В любом случае к концу XVIII века стало очевидно, что все попытки восстановить в Казахстане сильную ханскую власть, а значит, и государственную структуру завершились неудачей. Причём это касалось как стремления использовать для этого поддержку со стороны России, что было характерно для хана Абулхаира и его преемника хана Нуралы, так и вполне самостоятельных усилий, которые предпринимал хан Аблай. Основная причина была связана с явным нежеланием казахских племён поддержать такую программу.

В конкретных политических условиях второй половины XVIII века племена не видели в этом особого смысла. Тем более что присутствие России в степи было ещё малозаметно, а формальное признание зависимости от неё было совсем необременительным. Кроме того, торговля с Россией и обеспечение безопасности торговых караванов через Казахскую степь предоставляли значительные экономические возможности. В связи с этим потребности племён в центральной ханской власти были минимальными.

Кроме того, со своей стороны российские власти были готовы вступать в отношения со всеми возможными субъектами степной политики. В этой связи интересно, что от имени императора Павла 23 июля 1798 года было написано письмо по поводу прошения некоего Айходжи-муллы Кочина из Среднего жуза разрешить ему перейти на правую сторону Иртыша и кочевать между Семипалатинской и Омской крепостями. В этом письме очень показательны слова российского императора, что «Кочин уверяет, что и другие многие той орды (Средний жуз. — Прим. авт.) султаны и старшины со своими кибитками в российское подданство вступить желают, то таковым убежище в наших пределах давать я дозволяю с надлежащими к тому осторожностями и донося всякий раз мне»[290]. Михаил Левшин указывал, что годом ранее в 1797 году указом от 30 сентября был разрешён переход в пределы России до 12.000 кибиток из Среднего жуза[291]. Характерно, во-первых, что верховная российская власть понимает подданство России, когда кочевники казахи оказываются на территории внутри русских крепостей. И это написано в самом конце XVIII века, после того как ханы, султаны и старшины Среднего жуза уже неоднократно принимали подданство России.

То есть в России отдавали себе отчёт в разнице между реальной и формальной зависимостью и, соответственно, характере подданства. Внутри линии крепостей такая зависимость имела место и подданство было реальным. В открытой Казахской степи в Среднем жузе оно, соответственно, носило формальный характер. Во-вторых, внутри линии крепостей степные территории оставались незанятыми. Это подтверждало тезис о том, что в крепостной России в XVIII веке ещё не было условий для организации массового переселения крестьян для освоения новых территорий. В-третьих, письмо лишний раз подтверждает уровень централизации власти в Российской империи, где каждый частный случай с переселением того или иного казахского старшины внутрь империи должен был рассматриваться в центре политической власти.

Но данный пример интересен ещё и тем, что российская администрация в конце XVIII века стремилась привлечь наиболее лояльные казахские рода на свободные степные территории внутри линий российских крепостей, которые и в это время, собственно, и рассматривались в качестве границы Российской империи. Российский полковник Броневский, служивший на казахской границе со Средним жузом, оставил образное описание ситуации на начало XIX века. «Станичные киргизы[292] занимают кочевьями своими места, как удобные для скотоводства, между линиею и крестьянскими селениями. Степь между рек Иртыша и Оби, на расстоянии 300–400 вёрст в ширину, и около 600 вёрст в длину, будучи пустая, не населённая, ими наполнена»[293]. Отсюда и приведённый выше случай с Айходжой Кочином в 1798 году и более крупный пример создания Букеевского ханства в междуречье Урала и Волги в 1801 году.

Создание целого нового ханства на базе племён Младшего жуза с ханом из семьи Абулхаира само по себе очень интересно, если учесть происходившее здесь в последней четверти XVIII века масштабное противостояние между чингизидами и родоплеменной элитой. Причём инициатором идеи выступили именно российские власти. Во-первых, об этом писал в своём письме на имя командующего Кавказской линией генерала Кнорринга тогда ещё султан Букей, председатель Ханского совета. «Советы его (полковника Астраханского казачьего войска Попова. — Прим. авт.) мне о кочевании между реками Волгой и Уралом нашёл я благополежнейшими»[294]. Во-вторых, письмо Букея было датировано 11 февраля 1801 года, скорее всего, речь идёт о его получении в Петербурге. Через два дня Кнорринг сообщает о письме императору Павлу. Характерно, что в этом письме указывается, что Букей объясняет своё желание переселиться тем, что хочет быть «вечно подданным»[295]. Это лишний раз подтверждает, что проживающие за линиями российских крепостей казахи таковыми подданными не считались, хотя и приносили регулярно присяги.

Показательно, что указ Павла был издан 11 марта 1801 года, всего через месяц после письма Букея. А если учесть, что полковник Попов говорил об этом с Букеем раньше, то очевидна не только заинтересованность российской стороны, но и явная спешка с этим решением. Вполне может быть, что в этом сыграла свою роль необходимость обеспечения тактического вопроса, который стоял перед Петербургом в это время. В январе того же 1801 года император Павел отдал приказ Донскому казачьему войску отправиться в поход в Индию. 28 февраля донские казаки выступили в поход и в начале марта оказались у Волги. Этот поход был связан с антибританской политикой Павла и имел отношение к сложным моментам европейской политики России.

Вполне возможно, что создание отдельного казахского ханства было частью мер по обеспечению тыла русских войск, которые должны были участвовать в этом походе. В том числе потому, что переселение в междуречье Волги и Урала существенной части населения Младшего жуза ослабляло оставшихся в степи казахов. Понятно, что российские власти не ожидали сопротивления от казахских племён на пути в Среднюю Азию, а затем в Индию. Но перед ними должен был встать вопрос обеспечения коммуникаций для российских войск. А для этого было очень важно было иметь лояльных казахов на всём пути следования. По мнению Дмитрия Васильева, «представляется, что именно желанием заселить Нижнее Поволжье лояльным населением и было вызвано столь оперативное согласие Петербурга на размещение здесь букеевских казахов»[296]. Очевидно, что этот поход был авантюрой. После убийства Павла 12 марта 1801 года он был прекращён, но отдельное казахское ханство в междуречье Волги и Урала осталось.

В целом, хотя именно создание ханства носило экстраординарный характер, но политика привлечения казахов на внутренние территории России носила весьма последовательный характер. Можно предположить, что такая политика была прямым следствием понимания российскими властями общей невозможности установления надёжного контроля над Казахской степью за линией крепостей. Очень показательно, что ещё в 1829 году в рапорте в адрес Оренбургской пограничной комиссии указывалось, что «довольно ныне и того, что букеевские киргизы более находятся в зависимости, нежели зауральские, которые быв рассеяны по степи, не хотят ещё знать над собой законной власти»[297]. Кроме того, в связи с необходимостью освоения степных территорий Причерноморья, куда направлялись основные людские и материальные ресурсы, не было также ресурсов осваивать ещё и степные пространства в Казахской степи, даже те, которые уже были отрезаны от степи линией российских крепостей и де-факто находились в составе России.

Между тем привлекая отдельные казахские племена на надёжно контролируемые империей территории, российские власти тем самым ослабляли оставшихся в степи. Помимо этого они могли противопоставлять их друг другу, чтобы между ними возникала конкуренция. Например, в случае с организацией Букеевского ханства снимался ежегодно возникавший вопрос о допуске казахов с левой, восточной или степной стороны Урала на зимние пастбища на его правую, западную сторону.

Такие действия Петербурга фактически были следствием признания неудачи политики постепенного оттеснения кочевого казахского населения от российских границ. Россия в XVIII веке не могла освоить освободившиеся территории, заселив их собственным земледельческим населением. Поэтому из прагматических соображений российские власти стали использовать свободные земли внутри линий крепостей для реализации практических целей своей политики в отношении Казахской степи, которую они фактически ещё не могли контролировать. Внутри своей территории они размещали полностью зависимое, управляемое, лояльное России казахское население.

Однако характерно, что вследствие таких изменений в политике России отдельные группы казахов смогли постепенно заселить весьма значительные территории. Причём это касалось как тех из них, которые были ранее потеряны в процессе строительства новых российских линий крепостей, например, в результате появления Ново-Ишимской линии, так и тех земель, которые освободились после ухода калмыков. В последнем случае речь идёт о междуречье Урала и Волги, где возникло Букеевское ханство. Одновременно, казахское население постепенно продвигалось и на территории, которые ранее занимало Джунгарское ханство.

Хотелось бы напомнить, что выше по тексту указывалось, что в XVIII веке кочевое государство с сильной центральной властью, например, такое как Джунгарское или даже Калмыцкое ханства, было более самостоятельным в своей политике. Они могли лучше отстаивать свои интересы во взаимодействии с империей Цин и Россией, даже были в состоянии открыто противостоять им, как это делали джунгары. В случае с Калмыцким ханством его внутренняя сплочённость и централизация внутренней власти вызывали беспокойство у российских властей. К этому списку я добавил бы ещё и Крымское ханство. Хотя оно и являлось вассалом Османской империи, но по отношению к кочевым племенам Причерноморья и Северного Кавказа оно являлось доминирующей силой.

В то время как в Казахской степи, напротив, преобладали центробежные тенденции. Различные субъекты внутренней казахской политики — ханы, султаны, отдельные племена — предпочитали самостоятельно выстраивать отношения с соседями, без посредничества сильной государственной власти. Поэтому не удались попытки Абулхаира, Аблая и в какой-то мере Нуралы попытаться восстановить сильную ханскую власть.

Но парадокс в данном случае заключается в том, что сильные государства кочевников — Джунгарское, Калмыцкое и Крымское ханства имели значительный запас прочности и устойчивости. Джунгарам и крымским ханам это давало возможность вести длительные весьма ожесточённые войны соответственно с империей Цин и Российской империей. Но в ситуации, когда эти централизованные аграрные империи вышли внутрь степных пространств, жёсткость политической конструкции степных ханств оказалась недостатком.

Степные кочевники на востоке — монголы и джунгары, после установления империей Цин контроля над Монголией (внешняя Монголия, Халха), потеряли защитный барьер — пустыню Гоби, которая почти два тысячелетия отделяла их от различных империй Китая. Соответственно, кочевники Причерноморья после русско-турецкой войны 1768–1774 годов потеряли степной барьер, который столетиями отделял их от России. В результате и Крымское и Джунгарское ханства потерпели поражение. В то же время их долгие войны с аграрными империями и сильная политическая организация привели их не просто к поражениям, но также к политическому, а в ряде случаев и физическому исчезновению с занимаемых ранее территорий. Характерно, что у калмыков имевшее для них катастрофические последствия решение об уходе из России в бывшую Джунгарию также было консолидированным, оно принималось в рамках их центральной власти.

На этом фоне разрозненные казахские ханства и отдельные племена во второй половине XVIII века не только сохраняли свою самостоятельность, но и осуществляли постепенную инфильтрацию на те степные пространства, которые ранее были заняты аграрными империями Россией и империей Цин, но которые те пока не могли или не хотели освоить. Жёсткая конструкция при столкновении с чем-то мощным просто ломается, более гибкая гнётся, но не ломается. Конечно, это действует не для любых случаев. Для малых народов всё же предпочтительнее иметь концентрированную государственную власть, чтобы более сильные соседи не могли использовать внутренние противоречия в своих интересах. Как, собственно, это происходило в отношениях казахских племён во второй половине XVIII века с Россией и империей Цин.

В течение первой четверти XIX века казахские ханства в пограничных районах с Россией медленно, но верно теряли своё прежнее значение. Последние ханы становились все более декоративными фигурами. Они оказались между российским государством и другими влиятельными субъектами в степи, различными самостоятельными султанами и племенами, в этой ситуации их влияние на положение дел в степи всё больше сокращалось. Соответственно, отмена Россией ханства не встретила в степи какого-либо сопротивления.

В Младшем жузе с 1797 года ханом был Айшуак. Однако он столкнулся с оппозицией со стороны детей его брата Нуралы. В самом начале XIX века кроме султанов Каратая и Букея в степях Младшего жуза появляется ещё и другой их брат Пиралы, который ранее был ханом у туркмен. В 1805 году Айшуак попросил российские власти в связи с возрастом назначить его сына Жанторе вместо него новым ханом. В знак протеста против этого решения сыновья Нуралы в 1806 году избрали ханом Каратая. В южной части Младшего жуза до 1815 года ханом был Абулгазы, сын Каипа. Так что в Младшем жузе было уже три хана, а если считать ещё и Букея, который с 1801 года был фактически самостоятельным правителем в междуречье Волги и Урала, то и все четыре.

Но Россия признавала ханом только Жанторе. Это привело к конфликту между семьями Айшуака и Нуралы. Представитель последней Каратай организовывал нападения на российскую границу. По сути повторилась ситуация с действиями султана Ералы в момент, когда хан Нуралы вынужденно находился в российской территории, а власти России поддерживали родоплеменную элиту. Каратай, как и его дядя Ералы, добивался возвращения ханского титула в семью Нуралы. В этот раз противниками потомков Нуралы были не старшины, а их собственные двоюродные братья из семьи Айшуака. В 1809 году Каратай убил хана Жанторе. Близость к российской власти, Жанторе кочевал непосредственно у границы, не смогла защитить этого хана.

В 1811 году ханом Младшего жуза стал Ширгазы, брат убитого хана Жанторе. Таким образом сохранилась преемственность ханской власти в семье Айшуака. Одновременно ханом так называемой Внутренней Орды, расположенной между Уралом и Волгой был утверждён хан Букей. В связи с тем что последний принадлежал к семье Нуралы, налицо была демонстрация равного подхода к двум враждующим семьям чингизидов. В то же время это было официальное закрепление раскола Младшего жуза, что вело к ослаблению пусть даже формальной, но всё же ещё существующей казахской государственности.

Характерно, что в том же 1811 году началось строительство укреплённой линии по реке Илек, она была закончена в 1821 году. Это привело к потере для казахов Младшего жуза земель между Илеком и Уралом. Заметим, что это происходило на фоне указанной выше практики приглашения казахов за линию крепостей. В частности, в Младшем жузе образование Внутренней Орды, или Букеевского ханства, было частью этой практики. То есть речь шла о переводе отдельных групп казахского населения под непосредственное российское управление и отделение их от степных родственников.

Тем самым шло ослабление оставшихся в степи казахов, которые оставались неподконтрольными российской администрации. Потеря территорий для кочевания также способствовала их ослаблению. При этом продолжавшиеся внутренние конфликты интересов между семьями чингизидов и отдельными племенами не позволяли консолидировать силы. С одной стороны, это не давало возможности оказывать эффективное давление на российские власти. С другой — это делало отдельные племена уязвимыми для экспедиций российских формирований вглубь степи. Особенно в ситуации беспорядочных нападений на российскую границу отдельных казахских отрядов.

В начале XIX века обозначилась другая проблема для Младшего жуза, на этот раз на юге, в районе Сыр-Дарьи. Проживавшие здесь казахские племена, ханом которых до 1815 года был Абулгазы, столкнулись с экспансией со стороны Хивинского и Кокандского ханств. Сам по себе факт появления такого сильного противника со стороны Средней Азии говорил о радикальном изменении ситуации в регионе. Это означало, что казахские племена уже не имеют прежнего военного преимущества над среднеазиатскими владениями. Напомним, что практически весь XVIII век казахи были главной военной силой на границах со Средней Азией. Преимущество казахских кочевых ополчений было настолько значительным, что отдельные племена не видели необходимости в объединении своих сил.

В частности, оседлые территории вокруг присырдарьинских городов были разделены на владения отдельных родов, племён и связанных с ними султанов. В частности, Ташкент и его округу делили между собой роды ысты, жаныс (племени дулат), ошакты, сиргели из Старшего жуза, конрат из Среднего и некоторые другие[298]. Естественно, в данном случае речь шла о получении доходов с какой-то части территории города и его округи. Аналогичная ситуация была в других районах — в Шымкенте, Сайраме и прочих.

Военное доминирование над Средней Азией было характерно и для низовий Сыр-Дарьи, где кочевала часть казахов Младшего жуза, и для присырдарьинских городов, где после всех потрясений первой половины XVIII века было много представителей различных казахских племён практически из всех жузов. Во многом поэтому казахских чингизидов периодически приглашали править в Хиве и Фергане. Соперничающие друг с другом в Средней Азии узбекские племена, с одной стороны, нуждались в формально легитимной власти в лице чингизидов, а также поддержке казахских ополчений. С другой стороны, в случае с Хивой приглашение казахских правителей позволяло обеспечить безопасность границы с Казахской степью.

Но ключевым фактором того, что казахские племена могли позволить себе не иметь политически консолидированное государство на границе со Средней Азией, было отсутствие сильной государственности в этом регионе. Поэтому разные казахские племена и группы чингизидов полагали, что они со своей стороны могут обойтись без сильной государственности. Усилий каждой из этих сравнительно небольших казахских групп было вполне достаточно для обеспечения собственных потребностей.

Подобная ситуация была достаточно типичной для кочевой государственности. В качестве примера можно вспомнить историю с распадом Чагатайского улуса в той же Средней Азии в XIV веке. Тогда племена западной части этого государства — каучины, барласы и другие, разделили между собой контроль над среднеазиатскими оазисами. Впоследствии они стали известны как чагатаи. Затем им пришлось вступить в ожесточённую борьбу с племенами восточной части Чагатайского улуса, которые позднее стали известны как моголы. В данном случае среднеазиатским племенам — чагатаям, в этот исторический момент не нужно было сильное государство Чагатайского улуса. Потому что это государство перераспределяло часть доходов со Средней Азии в свою пользу и для обеспечения потребностей восточных племён. Соответственно, племена из Средней Азии рассматривали Чагатайское государство и его восточные племена в качестве конкурентов на ресурсы оседлых оазисов.

Казахские племена на Сыр-Дарье в конце XVIII — начале XIX века находились в похожей ситуации. Часть из них контролировала богатый земледельческий и торговый регион в районе присырдарьинских городов. Другие, в низовьях Сыр-Дарьи имели тесные связи с Хивой, из числа местных чингизидов выбирали хивинских ханов. Кроме того, они частично контролировали торговлю Средней Азии с Россией.

Однако в целом комфортное положение закончилось, когда в Средней Азии стали снова возникать сильные государства. В Хиве в 1804 году был провозглашён ханом Эльтузар из узбекского племени кунграт. Соответственно, казахские чингизиды местным узбекским племенам больше были не нужны. В конце XVIII века в Коканде укрепилось другое узбекское племя минг, выходец из него Алим-хан стал первым кокандским ханом.

Новые ханства стали доминировать над ближайшими соседями. Централизация власти привела к концентрации ресурсов. В связи с тем, что внутри Средней Азии было много кочевых племён, как собственно узбекских, так и киргизских и казахских, концентрация ресурсов обеспечила усиление их военной мощи. Кокандские власти также использовали отряды из горных таджиков. Хивинские власти использовали не только узбеков, но и туркмен и оседлых сартов.

В результате перед разрозненными казахскими племенами вдоль границы со Средней Азией возник серьёзный противник. Наличие в составе хивинской и кокандской армий большого числа формирований из среднеазиатских кочевников обеспечивала им возможность действовать в степных условиях. Естественно, что по отдельности казахские племена не могли противостоять мощи централизованных государств. Повторилась ситуация с джунгарским нашествием, каждое отдельное племя не могло выстоять против консолидированной военной силы. Поражение присырдарьинских казахов было предопределено. Все вместе они, возможно, имели шанс, но по отдельности таких шансов у них не было.

Кроме того, в начале XIX века большое значение имело огнестрельное оружие, включая артиллерию. Среднеазиатские государства располагали жителями горных и оседлых районов, способными к службе в пехоте и артиллерии. Конница из кочевников ещё сохраняла преимущество манёвра, но уже не обладала ударной мощью, которая могла бы обеспечить превосходство на поле боя над войсками с огнестрельным оружием и артиллерией.

В этой ситуации было естественно, что присырдарьинские казахские племена искали новые возможности. В это время среди них выдвигается Арынгазы, ставший ханом в 1815 году после своего отца Абулгазы. Новый хан предпринял попытку усилить центральную власть. В частности, он предложил заменить шариатом обычное казахское право адат[299]. Адат был связан с казахской традицией, его толкование находилось в руках наиболее авторитетных лиц в степи, главным образом биев разных родов. Шариат давал возможность, хану сделать суд в степи прерогативой шариатского суда, который был бы тесно связан с ханской властью. В том числе потому, что именно хан должен был обеспечивать выполнение решений суда. Среди прочих вопросов шариат обеспечивал большую защиту собственности. В то время как адат снисходительно относился, к примеру, к барымте и нападениям на торговые караваны. Наведение относительного порядка в степи сделало Арынгазы весьма популярным.

Одновременно он попытался укрепить своё влияние на те племена Младшего жуза, которые находились у российской границы. С одной стороны, этому способствовало то, что хан Ширгазы был крайне непопулярен. С другой — наведение порядка в степи должно было в целом устроить российские власти. Они могли рассчитывать на прекращение нападений одновременно и на границу и на караваны. По сути, идея Арынгазы заключалась в том, чтобы в Младшем жузе было авторитетное правительство, способное гарантировать России выполнение обязательств.

Однако интересам России не отвечало наличие в степи сильной центральной власти, которую она не могла бы полностью контролировать. Более того, переход казахов к управлению на основе шариата под руководством авторитетного лидера означал, что вместо разрозненных племён с нечётко сформулированными интересами на её границах может появиться ещё одно мусульманское ханство, например такое, как Крымское или Хивинское.

Поэтому, несмотря на то что местные российские власти назначили Арынгазы председателем Ханского совета, в 1821 году его вызвали в Россию по надуманному предлогу и затем изолировали в Калуге. Несмотря на периодические обращения из степи и от представителей местной российской администрации вернуть Арынгазы, он оставался в Калуге до смерти в 1833 году.

Тем временем в Младшем жузе в 1824 году хан Ширгазы, который не пользовался в степи особым авторитетом, был вызван в Оренбург и оставлен там на постоянное местожительство. Таким образом, ханство в Младшем жузе было ликвидировано. Вместо этого в жузе было образовано три отдельные части, Западная, Средняя и Восточная, во главе с султанами-правителями. Причём, что характерно, султаны были из семьи Нуралы. В частности, Каратай возглавил Западную часть, его племянник, султан Темир, сын Ералы-хана — Среднюю часть, а Восточную — султан Жума, сын Кудайменде-султана. Таким образом, российские власти пошли навстречу потомкам Нуралы, отправив соперничавшего с ними потомка Айшуака в отставку.

Но всё это уже не имело значения, ханство было потеряно. Возможно, что потомки Нуралы, особенно Каратай, отдавали себе отчёт, что после активизации Хивы в низовьях Сыр-Дарьи, у них больше нет стратегического тыла для манёвра в противостоянии с Российской империей. Кроме того, откочёвка значительной части казахов Младшего жуза в междуречье Урала и Волги к хану Букею ослабила оставшихся. Помимо этого заметно выросла эффективность ударов российских войск по казахским аулам. Военные экспедиции доходили уже до Эмбы, сравнительно небольшим отрядам разрозненных казахских племён было уже очень сложно противостоять им. В этой ситуации приобретение статуса лояльного России султана-правителя для чингизидов из семьи Нуралы выглядело как лучшая альтернатива.

В Среднем жузе после хана Аблая с 1781 по 1819 год ханом был его сын Уали. Естественно, что у хана Уали не было возможностей и авторитета своего отца и при нём ханская власть в Среднем жузе постепенно теряла своё значение. На юге многочисленные казахские самостоятельные владения в районе присырдарьинских городов лишь формально признавали власть хана. На севере увеличивалось влияние России. Выше указывалось, что отдельные группы казахов Среднего жуза обращались с просьбой переселиться на внутренние российские территории за линией русских крепостей. Очевидным признаком слабости власти Уали было то, что российские власти кроме него в 1816 году признали ханом в Среднем жузе ещё и султана Букея, сына султана Барака. «Теперь оно (правительство России. — Прим. авт.) делало ставку на слабых её представителей, способных дискредитировать самую идею ханской власти. В Среднем жузе царское правительство решило утвердить кроме Вали ещё одного хана, из султанов, не принадлежащих к потомкам Аблая. Выбор пал на престарелого султана Букея»[300]. Кроме этого, отдельные племена Среднего жуза выбирали своих ханов. Так, кипчаки из района Тобола выбрали ханом Жанторе, потомка хана Каипа, аргыны Тургая его родственника Жумажана[301]. Это была местная инициатива, которая не имела особого значения в ситуации общего ослабления ханской власти.

Букей умер в 1817 году, Уали-хан умер в 1819-м. Именно в этом году в Сибирь был назначен новый губернатор Михаил Сперанский, с именем которого связана административная реформа, которая будет рассмотрена в следующей главе. Характерно, что в рамках этой реформы сын и наследник Уали, султан Губайдулла, в 1822 году был назначен старшим султаном вновь созданного Кокчетавского округа. Таким образом, российские власти приняли решение ликвидировать ханство в Среднем жузе. В августе 1819 года в главном управлении Западной Сибири после смерти хана Уали было проведено совещание, на котором было рекомендовано упразднить ханское звание. На совещании указывалось, что «ни в коем случае не должно допускать, чтобы султан и старшины сами собою без дозволения и без руководства нашего приступили к выбору хана»[302].

Однако в 1824 году к Губайдулле прибыла делегация из империи Цин с утверждением его ханом в качестве преемника Уали. Российская администрация стремилась избежать конфликта с Цин, поэтому оказала давление на Губайдуллу, который в итоге отказался от титула хана, а китайская делегация вынуждена была покинуть казахские степи. По мнению Джин Нода, «хотя поведение Губайдуллы выглядело как предательство, но российское правительство игнорировало этот факт с тем, чтобы не провоцировать правительство Цин»[303]. Но после отъезда цинского посольства Губайдулла был задержан российскими властями.

В связи с этим есть любопытное письмо Касыма Аблайханова генерал-губернатору Западной Сибири Капцевичу. В связи с задержанием Губайдуллы он пишет, «по какой причине сие сделано и почему волость его с кочевок уведена. Если он, Губайдулла, учинил для России какие-либо злодейственные поступки, то о сём меня известить; ежели он сделал что-либо вредное для киргизского народа, то должно бы было предоставить сие в разбирательство наше. Если вы о проступке того родственника моего меня не известите, то мы найдём случай о сем просить и тогда на нас уже не гневайтесь»[304]. Этот документ интересен не только тем, что султан Касым не согласен с действиями российских властей. Более важно, что он ведёт беседу, как с равным партнёром, с которым у него не отношения подданства, а скорее договорные отношения.

Собственно, это был финальный аккорд казахской государственности. Хотя Российская империя к 1820-м годам всё ещё не контролировала обширные степные территории, но она уже смогла ликвидировать ханскую власть в двух казахских жузах. Но к этому времени это была уже только формальность. Ханская власть была настолько ослаблена к моменту её отмены, что сам факт её ликвидации вызвал беспокойство только у членов ханской фамилии. Характерно, что Губайдулла, наследник Уали, так и не воспользовался шансом и не принял признания его ханом от делегации из империи Цин.

Причём это происходило в открытой степи в ситуации, когда российская администрация не могла ещё обеспечить надёжный военный контроль территории за линиями своих крепостей. Хотя в 1822 году было построено укрепление Актауское в горах Актау и Жаркаинское на реке Ишим. В 1824 году основываются Каркаралинский и Кокчетавский приказы с небольшими казачьими гарнизонами[305]. Естественно, что они были ещё очень уязвимы, по крайней мере, с точки зрения коммуникаций. Это наглядно продемонстрировали в дальнейшем действия султана Кенесары.

Но Губайдулла и другие представители местной аристократии наверняка трезво оценивали ситуацию. Они отдавали себе отчёт, что влияние России значительно выросло, а экономические интересы казахских племён были в большой степени связаны с российскими рынками. Кроме того, к 1820-м годам политическая ситуация в Казахской степи в целом резко изменилась, присырдарьинские города перешли под контроль Кокандского ханства. Причём для казахов и Младшего жуза и Среднего жуза также была потеряна ещё и стратегическая глубина для манёвра на южном направлении. Теперь уже нельзя было откочевать на юг в случае возникновения проблем с российскими властями. Соответственно, если до этого не было условий для усиления ханской власти, то в ситуации появления в степи российских укреплений, пусть даже ещё сравнительно слабых, на это вообще было мало шансов.

В общем, в начале XIX века для казахов завершился сравнительно благоприятный период, когда они находились между двумя аграрными империями, которые не могли и не стремились к выходу в казахские степи. «На протяжении трёх четвертей века политическая картина региона оставалась неизменной. В это время Россия не хотела предпринимать никаких новых действий в степях и пустынях Казахстана»[306]. Вследствие чего казахи пользовались фактической самостоятельностью. Однако благоприятный период привёл к постепенному ослаблению государственности, в степи образовалось много самостоятельных субъектов, в основе которых находились отдельные племена и группы племён. Каждый из этих субъектов выстраивал собственную линию отношений с внешними силами. В результате раздробленность привела к тому, что при немалом военно-политическом потенциале племена Казахской степи оказались не в состоянии противостоять мощи соседних государств. В первую очередь Кокандского ханства на юге и Российской империи на севере. В то же время изоляция Китая привела к усилению его архаичности, до неудачных для империи Цин опиумных войн оставалось всего несколько десятилетий. В результате казахи потеряли возможность для политического манёвра, а в случае со Средней Азией ещё и самостоятельного ведения внешней политики. Разрозненные казахские племена начали по отдельности последовательно попадать в состояние реальной, а не формальной зависимости от Российской империи на севере и Кокандского и Хивинского ханств на юге.