посылать депутацию ко двору»[278].

Характерно, что в 1787 году Россия вернула в степь султана Айшуака. Это тоже можно рассматривать как способ постараться наладить отношения с семьёй хана Нуралы в Младшем жузе. Для российских властей, столкнувшихся с очевидными трудностями в отношениях с казахской родовой элитой, было вполне логично рассмотреть возможность противопоставить ей группировку чингизидов.

В декабре 1788 года полковник Гранкин написал записку на имя Григория Потёмкина о ситуации в Младшем жузе. В этом документе очень показательна фраза: «ныне же оные расправы почти не существуют, ибо в оных посажены судьи имеющие мало доверенности в знатных киргизских людях, да и существовать расправы невозможно, потому что остаётся один секретарь, а судьи при своих кочевьях в нескольких стах верст от расправ, как им по воле их рассудится. Одним словом, в тех расправах течения дел никаких нет»[279]. По сути, казахская родоплеменная элита только сделала вид, что готова согласиться с предложенной российской администрацией идеей устройства Младшего жуза. Со стороны казахских старшин это был тактический ход, который позволил ей добиться решения своих задач — пропуска казахских кочевий за реку Урал, а также фактического изгнания из степи хана Нуралы. Но при этом она фактически саботировала работу созданных Россией учреждений.

Естественно, что это не могло не вызвать недовольства в Петербурге. Собственно, упомянутый выше полковник Гранкин должен был прояснить ситуацию для центральных властей. Тем временем во Франции началась революция. Это вызвало беспокойство во всех европейских монархиях, включая Российскую империю. Понятно, что на этом фоне действия российской власти в Младшем жузе выглядели несколько нелогично. Михаил Вяткин в связи с этим писал: «В то время, как самодержавное правительство выступало охранителем монархических основ в Европе, здесь, у себя дома, генерал-губернатор ликвидирует власть хана, которого в Петербурге рассматривали как мелкого монарха»[280]. В результате в политике России в отношении Младшего жуза наметились перемены в сторону большей поддержки местных чингизидов. Весной 1790 года Игельстром был отозван со своего поста, а вместо него назначен генерал Пеутлинг. Собственно, это было признание общей неудачи реформ, инициатором и проводником которых был Игельстром.

Интересно, что по поводу данных реформ любопытное мнение высказал российский историк Роман Почекаев. По его мнению, «нельзя не провести параллель между предложенной Игельстромом структурой судебных органов для Казахстана с аналогичными судебными институтами (верхние и нижние расправы), созданными в самой Российской империи в соответствии с «Учреждениями для управления губерний Всероссийской империи». Тем самым демонстрировалось продолжение политики, направленной на модернизацию Казахстана, то есть на сближение его с населением основных регионов Российской империи»[281]. Вряд ли можно согласиться с таким мнением современного российского историка, согласно которому присоединение казахов к Российской империи означало их модернизацию.

Распространение принципов управления на зависимые народы не означает их модернизации. Тем более было бы странно говорить о том, что сближение принципов управления русским и казахским населением империи означало модернизацию последнего. Естественно, что любая централизованная империя стремится к унификации управления зависимым населением. И так же логично, что она пытается распространить на окраины, в том числе заново завоёванные, ту систему, согласно которой управляется собственное население. Таким образом империя стремится по возможности перевести население окраин в статус, который сделает его полезным для империи, в основном в вопросах налогообложения и управления. Поэтому это не было модернизацией, это было расширением границ распространения податного сословия и управления им.

В то же время в современных условиях данная точка зрения автора из России отражает стремление лишний раз подчеркнуть континентальный характер российской государственности. Соответственно, отсюда можно сделать вывод, что её расширение на окраины не носило колониального характера, подобно европейским государствам, раз управление зависимым населением стремилось к унификации с русским населением. А так как Российская империя была более модернизированным государством в сравнении с более архаичным с данной точки зрения Казахским ханством, то получается, что включение его в состав России являлось прогрессивным шагом.

Вряд ли можно согласиться с такой оценкой реформ губернатора Игельстрома именно как процесса модернизации. Идея унифицировать управление всеми подвластными территориями вполне естественна для любой централизованной бюрократической империи аграрного типа. Но при этом для неё имела значение практическая ценность тех или иных зависимых территорий и народов. Естественно, что ценность определялась тем, что та или иная группа, русское население или кочевники с окраин могли предоставить империи. Отсюда была иерархия разных групп и разное управление ими. Зависимые крестьяне обладали большей ценностью в качестве податного населения. Система управления была только средством реализации политики государства и её никак нельзя назвать способом модернизации. Вернее можно сказать, что в идеале для аграрной империи было бы логичнее перевести большую часть населения в крестьянское податное состояние или, по крайней мере, попытаться сделать это.

По сути, Российская империя в XVIII веке также была довольно архаичным государством в сравнении с Европой. Централизованные бюрократические империи аграрного типа были типичны для Востока. Для Европы в целом и для неё в XVIII веке в частности такая модель была несомненной архаикой. И эта архаичность только усилилась после петровских реформ. Поэтому Российская империя фактически вбирала в себя территории и народы на своих окраинах, делая их частью единого организма, управляемого бюрократией, которая, естественно, стремилась к унификации управления. Тем самым российские бюрократы дали возможность будущим российским историкам говорить о том, что политика территориального расширения России не была связана с колониальными захватами, как у европейских стран.

В этой связи очень показательна оценка Российской империи, сделанная в масштабном труде «Новая имперская история Северной Евразии», вышедшем в Казани в 2017 году. Так, коллектив авторов пишет «как бы то ни было, фундаментальной особенностью возобладавшего курса стал принципиальный модернизм проекта Российской империи (которую после Французской революции 1789 года станет принято причислять к «старому режиму»). Какие бы жестокие, несправедливые, реакционные меры ни принимались правителями Российской империи, само осознанное стремление воплотить в политическом режиме механизм «общего знаменателя» для разнородного подвластного пространства превращало империю в футуристический проект реализации лучшего будущего»[282]. Заметим, что и в данном случае унификация управления рассматривается в качестве средства модернизации всех входящих в её состав народов. Фактически же речь идёт о распространении власти бюрократии на новые территории, то есть о бюрократизации. Вряд ли это можно назвать модернизацией, особенно если учесть архаический характер организации и управления Российской империей.

Присоединение сообществ в Азии осуществлялось согласно правилам, которые изначально существовали в этой части мира. Фактически похожее объединялось с похожим. Бюрократическая централизованная империя включала в свой состав такие государства кочевников, как Калмыцкое или Казахское ханства в случае с Россией, или монгольские ханства в случае с империей Цин, точно так же, как ранее другие государства кочевников включали в свой состав русские княжества. Со стороны России это была всё ещё азиатская политика, которая стала более эффективной в практическом смысле благодаря заимствованиям из Европы.

Здесь стоит отметить также, что в советское время внимание к реформам Игельстрома и одновременно к личности Срыма Датова было связано с тем, что они выступали против власти хана Нуралы и местной чингизидской аристократии. Во времена СССР с их пиететом к народным движениям это, несомненно, воспринималось как прогрессивный шаг. Хотя сегодня очевидно, что борьба против ханской власти в Младшем жузе в первую очередь была связана с ослаблением остатков казахской государственной системы. Собственно, вся эта история показывает, что старая идея хана Абулхаира найти в партнёрстве с Российской империей основания для создания сильного централизованного казахского государства окончательно завершилась неудачей после изгнания его сына из Младшего жуза.

В 1791 году Нуралы умер. Немногим ранее умер хан Каип основной претендент на место хана Младшего жуза. С ними закончилась целая эпоха, когда казахские ханы вели активную самостоятельную политику не только в Казахской степи и во взаимодействии с Российской империей, но и в международных отношениях на других стратегических направлениях. Каип десять лет был ханом Хивы, потом правил на юге Младшего жуза. Нуралы также был хивинским ханом, пусть и довольно короткое время. При Нуралы казахи вытеснили туркмен с Мангышлака, его сын Пиралы был туркменским ханом. Другой его сын правил каракалпаками. Оба хана и Нуралы, и Каип вели активную самостоятельную внешнюю политику.

Все указанные моменты были характерными чертами кочевой государственности. Младший жуз при Нуралы всё же был классическим кочевым государством, одним из казахских ханств этого периода, пусть даже с невысокой степенью контроля над входившими в его состав племенами. Этим он отличался от другого соседнего с ним кочевого государства того времени — Калмыцкого ханства. Собственно, именно высокая степень самостоятельности племён стала главной причиной слабости Младшего жуза. Племена видели в сильной ханской власти препятствие на пути к их собственной самостоятельности.

В ситуации, когда основной силой на границе с Младшим жузом становилась Российская империя и с ней же были связаны главные экономические интересы казахских племён, сильная ханская власть воспринималась ими как препятствие, как обуза. Поэтому именно потомки Нуралы, пытавшиеся продолжать политику отца и деда хана Абулхаира, стали главным раздражителем для племён Младшего жуза. Племена предпочитали иметь слабое ханство, рассчитывая самостоятельно, каждое по отдельности получать преимущества от взаимодействия с Россией. Именно поэтому российская администрация поддержала родоплеменную элиту против ханской власти.

Когда же стало очевидно, что казахская родовая элита не хочет в полной мере соглашаться с российскими предложениями, даже саботирует их, как это было с представительством в расправах и пограничном суде в Оренбурге, российские власти вернулись к идее восстановления ханской власти с целью противопоставить её родовой элите. Противостояние двух этих конкурирующих сил обеспечивало России возможность противопоставлять их друг другу. Причём каждая из них должна была обращаться к российским властям за поддержкой. Это была классическая ситуация имперского управления в ситуации, когда прямой контроль был ещё невозможен.

В августе 1791 года новым ханом Младшего жуза был выбран султан Ералы, брат хана Нуралы. Выборы в степи прошли недалеко от Орской крепости в присутствии российских войск. Понятно, что российской администрации надо было продемонстрировать своё влияние на процесс, отсюда и войска. Этот выбор России был критически воспринят частью родоплеменной элиты. В мае 1792 года произошло альтернативное собрание между реками Хобда и Илек, на котором собравшиеся выступали против хана Ералы и его племянника султана Есима. Они направили письмо российской администрации с заявлением, что выступают против выбора ханом Ералы и просят разрешить выбирать им хана самостоятельно. В этом письме показательно, что старшины ссылаются на «контракт или договор с Игельстромом»[283]. Здесь интересно понимание казахами своих отношений с российской администрацией как равных партнёров, а не как подданных. В июле 1792 года из администрации на это был получен отрицательный ответ, а в августе батыр Срым и ряд старшин избрали ханом султана Есенали, сына хана Нуралы[284]. Со стороны части родоплеменной элиты это был демонстративный акт, подразумевавший разрыв отношений с Россией.

В результате ситуация в Младшем жузе поменялась. На этот раз чингизиды из семьи Нуралы во главе с новым ханом Ералы кочевали ближе к российской границе и пользовались поддержкой России. В то время как внушительная часть родоплеменной элиты во главе со Срымом выступила против решения России и в связи с этим старалась держаться подальше от российских границ, вне пределов досягаемости российских войск. Более того, несогласные с выбором Ералы старшины ставили вопрос об откочёвке от границ России.

Между прочим, очень показательно письмо Срыма и его сторонников российскому губернатору Пеутлингу, в котором были приведены весьма предметные претензии к российской политике в целом. «Точный ваш обман и ухищрения видны, что вы нас оными хотите довести так же, как ногайцев и Башкирцев, поспешить обуздать и наложить службу, а детей наших сделать солдатами и употреблять в походы и разные тягости хотите на нас возложить. Каковые все ваши намерения, мы поняли, ибо и пред сим вы, россияне, скольких, обласкивая серебром и прочим, довели в своё рабство»[285]. Собственно, в этом тексте отражается ключевой тезис относительно противоречий между Россией и различными кочевыми народами.

Последние полагали себя свободными людьми. В то время как подданство такого государства, как Российская империя, в их представлении было связано с потерей свободы, переходом, по словам авторов письма, условно говоря, в «рабское» состояние. Хотя в случае с российскими крепостными крестьянами и рекрутами речь шла уже не об условном, а вполне реальном несвободном состоянии. В то же время ни башкиры, ни даже поволжские народы не попадали в крепостное состояние. Большая их часть из числа тех, кто занимался земледелием, находилась в статусе государственных крестьян. Но в любом случае они теряли своё прежнее свободное положение, которое было типично для них ранее. В определённом смысле это объясняет, почему башкиры в 1755 году и калмыки в 1771-м стремились покинуть пределы России, несмотря на все риски и неопределённость этого предприятия.

Однако в 1792 году старшинам Младшего жуза было уже поздно делать такие заявления. И дело здесь не только в том, что у России выросли военные возможности и она была в состоянии наносить достаточно жёсткие удары по казахским кочевьям, включая те, которые находились достаточно далеко от линии крепостей. Дело в другом, Младший жуз после десятилетий междоусобиц был явно не в состоянии сформулировать общую позицию. Соответственно, в 1792 году против России выступила только некоторая часть родоплеменной элиты. При том, что большая часть чингизидов из семьи Нуралы и некоторые казахские племена на этот раз были на стороне России. Остальные предпочитали избежать столкновений одновременно и со сторонниками семьи Нуралы и с российскими войсками. В результате Срым и его сторонники смогли поддерживать некоторое напряжение на пограничной линии, но оно не было слишком значительным, чтобы вынудить Россию пойти на уступки.

В 1792–1793 годах на границе происходили взаимные нападения. Приверженцы Срыма нападали на русские крепости, уральские казаки и башкиры на российской службе атаковали казахские аулы. В столкновениях участвовали также и сторонники хана Ералы, которые атаковали аулы тех, кто поддерживал Срыма. В результате граница стала зоной активных боевых действий. Естественно, в первую очередь страдало мирное население и те, кто старался избегать участия в конфликте.

В 1794 году умер хан Ералы. Осенью 1794 года российские власти нанесли серьёзный удар по экономике Младшего жуза, был запрещён перегон скота на правый берег Урала. Для казахов это было очень болезненное решение. Если учесть ещё, что почти два года вдоль границы шли довольно активные военные действия, то хозяйство казахов оказалось в трудном положении. Однако и для России постоянное напряжение на границе также не отвечало её интересам. Военные удары по кочевьям несогласных старшин не могли решить проблему, только вызывали новый виток роста напряжённости.

В конце 1794 года вместо Пеутлинга был назначен новый губернатор Вязмитинов, который предпринял некоторые шаги для снижения напряжённости. В частности, он снова разрешил перегонять скот за Урал, но разрешил это делать только в определённых местах. Это ограничивало возможности для перекочёвки, но всё же было явным смягчением прежней позиции. В 1795 году новый губернатор фактически назначил нового хана. Им стал султан Есим, сын Нуралы, тот самый, который захватывал батыра Срыма в плен в 1786 году. Это назначение выглядит очень символическим, оно фактически показывает, что российские власти не хотели договариваться со сторонниками Срыма. Но и игнорировать их они также не хотели или не могли.

Враждебные отношения с частью казахских племён Младшего жуза невозможно было решить только насильственными действиями. Степь была большая и у сторонников Срыма всегда была возможность откочевать. У России же по-прежнему не было опорных пунктов внутри степи, в то время как действия против мобильных кочевников-казахов только с линии крепостей были не слишком эффективными. Кроме того, у российских властей в Младшем жузе был довольно слабый и неавторитетный партнёр в лице хана Есима, который полагался только на поддержку со стороны России. Даже сам факт быстрой отмены в 1794 году только что введённого запрещения на перегон скота за Урал говорит о том, что в России стремились к поиску компромисса, военные методы не могли разрешить ситуацию. Показательно, что в декабре 1796 года в Оренбург снова назначают Игельстрома. С учётом обширных связей последнего именно с родоплеменной элитой Младшего жуза, это уже признак стремления всё-таки попытаться договориться, если не со всей, то хотя с какой-то её частью.

Однако в марте 1797 года группа сторонников Срыма сделала неожиданный ход, убив хана Есима. Самого Срыма при этом нападении не было, но он якобы находился неподалёку. В любом случае произошедшее связали с его именем. Причём убийство происходит всего в нескольких километрах от российской Красноярской крепости. Родственники хана бегут из степи под защиту российских укреплений. Убийство Есима резко ослабляет позиции семьи Нуралы. Даже убийство его отца хана Абулхаира было всё-таки совершено другим чингизидом султаном Бараком, а не представителями родоплеменной знати.

В данном же случае речь идёт о дискредитации ханской власти в целом. Тем более что губернатор Игельстром выступает против немедленного избрания нового хана. Это было неудивительно с учётом его прежней позиции в середине 1780-х годов по вопросу организации власти в Младшем жузе. Тогда он поддерживал родоплеменную элиту против хана Нуралы. На этот раз Игельстром предложил создать Ханский совет, который был организован в августе 1797 года. В него вошли представители трёх подразделений Младшего жуза — байулы, алимулы и жетыру. Возглавил совет султан Айшуак, брат хана Нуралы. Но в это же самое время другие представители семьи Нуралы провозгласили ханом султана Каратая[286]. С их стороны это выглядело как несогласие с политикой России. Таким образом, они выразили протест против создания Ханского совета вместо избрания хана. Но Каратай так и не был признан ханом ни Россией, ни, естественно, представителями родоплеменной элиты.

Более того, в конце августа 1797 года в работе Ханского совета принял участие батыр Срым и его сторонники. В результате Срым был избран старшим в подразделении байулы, для того чтобы следить за порядком и предоставлять информацию ханскому совету. Таким образом, он через решение официально созванного Россией Ханского совета, приобретал значительное влияние не только среди байулы, но и во всём Младшем жузе. Михаил Вяткин писал по этому поводу, что «батыр Срым чрезвычайно умело воспользовался организацией Ханского совета, чтобы отстоять основное в своих политических устремлениях — передать полноту власти старшинской группировке»[287].

Но для российской администрации это означало, что её план по достижению договорённостей с родоплеменной элитой через создание Ханского совета привёл не просто к укреплению влияния Срыма, сторонники которого только что убили хана Есима. Большей проблемой стал рост самостоятельности старшин, принятие ими собственных решений без учёта мнения российских представителей. В такой ситуации логичнее было вернуться к идее выборов хана. Тем более что семейный клан Нуралы так и не смог в 1797 году проявить такую самостоятельность, какую проявляли ранее в кризисные моменты в отношениях с Россией сам хан Нуралы и его брат султан Ералы.

Слабая ханская власть в этот момент могла устроить многих, и российские власти и родоплеменную элиту. Очевидно, что все устали от продолжавшейся несколько лет напряжённости в отношениях на границе. В результате в октябре 1797 года губернатор Игельстром назначил новым ханом возрастного султана Айшуака. Его кандидатура устроила всех участников процесса, включая значительную часть родоплеменной элиты. Естественно, что в этом случае главный раздражитель спокойствия батыр Срым становился не нужен. Он вынужден был откочевать на юг подальше от российских границ.

Хотя в Младшем жузе снова был хан, но всё же главным итогом длительного противостояния внутри жуза между чингизидами и родоплеменной элитой стало ослабление остатков казахской государственности. В выигрыше от внутриполитических казахских противоречий оказались российские власти. Хотя они всё ещё не имели возможность контролировать внутреннюю ситуацию в степи, для этого им необходимы были опорные пункты, которые были построены позже. Но они уже были способны самым серьёзным образом оказывать влияние на казахов Младшего жуза, главным образом задевая экономические интересы казахских племён.

Данные интересы были связаны с пограничной торговлей, транзитной торговлей, допуском к пастбищам за Уралом и ущербом от карательных акций. Кроме того, отсутствие центральной власти и разрозненность племён, у каждого из которых были свои интересы и свои каналы взаимодействия с Россией, резко усиливало военные возможности российской администрации оказывать на них давление. Соответственно, в случае возникновения у российской администрации такой необходимости она получила способность сравнительно небольшими силами наносить серьёзный ущерб разрозненным казахским племенам по отдельности.

В этом смысле деятельность батыра Срыма Датова носит двойственный характер. Во времена СССР, безусловно, она оценивалась исключительно положительно. Во-первых, потому, что Срым выступал против ханской власти, а значит, согласно классическому советскому канону против казахской монархии и тесно с ней связанной аристократии. Следовательно, в истории Казахской ССР его движение оценивалось как народное, антимонархическое. Во-вторых, батыр Срым, пусть и не на каждом этапе своей деятельности, но выступал против российских властей. Отсюда делался вывод об антиколониальном характере его движения. Особенно этот тезис активно использовался сразу после революции и примерно до 1950-х годов, когда в СССР в целом было популярно критически относиться к колониальной политике царизма. До этого момента появляются классические книги по казахской истории — работы Михаила Вяткина («Батыр Срым» в 1947 году), Апполовой («Присоединение Казахстана к России в 30-х гг. XVIII в.» в 1948 году), История Казахской ССР 1943 года выпуска.

Однако сегодня очевидно, что, являясь, безусловно, яркой личностью, батыр Срым в значительной степени способствовал ослаблению одного из существовавших в его время казахских ханств. Его целью был переход власти в Младшем жузе к казахским племенам. Здесь не стоит проводить линию раздела между родоплеменной элитой и собственно племенами, как это часто делали в советское время. Племенная организационная структура предполагала тесную взаимосвязь внутри рода или племени. Соответственно, родовая элита в первую очередь действовала в интересах своего племени или рода. По крайней мере, данная схема особенно эффективно действовала в ситуации нестабильности и наличия серьёзных вызовов. Несомненно, что весь XVIII век был наполнен такими вызовами.

Срым явно рассматривал ханскую семью как лишний элемент всей политической конструкции казахского общества. В этом смысле он следовал логике всех тех харизматичных лидеров в кочевом племенном мире, кто в разное время пытался либо отказаться от сильной ханской власти, либо заменить её марионетками на троне. Для чингизидских государств это была типичная история. В XIV веке такую политику проводили Мамай в улусе Джучи, Тимур в улусе Чагатая, эмиры племён сулдузов и джелаиров в улусе Хулагу в Иране. В XV веке можно выделить эмира Едигея в том же улусе Джучи. Его потомки долгое время назначали марионеточных ханов, пока не пришли к созданию самостоятельного государства Ногайская Орда под своим собственным управлением.

Последний пример очень показателен. Ранее в своей книге «История степей» мной была высказана гипотеза, что образование казахских жузов было связано не с разъединением по тем или иным причинам казахских племён, а с их объединением в сложных политических условиях XVII века. Примерно в первой трети этого века Ногайская Орда была побеждена калмыками, которые заняли Нижнее Поволжье. Несколько позднее, ближе к концу этого века, джунгары с востока взяли под свой контроль Могулистан, в это время расположенный на территории Восточного Туркестана.

В связи с этим ногайцы с запада, а моголы с востока оказались прижаты к Казахскому ханству, единственному политическому объединению, которое сохранило свою самостоятельность и при этом контролировало присырдарьинские города на границах со Средней Азией. Гипотеза заключалась в том, что трём родственным группам племён нужно было найти формулу взаимодействия в ситуации существования серьёзной внешней угрозы со стороны родственных друг другу калмыков и джунгар, тем более иноверцев по вероисповеданию. Такой формулой и стала система казахских жузов.

Если допустить, что гипотеза верна, тогда Младший казахский жуз по своему происхождению был тесно связан с бывшей Ногайской Ордой. Это может объяснить, почему подобного накала борьбы между чингизидской элитой и племенами не было, к примеру, в Среднем жузе. Хотя здесь родоплеменная элита также имела экономический интерес в торговле на российской границе. Кроме того, здесь существовала такая же потребность к пастбищам за линией российских крепостей. И у местных племён также были непростые отношения с чингизидской элитой.

Выше приводился пример с племенами Среднего жуза, которые не поддержали хана Аблая в момент, когда он решил перенести центр своей активности от российской границы на севере на юг, к присырдарьинским городам. Несколько позднее, уже после смерти хана Аблая в 1781 году, командир Сибирского корпуса генерал Штрандман в феврале 1795-го докладывал, что к нему поступило прошение от двух султанов и 19 старшин Среднего жуза, которые жаловались на несправедливость хана Вали, сына и преемника хана Аблая. Характерно, что Штрандман видел в этом возможность «склонить Средней Орды киргиз-кайсаков под настоящее российское правление, дабы через то самое усовершенствовать их верноподданичество, которого они до сих пор одно только название носили»[288].

Возможно, что племена Младшего жуза тяготились властью чингизидской элиты в связи с тем, что такой традиции не было в Ногайской Орде. С начала XVI века ногайцы не управлялись чингизидскими правителями. Их лидерами были бии из семьи Едигея. Однако после падения Ногайской Орды её осколки оказались разбросаны, с одной стороны, в степях Северного Кавказа и Причерноморья, а с другой — в казахских степях. В обоих случаях они вошли в состав государств во главе с чингизидскими династиями. На востоке — в состав Казахского ханства, на западе — в состав Крымского ханства.

Стоит обратить внимание, что хан Абулхаир принадлежал к чингизидской семье, происходившей от первых казахских ханов. Собственно, правящая династия Казахского ханства происходила от Джадика, сына хана Джанибека. В то время как Абулхаир был потомком некоего Усяка, брата Джадика[289]. Кроме того, главный конкурент семьи Абулхаира хан Батыр, несомненно, принадлежал к потомкам Джадика. В связи с этим между ними возникала проблема происхождения и связанного с ним старшинства, а также большей легитимности власти.

Если в контексте этой информации допустить, что гипотеза о происхождении Младшего жуза от Ногайской Орды верна, тогда получается, что и семья Абулхаира и семья Батыра появились в этом жузе только в связи со сближением с Казахским ханством. В принципе это логично. Появление новых племён в структуре государства предполагает распространение господствующей политической традиции. В связи с тем что в Ногайской Орде как минимум 150 лет не было чингизидов, то было естественно, что в Младшем жузе оказались представители из главных чингизидских семей Казахского ханства. Конечно, это только гипотеза, но она позволяет объяснить острый конфликт между чингизидами и родоплеменной элитой в Младшем жузе, а также упорство ряда представителей последней в вопросе ликвидации здесь ханской власти.