В 1870-х и 1880-х годах Россия продолжала активную наступательную политику на южном направлении, которая привела к территориальному расширению Туркестанского генерал-губернаторства и созданию новых административных единиц. В 1884 году был подписан договор, определивший южную границу империи с Ираном. В 1885-м были достигнуты договорённости с Великобританией по линии границы России с Афганистаном севернее Герата. На востоке после вывода в 1883 году российских войск из Илийского края (район Кульджи) была определена граница империи с Китаем. В 1886-м подписано соглашение с Бухарским эмиратом. В 1895 году ещё один договор с Великобританией был заключен о разграничении на Памире.

На фоне завершения периода активной наступательной политики в регионе Россия проводила окончательное оформление административного устройства присоединённых территорий. В 1882 году на большей части Казахской степи было образовано Степное генерал-губернаторство. В 1886 году был выпущен указ императора Александра III об управлении Туркестанским краем, в него вошли Сыр-Дарьинская, Ферганская и Самаркандская области. В 1897 году из Степного генерал-губернаторства в Туркестанское генерал-губернаторство была снова передана Семиреченская область. Ранее в 1882 году в момент образования Степного губернаторства в него передали эту область из Туркестанского края. Инициатором этого решения был семиреченский генерал-губернатор Герасим Колпаковский[564]. В принципе возвращение области в Туркестанский край было логично, потому что в Семиреченской области помимо казахского населения проживало также киргизское, а в другой преимущественно казахской Сыр-Дарьинской области Туркестанского края наряду с кочевыми казахами имелось ещё и местное оседлое население. В то время как в Степном генерал-губернаторстве из числа местных жителей проживали исключительно казахи.

По итогам проведённых в 1870–1880-х годах преобразований населённые казахами территории вошли в целый ряд административных образований. Бывшее Букеевское ханство стало составной частью Астраханской губернии. Мангышлак в итоге вошёл в состав Закаспийской области. В Степное генерал-губернаторство входили Акмолинская, Семипалатинская, Уральская и Тургайская области. И, наконец, как упоминалось выше, Семиреченская и Сыр-Дарьинская области оказались в Туркестанском генерал-губернаторстве. Кроме того, казахи кочевали также на некоторых сопредельных со Степным краем районах Сибири и Алтая, в частности, в Кулундинской и Барабинской степях.

На этом фоне казахское население постепенно адаптировалось к новым условиям существования в качестве внутренней провинции Российской империи. В этот период казахи всё ещё занимали значительную часть земель, удобных для ведения кочевого хозяйства. При этом российское присутствие было ещё не слишком заметным и осуществлялось в основном посредством контроля опорных пунктов в степи. Кроме того, по периметру большой Казахской степи располагались казачьи войска.

На северо-западе находились Уральское и Оренбургское войска, на севере и северо-востоке — Сибирское, а на юго-востоке — с 1867 года Семиреченское. Линии казачьих станиц Уральского, Оренбургского и Сибирского войск главным образом обозначали старую границу с Казахской степью. Семиреченское войско контролировало границу с Китаем. По мере установления контроля над степью казачьи станицы располагались всё глубже в степных районах для обеспечения здесь российского присутствия. «Устройство русских поселений имело первоначально целью не столько экономическое развитие страны, сколько установление в крае тишины и порядка. Этим видам послужили преимущественно поселения казачьих войск, с водворением которых прекратились между кочевниками прежние волнения и смуты. Почему большая часть территории, изъятой из пользования киргизов, состоит во владении казачьих войск»[565]. После того как Казахская степь стала внутренней провинцией Российской империи, естественно изменились задачи казачьих войск. Прежде они в основном представляли собой пограничную стражу, теперь у них также появились и полицейские функции. Например, в городе Кокпекты до появления полицейского пристава соответствующие функции исполнял станичный атаман пригородной станицы[566].

Обеспечение казачьих войск осуществлялось по весьма архаичной для условий XIX века, но зато не слишком затратной для российского государства схеме предоставления земли в обмен за службу. В процессе завоевания степных территорий российские власти могли предоставить казакам довольно много земли. Кроме того, в силу занимаемого ими доминирующего положения казачьи войска могли также приобретать ещё и дополнительные объёмы земли. К примеру, имели место случаи, когда «огромное количество удобных земель, отводилось под видом «неудобных». Так на 387 душ станицы Сергиопольской всего отрезано 117.618 десятин вместо положенных по норме 17.415, причём 102.940 десятин были показаны «неудобными»»[567].

Ещё один показательный случай был связан с так называемой десятивёрстной полосой по обе стороны реки Иртыш, которая находилась в пользовании Сибирского казачьего войска. «По существу же казахским аулам было запрещено кочевать по обеим сторонам Иртыша ближе 20–30 и даже более вёрст. Что было выявлено специальной комиссией, образованной степным генерал-губернатором в 1885 году»[568]. При этом десятивёрстная полоса юридически была оформлена в собственность Сибирского войска решением Государственного совета только 31 мая 1904 года[569]. В результате все четыре войска располагали в степных районах весьма внушительными земельными ресурсами. Сибирское — 5 млн. десятин, Уральское войско — 6.5 млн. десятин земли[570], Оренбургское — 7.4 млн. десятин[571], Семиреченское — в 1884 году 570 тыс. десятин[572]. В 1900 году Семиреченское войско располагало уже 5 млн. десятин земли[573]. Естественно, что это было довольно обременительно для казахского населения. Казачьи войска заметно стесняли казахов, тем более что они располагались в наиболее удобных местах, в частности, в ряде случаев перекрывали свободный доступ к водным источникам и наиболее богатым пастбищам.

Однако специфика казачьего землепользования заключалась в том, что казаки редко имели возможность обрабатывать все предоставленные им земли, в основном вследствие несения военной службы, но также в связи с явными излишками земельных площадей. Считается, что казаки использовали только 5 из каждых 100 десятин земли, которыми они владели[574]. Поэтому казаки часто сдавали землю в аренду тем же казахам. К примеру, на юге-востоке Казахской степи «стеснённые в пастбищах казахи-скотоводы были вынуждены пользоваться пастбищами на казачьих землях. Во многих случаях казачьи земли лежали на путях перекочевок. За пользование пастбищами и за любой прогон скота через казачьи земли в пользу казачьих общин взималась высокая плата. Начальник Верненского уезда в 1885 году сообщал, что «казаки Малоалматинской станицы взимают за право кочевания на казачьих землях с юрты 50 копеек, с головы крупного рогатого скота — по 10 копеек, с мелкого — по 5 копеек в год, вернее за 4 зимних месяца»»[575]. Аналогичным образом на западе «уральское войско во второй половине XIX века оттягало у киргизов всю левую сторону Урала с массою хороших заливных лугов, ныне по нужде арендуемых теми же киргизами»[576].

Передача земель в аренду предоставляла казакам дополнительный доход. Но так как земли у казаков было много, то это означало весьма значительное предложение на рынке, соответственно, цены на аренду были относительно невысокими, что всё-таки делало их относительно приемлемыми для казахского населения. Поэтому казахские арендаторы довольно активно вели хозяйство на землях казачьих войск.

Характерно, что в конце XIX века, когда в России высказывались мнения, что у тех, кто живёт в степи слишком много земли, то в это число наряду с казахскими кочевниками включали и казачьи войска. К примеру, Александр Васильчиков писал в конце XIX века, что «покуда обилие земель таково, что хозяин со своими стадами может беспрепятственно перекочёвывать с одних пастбищ на другие или хлебопашец распахивать новые степи и расчищать лесные нивы, переходя с одних угодий на другие, до тех пор можно считать, что такие местности открыты для переселений. Поэтому киргизские и калмыцкие степи, где на одну кибитку приходится по 200, 300, 400 десятин, казачьи земли, где на одного служилого казака оказывается от 174 десятин (в Донском войске) до 464 десятин (в Уральском), могут в средней сложности рассматриваемы как территории колониальные, свободные»[577]. Для российской общественной мысли в конце XIX века поиск решения земельного вопроса имел особо важное значение. Поэтому проявлялся большой интерес к тем землям, которые считались относительно свободными и могли быть использованы для русских крестьян-переселенцев. Как мы видим, это могло иметь отношение и к тем землям, которые находились в распоряжении казачьих войск.

В то же время казачье землепользование имело свои определённые лимиты по своему расширению. Оно было частью системы военно-политического контроля над границами и зависимым населением. Соответственно, его развитие исходило из поставленных перед ним задач, например, необходимости обеспечения присутствия в стратегически важных районах. Но у государства не было задачи расширения казачьих войск сверх необходимого размера. Тем более что это было частью решения вопроса по развитию вооружённых сил Российской империи. После военной реформы 1874 года и перехода к массовой призывной армии роль казачьих формирований в русской армии несколько сократилась.

В целом возможности роста казачьих войск ограничивались их собственной демографией и не предполагали какого-то заметного увеличения их числа за счёт миграции. Соответственно, со стороны казачьих войск в Казахской степи не стоило ожидать появления какого-то нового спроса на казахские земли, им в принципе должно было надолго хватить уже имевшихся у них весьма значительных земельных владений.

Однако того же нельзя было утверждать об интересе к степным территориям на востоке со стороны русского крестьянства. После отмены крепостного права в России этот растущий интерес сдерживался только политикой государства, которое беспокоилось о налогах (податная система) и в связи с этим жёстко контролировало перемещения крестьянского населения. Александр Васильчиков писал, что «в настоящее время одно из препятствий к правильной организации переселений устранено — это крепостное право; другое, податная система, подлежит неминуемой и близкой реформе. Мы полагаем, что пришло время обсудить и вводить правильную колонизацию и что эта мера является неизбежным последствием тех начал, которые приняты в основание крестьянской реформы»[578]. Уход крестьян на восток означал для государства потерю налогоплательщиков, пусть даже только временную, что угрожало снижением доходов бюджета. Пока российскому государству было более выгодно нахождение крестьян на своих местах, в своих общинах, поэтому оно определённое время препятствовало переселению. Фактически податная система и круговая порука при её выполнении создавали условия для прикрепления крестьян к их месту жительства.

Но такая ситуация не могла продолжаться долго, только до тех пор, пока размер проблем в земледельческих районах европейской России не стал угрожать стабильности всей системы. Джордж Демко указывал, что «относительная ценность земли в Северном Казахстане увеличивается к концу XIX века с ухудшением экономического положения в сельском хозяйстве европейской России»[579]. Аграрное перенаселение, растущий дефицит земли, сокращение участков в распоряжении отдельных крестьянских хозяйств постепенно меняют ситуацию. Для России становится актуальным вопрос о переходе к политике поощрения переселения лишнего крестьянского населения на новые земли. Тем более что процесс и так постепенно приобретал неконтролируемый характер. Например, в 1887–1889 годах 100 тыс. человек переселилось в Азиатскую Россию, только 25% из них с разрешением. Из всех мигрантов в Тургайскую, Акмолинскую и Семипалатинскую области 66% прибыли без разрешения[580].

Но государство всё же некоторое время стремится удержать переселение под контролем. Так, в 1881 году были учреждены Временные правила о переселении крестьян на свободные казённые земли. Однако при этом «массовое переселение, которое правительство не могло бы контролировать, считалось нежелательным»[581]. В 1883 году процесс переселения вообще был приостановлен. В 1889-м был принят новый переселенческий закон. «Главная задача нового закона заключалась в том, чтобы переселения не носили неконтролируемый самовольный характер, а были подчинены администрации. Переселенец, не получивший разрешения в соответствующих инстанциях, считался самовольцем и подлежал, по правилам, возвращению обратно»[582]. Такие бюрократические меры были связаны не только с общим стремлением контролировать процесс, но и с желанием удержать крестьян от самовольного переселения. В целом власти воспринимали неконтролируемый процесс переселения как побег из общины со всеми её многочисленными обязательствами перед государством. Кроме того, для самой общины самовольный уход крестьян на восток означал, что в условиях круговой поруки повинности мигрантов перейдут на тех её членов, кто остался на месте.

Однако постепенно ситуация начинает меняться. В том числе потому, что с конца 1880-х и начала 1890-х годов у российского бюджета начинают появляться новые источники доходов, в том числе от косвенного налогообложения. Кроме того, в 1894 году была введена винная монополия. Важной статьёй доходов также становятся поступления от казённых железных дорог. Постепенно это в корне меняет всю структуру доходной части бюджета. В итоге в 1913 году винная монополия обеспечивала 26.4% всех доходов бюджета, косвенные налоги — 20.9%, а доходы от железных дорог — 24%[583]. В целом три этих источника составляли 71.3% государственных доходов. В результате развития этих тенденций постепенно начинает снижаться зависимость бюджета от налогов с крестьян. Соответственно, у государства становится меньше оснований удерживать крестьян на своих местах. Правда, остаётся ещё вопрос выкупных платежей, который не будет решён до самого начала XX века. Но в целом именно переход к косвенному налогообложению и винной монополии в целом создаёт для государства экономическую ситуацию, когда оно ради решения земельного вопроса может допустить переселения крестьян на новые земли.

Для казахского общества новые тенденции в России означали, что теперь ему предстоит столкнуться с появлением большого количества претендентов на его земли. Причём новая переселенческая волна из крестьян должна была значительно превзойти по своему количеству прежнее русское население степных территорий. Напомним, что первоначально оно состояло главным образом из казаков и военных. С учётом уровня проблемы с аграрным перенаселением в европейской России приток новых переселенцев должен был принять беспрецедентные масштабы.

Естественно, что в казахском обществе не имели представления о предстоящих событиях. Здесь вопрос был не только в том, что казахи потеряли самостоятельную субъектность, находились под внешним управлением и не могли влиять на те действия властей Российской империи, которые предпринимались в их отношении. Вопрос был также в том, что казахи оставались традиционным обществом, причём их традиционность поддерживалась русской администрацией. Соответственно, у казахов во второй половине XIX века практически не было представителей образованной по-европейски части общества, способных к взаимодействию с руководством империи хотя бы в рамках российских имперских структур. Пример Чокана Валиханова остался частным случаем, в том числе потому, что российские власти в ходе реформ 1860-х годов отказали казахской чингизидской аристократии в политической преемственности. В результате последняя потеряла своё положение в казахском обществе и это сказалось и на возможностях её представителей получения соответствующего образования и дальнейшей карьеры.

Хотя как раз в рассматриваемый в данной главе исторический момент имел место один из последних примеров активного участия представителя казахской аристократии в политических вопросах на общегосударственном уровне. Им был генерал Губайдулла Чингисхан, который работал в российском министерстве внутренних дел и курировал казахские дела. В 1887 и 1888 годах генерал Герасим Колпаковский написал отчёт по Степному краю. Среди прочих моментов он призывал к христианизации казахского населения. «В ряду мер к ассимилированию наших азиатских владений с Империею на первом плане должна, по моему убеждению, стоять мера, направленная к достижению духовного единства»[584].

Однако данное мнение встретило критику со стороны генерала Чингисхана. Он писал, что «если только туземцы почувствуют малейшую реформу, клонящуюся к стеснению их религиозной и бытовой сторон жизни — дело проиграно, и десятки тысяч штыков не восстановят спокойствия, и Правительство потеряет внутреннее расположение туземцев»[585]. В данном случае мнение генерала Чингисхана имело большее значение, чем позиция генерала Колпаковского. Причём не только в силу занимаемой им позиции, но также потому, что центральные российские власти стремились избегать чрезмерного вмешательства, которое могло бы привести к каким-либо значительным издержкам. Очевидно, что предложение генерала Колпаковского могло создать значительные трудности.

Но в любом случае участие генерала Чингисхана в бюрократических процедурах было частным случаем, отголоском той эпохи, когда казахская чингизидская аристократия, как и элита других народов империи, ещё интегрировалась в состав российской имперской элиты. Переход к условному «народному самоуправлению» в Казахской степи в конце XIX века стал средством консервации традиционного образа жизни. Причём традиционный образ жизни был законсервирован на уровне мелких организационных единиц — волостей, что означало также прекращение существования крупных племён.

Родоплеменная элита наряду с чингизидской аристократией была выразителем самостоятельности и субъектности казахского общества. Именно родоплеменная элита прежних крупных казахских племён — Срым-батыр, Жанхожа Нурмухамедов и другие, — играла большую роль в процессе присоединения к Российской империи. Её постепенный уход от активной политики вслед за чингизидской элитой способствовал изменению ситуации. В степи больше не было ни крупных племён с их родоплеменной элитой, ни чингизидской аристократии. Как следствие, в казахском обществе произошло резкое снижение горизонта восприятия тех событий, которые имели место вокруг него, как, собственно, и возможностей какой-либо на них реакции. Основная активность в казахском обществе происходила теперь на уровне волостей и аулов с их преимущественно локальными хозяйственными интересами. Соответственно, казахское население в состоянии зависимого объекта осуществления российской политики должно было просто ожидать развития событий.

Заметим, выше указывалось, что в это самое время в Британской Индии активно развивались процессы модернизации традиционного образа жизни местного населения. При этом речь шла не только об оседлом населении зависимых от британцев районов, но и о кочевниках пуштунах в Северо-Западной Пограничной провинции. Процесс модернизации сопровождался созданием новой образованной элиты, которая со временем заняла место традиционной аристократии. В то же время образованная элита в Британской Индии была связана с традиционной элитой, она во многом происходила из её рядов. Её положение в обществе колониальной Индии опиралось не только на происхождение и общественный статус, но и на экономическую базу. Потому что в процессе модернизации британцы создавали и укрепляли институты, регулирующие частную собственность, включая собственность на землю. Именно такая образованная элита активно взаимодействовала с британской администрацией.

Хотя, конечно, были и обратные примеры, которые происходили в Северной Америке. Здесь шёл процесс изъятия земель у местного индейского населения и оттеснения его в изолированные анклавы — резервации. «Британские колонисты применяли английские законы к любой земле, которую они считали лишённой правовых установлений. Это принцип империализма назывался tеrrа nullius «ничейной землёй». Хотя по факту люди на земле жили, но по закону она считалась необитаемой. Принцип ничейной земли позволял игнорировать все существующие там обычаи, права собственности и порядок наследования… Физиократы XVIII века расширили применение tеrrа nullius и сузили понятие население, связав его с обязанностью возделывать земли»[586]. В Северной Америке XIX века этот принцип ещё вполне действовал, как и в Африке. В то время как в британских колониях в Азии проводилась модернизация традиционного образа жизни, с тем чтобы распространить на них принципы европейской, (британской) организации, включая правовую составляющую.

В конечном итоге всё зависит от конкретных условий в стране пребывания. Обширные пространства в Северной Америке с редким населением создавали условия для изъятия земель в пользу земледельцев, действовавших на основании европейской организации и права, с последующим оттеснением местного населения в неудобные для занятия земледелием земли. В конкретной североамериканской ситуации это было предпочтительнее, чем проводить модернизацию индейского населения.

В то время как в колониальной Азии модернизация традиционного образа жизни местных сообществ с существовавшей ранее развитой государственной традицией была более удобным вариантом управления зависимыми территориями. Причём это опять же было справедливо не только для оседлого населения, но и для кочевников-пуштунов, которые были частью государственной традиции не только во времена империи дуррани Ахмед-шаха XVIII — начала XIX веков, но также и в истории Индии (династия Суров в XV — начале XVI веков) и Ирана (правление гильзаев при Мир Вайсе в начале XVIII века). При этом характерно, что при осуществляемой британцами модернизации в Британской Индии продолжала сохраняться политическая субъектность крупных племён у пуштунов.

В любом случае практическое отсутствие политики модернизации традиционного образа жизни казахского населения при одновременном снижении уровня его политической организации за счёт отказа от услуг чингизидской аристократии и фактической ликвидации крупных племён создал крайне неоднозначную ситуацию накануне появления в Казахской степи масс крестьян-переселенцев из европейской России. Между прочим, в российской администрации к началу 1890-х годов также не было особого понимания относительно дальнейшего развития событий. Поэтому, например, в Степном положении 1891 года в параграфе 126 указывалось, что «впредь до приведения в известность количества земель, подлежащих отводу кочевников, обществам сих кочевников разрешается сдавать земли, находящиеся в пределах их зимовых стойбищ, в наём на срок не свыше 30 лет лицам русского происхождения для земледелия и устройства фабрик, заводов, мельниц. Сдача сия производится по приговорам волостных съездов»[587]. В данном случае формулировка «приведение в известность» означала — до того момента, пока правительство не сформулирует свои приоритеты.

Вообще принятие в 1891 году Степного положения, которое заменило Временное положение 1868 года, было весьма показательным. Оно должно на постоянной основе регулировать как отношения в казахском обществе, так и его взаимодействие с российским государством. Данный документ весьма любопытен с той точки зрения, что он появился в тот момент, когда Российская империя находилась на пороге больших перемен в своей внутренней политике. С одной стороны, он ещё отражал прежние взгляды властей на регулирование зависимыми территориями. С другой стороны, положение уже ориентировалось на новые задачи, самой важной из которых был вопрос о земле.

К 1891 году уже стали очевидны первые результаты российской административной политики в Казахской степи. Наиболее важным из них было очевидное ослабление родоплеменной организации казахского общества. Крупные племена распались на более мелкие группы, с тем чтобы соответствовать требованиям организации по волостям. Соответственно, мелкие племена вынуждены были объединяться для составления волостей, куда должно было входить до 2000 кибиток. Это создавало условия для роста конкуренции внутри волостей, где в период периодически проходивших выборов происходила довольно жёсткая борьба за власть.

В пояснении к Степному положению указывалось, что «во время выборов в должности происходила борьба партий, проявлявшаяся в подкупах выборных, интригах, ложных доносах и т.д. Каждая из разделяющих общество партий употребляла все средства, чтобы провести своих кандидатов на должности, в особенности волостного управления, с тем чтобы иметь перевес во всех делах общественных. Люди добросовестные уклонялись от службы, а должностные лица достигшие избрания неблаговидными средствами, производили незаконные поборы, преследуя вообще только свои личные цели или интересы своих партий»[588]. В виду того, что родоплеменное устройство никуда не делось, то указанные выше партии были напрямую связаны с конкуренцией между родами. «Существующее неустройство общественного управления кочевников и борьба избирательных партий обусловлена именно тем, что большинство волостей соединяют в себе группы, принадлежащие к разным родовым делениям, и каждая родовая группа стремится провести в общественные должности своих кандидатов»[589].

Интересно, что при обсуждении Степного положения высказывалось предложение отказаться от существующей практики и перейти к организации казахского общества по родовому принципу, с тем чтобы избежать внутриказахского противостояния. Однако от этого предложения было решено отказаться. «Но если бы и было возможно восстановить распадающиеся под влиянием новых начал и условий жизни родовые отношения, то закрепление в формах общественного управления не соответствовало бы государственным пользам и выгодам самого народа. Разъединение сильных родов, невыгодное родоправителям, оказалось несомненно полезно массе населения, получившей более обеспеченную защиту своих интересов в выборной власти»[590]. Здесь, безусловно, первичен тезис о «государственной пользе».

Потому что российской администрации было проще иметь дело с более мелкими родовыми единицами, которые к тому же находятся в состоянии перманентной борьбы друг с другом, чем с крупными родами. Последние могли бы иметь консолидированную позицию по тем или иным вопросам. В то время как мелкие родовые объединения, тем более раздираемые противоречиями, вынуждены были всё время апеллировать к российским властям. Что же касается вопроса о пользе для казахского населения, которое при выборной системе могло получить лучшую защиту своих интересов, то здесь российские чиновники явно выдавали желаемое за действительное. В данном конкретном случае выборная система не соответствовала европейской модели самоуправления и вовсе не отменяла родоплеменную систему. Вместо крупных племён субъектами становились мелкие родовые группы. При этом участие в выборах, которые де-факто происходили между отдельными родами, истощало ресурсы населения.

Характерно, что волости и аулы в Казахской степи российские власти рассматривали в контексте организации крестьянских общин в России, где самоуправление было подчинено одной цели — выполнению государственных повинностей. В связи с этим очень показательно, как Степное положение регулировало переходы из одного аула в другой. Согласно параграфу 59 переход из одного аульного сообщества в другое мог происходить только по разрешению уездного начальника и с согласия аульного сообщества, которое выражалось в письменном виде. «Подати и повинности за перечисляемых остаются на ответственности увольняющего сообщества до новой податной переписи»[591]. Для государства был важен контроль над населением и обеспечение его обязательств перед ним. В степи при кочевом образе жизни это было трудно сделать, но возможно.

Согласно 61-му параграфу при перекочёвке волостные правители или аульные старшины должны были получать от уездного начальника свидетельство с указанием числа кибиток. По прибытии на место за пределами своего уезда или области они должны были явиться к местному начальству[592]. Понятно, что оседлая крестьянская община не была похожа на кочевую казахскую родоплеменную общину, но подходы к ним государства по вопросам управления были примерно одинаковыми. В этом смысле они как раз и походили друг на друга. Но также очевидно, что ни в том, ни в другом случаях их нельзя было сравнивать с европейским самоуправлением.

Но главным пунктом Степного положения 1891 года стал вопрос о земле. В комментарии к статьям ст. 119–130 было написано «в основание постановлений, определяющих земельное устройство кочевого населения степных областей положено то общее начало, что все земли, занимаемые кочевьями, признаются государственною собственностью и предоставляются кочевникам лишь в бессрочное общественное пользование, причём могущий оказаться для них излишек поступает в ведение министерства государственных имуществ. Этим путём ограждаются в будущем права государства на всю обширную территорию степных областей, без стеснения в то же время кочующих инородцев»[593]. С формальной точки зрения отсутствие у казахов зафиксированной тем или иным образом собственности на землю служило достаточным основанием для объявления всей земли государственной. Для представителей российской администрации это было гораздо проще, чем разбираться в особенностях землепользования в Казахской степи и, к примеру, заниматься оформлением тем или иным образом прав на землю.

Если у кочевников нет соответствующих документов на землю, например, таких, какие были в Средней Азии, то тогда можно оставить всё как есть. То есть не вмешиваться в земельные отношения за пределами земель под российскими опорными пунктами, а также тех, которые находились в собственности казачьих войск. В этом случае предусмотренная в Степном положении 1891 года передача казахам земли в «бессрочное пользование» фактически фиксировала статус-кво в земельном вопросе в степи. Понятно, что на тот момент это устраивало большую часть общества и не могло спровоцировать протестов со стороны казахского населения. Тем более что российские власти не вмешивались в традиционное землепользование.

Однако тонкость ситуации заключалась в словах об «излишках» земли, которые должны были поступать в ведение министерства государственного имущества. Определение «излишков» находилось в ведении российского государства, которое теперь являлось собственником земли в Казахской степи, что позволяло ему изымать её по мере возникновения у него такой потребности. Соответственно, по мере изъятия земли территория, на которой действовало традиционное казахское землепользование, должна была постепенно сокращаться. Земля переходила в другую юридическую плоскость. В данном случае традиционное землепользование у казахов, не предусматривавшее юридического оформления прав на землю, фактически обеспечивало российской администрации необходимые условия для её изъятия.

Объективно речь шла о двух системах землепользования — одной традиционной кочевой казахской и другой, основанной на общинном землепользовании русского оседлого населения. Формально и там и там были общины, отношения которых с государством регулировались по похожим правилам. При этом земля в обоих случаях принадлежала российскому государству. Но в то же время обе системы землепользования кардинально отличались друг от друга при том, что существовали в одном пространстве. Более того, одна из них — казахская кочевая, постепенно теряла земли в пользу другой. То есть развитие русского оседлого населения происходило за счёт казахского кочевого общества.

Конечно, стоит обратить внимание на тезис «без стеснения в то же время кочующих инородцев». Далее по тексту Степного положения при обсуждении вопроса о переселении снова появляется такая оговорка. «Обсуждая вопрос о заселении областей оседлым населением, комиссия сенатора Плеве находила целесообразным применить к этому краю общий закон, регулирующий передвижение переселенцев с тем, чтобы допускать устройство новых земледельческих поселений в областях, по мере приведения в известность свободных земель, по соглашению министерств внутренних дел и государственных имуществ, под непременным условием не стеснять местное население»[594]. Вполне возможно, что у разработчиков данного положения могли быть вполне благие намерения стараться не задевать земельных интересов кочевого населения.

В определённой степени это было связано с характером внешнего управления казахским населением. Отсюда в какой-то мере возникали патронажные отношения государства в России с казахами-кочевниками, которые могли быть в том числе связаны и с цивилизационной миссией. Однако возникал вопрос о понимании российской администрацией интересов зависимого населения. Например, если последняя полагала, что у тех или иных казахов-кочевников есть излишки земли, то закон позволял ей использовать их по своему разумению.

Таким образом, появившийся в Степном положении тезис о необходимости «не стеснять местное население» в конечном итоге стал формальной, ни к чему не обязывающей оговоркой. В то время как объявление всех степных земель государственными и положение о поступлении «излишков» в министерство государственного имущества являлось юридической реальностью. Кроме того, государственные чиновники, которые готовили Степное положение, не могли представить себе той огромной потребности в земле, которая возникнет в недалёком будущем у большого количества крестьян-переселенцев из европейской России.

Хотя здесь надо отметить, что даже закрепление тем или иным образом земельной собственности за казахским населением всё равно не помогло бы в случае возникновения у российского государства серьёзных потребностей в земле. Например, весьма показательна была ситуация у башкир, которые раньше казахов столкнулись с государственной политикой в отношении принадлежащих им земель. «Большая часть пермских и уральских казённых заводов устроена на землях, забранных у башкирцев или купленных у них за бесценок. Таких заводских дач считается около 1 млн. десятин; одна из них Кыштымская, в 150 тыс. десятин была куплена у башкирцев в 1756 году за 150 рублей. Такими же способами, правдой или неправдой, приобретены в конце прошлого столетия и владельческие земли, по ценам баснословно дешёвым. Вследствие безграмотности продавцов и предумышленной неопределённости купчих крепостей»[595]. Подобная ситуация в целом была характерна для европейской политики на территориях с отсутствием традиции юридической практики оформления прав землепользования, например, в Северной Америке, Африке. Даже если права местного населения признавались, всегда была возможность выкупить земли за бесценок.

В любом случае в рамках внешнего управления казахскими территориями в Российской империи именно её государственные институты определяли правила игры. В Степном положении 1891 года их представители заложили возможность изъятия земли у казахского населения в случае возникновения такой необходимости. Условно говоря, земли в степи были зарезервированы под вероятные будущие потребности российского государства. В связи с тем, что характер этих потребностей был вполне понятен, он был связан с очевидной приоритетностью решения земельного вопроса для России, то вопрос о государственном статусе земли был ключевым в Степном положении. Все остальные моменты носили вспомогательный характер.

Кроме того, в целом данный документ де-факто способствовал консервации состояния традиционного казахского общества. Он не предполагал какой-либо его модернизации или каких-либо изменений. Собственно, это в том числе и отражало общую линию государственной политики империи на консервацию ситуации на казахских территориях. Все перемены, которые можно назвать в том числе и модернизацией, по большому счёту происходили на периферии традиционного казахского общества. Они определялись тем косвенным влиянием, которое происходило в связи с постепенным расширением российского присутствия в Казахской степи. Естественно, что ярмарки, населённые пункты, дороги, включая железнодорожное строительство, отдельные учебные заведения не могли не оказывать системного влияния на казахское общество, они косвенным образом вовлекали его в новые процессы. Однако это не являлось процессом модернизации традиционного образа жизни. И этим ситуация на зависимых территориях Российской империи кардинально отличалась от положения дел в соседней с российской Средней Азией Британской Индии.

В целом британцы создавали институциональную базу для модернизации в среде местного населения. В то время как в Российской империи консервировали ситуацию. Если согласиться с таким предположением, тогда вполне логичным является итоговое утверждение военного управления в Степном крае, которое было принято согласно Временному положению 1868 года и утверждено по Степному положению 1891 года. Областями здесь управляли военные губернаторы. Это имело значение, в том числе в контексте предстоящего массового крестьянского переселения из европейской России. Но военное правление казахским населением по своей сути являлось характерной чертой внешнего управления. Хотя казахские земли и стали внутренней провинцией Российской империи, они всё ещё управлялись как внешняя территория.

При всей внешней привлекательности идеи невмешательства в традиционный образ жизни кочевого казахского общества, обычно именно в таком русле этот вопрос рассматривается сторонниками традиционалистского подхода, тем не менее потенциально это представляло большую проблему. Потому что в конце XIX века вопрос о земле на ближайшую перспективу мог поставить казахское общество в сложную ситуацию. При консервации традиционного образа жизни и общем отказе от модернизации земля в Казахской степи становилась легкодоступной для её изъятия в интересах русских крестьян-переселенцев. Естественно, что в случае модернизации и создания институтов, в том числе системы землепользования, подобным тем, которые возникали в Британской Индии, это стало бы значительно более сложной задачей.

В целом очевидно, что задача модернизации традиционных обществ и тем более создания институтов, которые могли бы помешать решению главного — земельного вопроса, в Российской империи в конце XIX — начале XX веков не ставилась. Например, военный министр А. Ридигер в 1906 году подчёркивал, что «русская колонизация всегда была одним из важнейших вопросов «окраинной политики» и если бы не соображения «общего гуманитарного свойства» этот вопрос был решён давно и просто»[596]. Собственно, консервация общей ситуации и позволяла империи сохранить свободу манёвра в вопросе изъятия земли. В этом смысле сохранение традиционного образа жизни кочевого казахского населения как раз и обеспечивало условия для более простого решения этого вопроса.

Характерно, что в «Новой имперской истории Северной Евразии» проводилась параллель между земельной политикой в Российской империи и США. В начале XIX века правительство США признавало земли индейцев объектом «туземного права собственности», частные лица не имели права приобретать земли и селиться на них. В 1871 году конгресс принял «Акт индейского ассигнования», согласно которому все индейцы признавались частными лицами, а земельные сделки переходили из области международного права между США и индейскими племенами в частноправовую плоскость. В марте 1889 года президент Говер Кливленд подписал акт об открытии индейских земель для колонизации[597].

Авторы указанной работы вполне отдавали себе отчёт в разнице между индейцами Северной Америки и населением российской части Азии. «Разумеется, оседлое и кочевое население Туркестана и Степного края мало походило на коренных американцев по своему юридическому статусу и социальной организации. Вероятно, не было прямой связи между законом, подписанным президентом Кливлендом в марте 1889 года, и российским «переселенческим законом» июля 1889 года. Однако пример США позволяет понять, что подобно отказу признавать «индейские нации» актом 1871 года, Положение об управлении Туркестанским краем 1886 года не просто распространяло на «туземцев» общее законодательство. Переставая воспринимать коренное население как явные «колонии», отделённые от метрополии глубокой цивилизационной пропастью, режим Александра III в то же время отказывался признавать их особую юрисдикцию, в том числе — территориальную. Земля объявлялась собственностью государства, а территории «туземцев», «могущие оказаться излишними» для них, воспринимались как «неприписанные» (unassigned lands) — открытые для колонизации»[598].

При всех отличиях ситуации в США и Российской империи оба этих государства объединял общий интерес к земле, занятой, с одной стороны, индейскими охотниками, с другой — казахскими кочевниками-скотоводами. Оба этих типа хозяйствования воспринимались сторонниками колонизации как весьма непродуктивные, а количество земель, имевшихся в их распоряжении, оценивалось как явно чрезмерное. Стивен Сэйбл писал в связи с этим в отношении политики США против индейцев и России против кочевников казахов: «колонизаторы хотели, чтобы колонизуемые перестали быть номадами»[599].

Интересно, что в 1907 году во время совещания в министерстве внутренних дел «о землеустройстве киргиз» директор департамента земледелия Н. Крюков «вообще считал, что киргиз надо согнать с земель, пригодных для земледелия, как это сделали американцы с индейцами, так как кочевое скотоводство анахронизм, с которым государство должно покончить. С этим совещание не согласилось. Оно считает правильным отводить киргизам, переходящим к оседлости, столько же земли, сколько переселенцам»[600]. Конечно, такое радикальное предложение не могло быть принято не только потому, что оно было высказано в начале XX века. Очевидно, что в этот исторический момент уже нельзя было действовать в стиле войн с причерноморскими кочевниками конца XVIII века или горцами Западного Кавказа в середине XIX века. Важно также, что реализация такого предложения потребовала бы слишком значительных усилий со стороны государства и привела бы к большим потрясениям.

Характерно, что на этом же совещании высказывались мнения против переселения. К примеру, власти Уральской и Тургайской областей «считали переселение злом, которое приведёт к разорению местного населения, и высказывались за то, чтобы сначала провести прочное земельное устройство самих киргиз, оно и выяснит действительные излишки их земель»[601]. Местная российская администрация исходила из практических задач управления, поэтому обязана была оценивать риски. Потому что именно ей пришлось бы иметь дело с последствиями принятых решений. Поэтому чиновники на местах не хотели заниматься вопросами, которые могут только ухудшить их положение. В то время как чиновники из центрального аппарата, ответственные за решение земельного вопроса в масштабах всей империи, напротив, были максимально заинтересованы ускорить процесс переселения. Именно это было критерием их работы. В данном случае каждый слой бюрократии Российской империи преследовал собственные интересы.

По сути, во время данного совещания нашли отражения два ключевых момента относительно казахского землепользования в Российской империи. Первый из них исходил из того, что раз кочевой образ жизни является препятствием для крестьянской колонизации, то это препятствие надо преодолеть, не обращая внимание на все возможные издержки. В связи с этим Анатолий Ремнев писал, что «в российской имперский политике господствовал стереотип, что только та земля может считаться истинно русской, где прошёл плуг русского пахаря. Крестьянская колонизация становилась важным компонентом имперской политики, а крестьянин эффективным её проводником»[602]. В другой своей работе «Россия Дальнего Востока. Имперская география власти» Ремнев развивал эту мысль. «Для укрепления империи необходимо было создать критическую массу русского населения, которая и станет этнографической основой государственной целостности»[603].

Второй момент был связан с распространённым мнением, что более правильным было бы сначала перевести казахов на оседлость с соответствующим наделением их землёй. С этой точки зрения в любом случае первоначально необходимо было урегулировать землепользование у казахов, прежде чем начинать переселение на их земли. Очень показательна в связи с этим была позиция сенатора Константина Палена. Он написал в 1910 году по итогам ревизии Туркестанского края. «Приведённые соображения свидетельствуют о том, что туземное население Семиреченской области пользовалось землями на всём пространстве своих кочевий в силу закона и, что по закону же, земельные участки, к которым оно прилагает свой труд, предназначались к закреплению за ним на правах собственности с попутным переходом всех остальных земель в единственное владение казны. В соответствии с этим и примечание к ст. 120 Степного положения, постановляющее о том, что земли, могущие оказаться излишними для кочевников, поступают в введение министерства земледелия и государственных имуществ, — не давало основание этому министерству, не проведя вопрос о землеустройстве киргизов через законодательные учреждения, самовластно приступить к изъятию каких-бы то ни было, а тем более обрабатываемых земель из бессрочного пользования кочевников, игнорируя общегосударственный интерес, заключающийся прежде всего в поддержании достоинства русской власти путём сохранения неприкосновенными дарованных мирному и законопослушному населению прав»[604].

Именно вокруг этих двух точек зрения в российской администрации происходили дискуссии вплоть до самого падения Российской империи. Но всё же главный вопрос здесь был связан с приоритетами. С этой точки зрения крестьянская колонизация имела для российских властей несомненный приоритет. В связи с этим вопрос об оформлении казахского землепользования так никогда и не переходил в практическую плоскость. В основном потому, что это могло создать препятствия крестьянской колонизации. К примеру, на том же совещании в министерстве внутренних дел под председательством Лыкошина указывалось, что «если начинать с землеустройства киргиз, то им достанутся лучшие земли, а «предпочтение интересов киргиз обидно для русского крестьянина и не может быть оправдано». В прошениях крестьян мотив — они проливают кровь за русскую землю, а киргизы нет»[605].

Сенатор Пален исходил из общегосударственного подхода и апеллировал к закону, в данном случае Степному положению. Для этого чиновника было характерно следование процедуре. Поэтому для него было важно, что если и принимается решение об изъятии земли, то оно должно происходить согласно предусмотренным процедурным моментам. С этой позиции империя гарантировала всем подданным их права, даже если они не соответствуют тем или иным параметрам, например, были кочевниками, а не оседлыми жителями, или мусульманами, а не православными. Но в конце XIX — начале XX веков в Российской империи уже преобладал другой подход, где преобладали национальные приоритеты.

Показательно, что для общественного мнения России в конце XIX — начале XX веков была характерна точка зрения о преимущественных правах на вновь присоединённые земли. В связи с этим очень характерно мнение Александра Кауфмана, выраженное им в изданной в 1905 году работе «Переселение и колонизация». По его словам, «миграции в Западной Европе принимают форму выселения из страны, которая под влиянием известной совокупности причин, становится тесна для своего населения. Русское переселение — последний акт того процесса колонизации русской государственной территории, который составляет такую существенную черту всей внутренней истории нашего отечества»[606]. Восприятие земель, оказавшихся в составе Российской империи как «русской государственной территории» очевидно связано с реализацией права на них, полученного в ходе завоеваний. При этом Кауфман характеризует государство в первую очередь по национальному признаку, а не имперскому.

Отсюда логично вытекает первоочередное право России и русского крестьянства на заселение данных территорий. Причём эта идея была широко распространена и среди самих переселенцев из европейской России. Тот же сенатор Пален писал, что «пока в указанных районах (в данном случае Семиреченская область. — Прим. авт.) не будет произведено земельное устройство киргиз с прочными гранями, до тех пор в постоянно скапливающейся здесь массе жаждущих земли (крестьян-переселенцев. — Прим. авт.) будет корениться твёрдое сознание, что вся земля должна принадлежать им, как русским, и самовольный захват киргизской земли неизбежен, что повлечёт за собой печальные последствия, как для киргиз, переселенцев и для всего колонизационного дела в киргизской степи»[607].

В данном случае оправдано мнение о том, что прежний имперский подход постепенно сменяется подходом, который носит более национально-государственный характер. В связи с этим интересно мнение, высказанное в работе «Новая имперская история Северной Евразии». «Менее имперская по своим внешним проявлениям, новая политика национального поселенческого колониализма была, по сути, не менее репрессивной. Прежнее открытое и символическое насилие колониальной власти замещалось скрытым и структурным насилием национального государства. В имперской логике, даже дискриминируемые группы населения жили на своей земле. С точки зрения национальной, вся земля принадлежит политической нации (представленной государством), а дискриминируемые группы населения пользуются урезанными правами на землю»[608]. Авторы данной работы в данном случае обращают на перемены, которые произошли в политике Российской империи в конце XIX века.

От прежней империи, где все народы, включая, в том числе и русский, были зависимы от правящей династии, Россия перешла к более чётко выраженному национальному формату. Собственно, политика переселения рассматривалась именно в этом контексте, она должна была быть ориентирована на обеспечение преобладания русского населения на присоединённых территориях. «Территориально протяжённые империи, к которым относилась Россия, не имели чётких внутренних границ внутри государственного пространства, что создавало условия для расширения этнического ареала расселения русских»[609].

Но при этом сторонники такой идеи во времена Российской империи старались сделать акцент на том, что для России процесс переселения на зависимые территории был вполне естественным, что он не был связан с завоеванием колоний, как это происходило у европейских стран. К примеру, по мнению одного из активных деятелей переселенческого движения начала XX века Геннадия Чиркина «распространение и распределение населения следуют общим законам природы, и здесь законы давления и уровня жидкости в двух сообщающихся сосудах вполне применимы, а потому заселение малонаселённых местностей является неизбежным и не может быть остановлено. А. Кауфман в своём труде «Переселение и колонизация» отмечает то отличие России от других стран, что у нас не приходится искать и завоёвывать колонии, у нас есть собственный земельный фонд, который и должен принять избыток населения Европейской России»[610].

Аналогичное мнение в конце XIX века высказывал Александр Васильчиков: «Колонизация в Европе имеет более характер эмиграции, то есть выхода, которому соответствует в Америке и Австралии иммиграция, то есть водворение, поселение, а в России переселения были издревле и остаются до сих пор явлением внутреннего народного быта, имеющим значение простого перехода из одних мест жительства в другие, и притом в края, не представляющие большой разницы с климатом и почвой коренных областей»[611]. Мы можем наблюдать очевидную убеждённость данных авторов в неоспоримом праве на занятые территории, несмотря на имевшееся здесь местное население. Они рассматривают это как внутренний процесс Российской империи, на этом основании делается вывод, что это вовсе не напоминает политику европейцев в их колониях. Хотя есть и другое мнение: «то, что появлялось в американских и российских экспансионистских концепциях в XIX веке основывалось на аргументах морали или противостоянии цивилизации против дикости»[612].

В этой связи интересно мнение современного российского историка. Анатолий Ремнев писал, что «российский имперский проект предусматривал постепенное поглощение государственным ядром (прежде всего в результате крестьянской колонизации) Сибири, Дальнего Востока, а также части Степного края. Это был сложный и длительный процесс, в котором сочетались тенденции империостроительства и нациестроительства, что должно было обеспечить империи большую стабильность, придать российскому имперскому строительству важный внутренний импульс и обеспечить национальную перспективу»[613]. В данном тексте мы снова можем наблюдать смешение терминов империя и национальное государство. О последнем даёт основание говорить упоминание Ремневым «нациестроительства» и «национальной перспективы». То есть империя в данном случае понимается фактически как национальное государство.

Собственно, это вполне отражает ситуацию, которая сложилась в Российской империи в конце XIX — начале XX веков. В истории России, изданной в 2017 году под редакцией Андрея Зубова, указывалось, что «период 1885–1905 годов может быть наименован временем русификации. В эти два десятилетия в России делаются попытки изъять повсюду из употребления местные языки и дискриминировать нерусское и неправославное население. Школа целиком переводится на государственный язык, запрещаются разного рода национальные просветительские организации, резко ограничивается книгопечатание на местных языках»[614]. От сословной империи, где к отдельным народам относились как к сословиям, в указанное время в России наметилась тенденция постепенного трансформирования в национальное государство с соответствующими приоритетами.

Но при этом форма организации оставалась имперской. Соответственно, все ресурсы имперского государства могли быть направлены на решение задач национального государства. Вопрос о земле относился к числу таких задач. «Крестьянская колонизация становилась важным компонентом имперской политики, а крестьянин её эффективным проводником. С XIX века крестьянское и казачье переселение на свободные земли почти целиком попадает под контроль государства, которое стремится подчинить его задачам имперского закрепления новых территорий»[615].

В 1891–1892 годах в европейской России произошёл неурожай, что привело к голоду. В результате значительное количество «самовольных» переселенцев направилось на восток. В частности, в Семиреченскую область прибыло без разрешения министерства внутренних дел 1769 семей. Согласно закону от 1889 года, они должны были быть выселены обратно. Однако местные власти не стали его применять и поселили их в основном в Пишпекском уезде[616]. Характерно, что это был период низких цен на мировых рынках на продовольственное зерно, главный для России экспортный продукт. Мировые цены на зерно остаются низкими примерно до 1894 года, после чего начинается их рост[617]. В это время России приходится конкурировать с США. К 1898–1902 годам Россия поставляет на мировой рынок в 3–4 раза меньше зерна, чем США[618]. Последние активно расширяют площади под сельскохозяйственное производство, при этом важным фактором становится освоение новых земель, которые, в свою очередь, были изъяты у индейских племён. В связи с чувствительностью экспортных рынков зерна для российской экономики вопрос интенсификации его производства становился весьма актуальным. Понятно, что в старых земледельческих районах было невозможно интенсифицировать производство сельскохозяйственной продукции. Для этого у крестьян не было ни средств, ни соответствующих агрокультурных знаний. В этой ситуации вполне логично было обратить внимание на обширные степные территории в азиатской России. Их заселение обеспечивало возможность значительного расширения посевных площадей, причём в основном за счёт их экстенсивного роста. На этом фоне начинают происходить изменения в переселенческой политике.

В 1893 году было легализовано переселение в степные районы. В 1895 году Николай II поддержал переселение. В том же году в степь была направлена экспедиция Фёдора Щербины с целью определения излишков земли у казахов. По результатам её работы «в 8 уездах из 45.9 млн. десятин земли, находившихся в пользовании у киргиз, подлежит оставлению у киргиз по нормам экспедиции 23.3 млн. десятин, зачислено излишками для переселения — 22.6 млн. десятин»[619]. Естественно, что появление информации о наличии в восточных степях свободных 22 млн. десятин земли, причём только в восьми уездах Степного края, не могло не привлечь внимания страдавших от безземелья крестьян в европейской части России.

В 1896 году было создано Переселенческое управление при министерстве внутренних дел. Его деятельность способствует активизации переселенческой политики. Появление в центральном аппарате отдельного бюрократического ведомства с самостоятельным бюджетом и мотивированного на решение единственной поставленной перед ним задачи стало важным шагом в увеличении количества переселенцев.

Переселение получило новый импульс после завершения строительства западной части Транссибирской магистрали в 1894 году. Помимо удобства передвижения по сравнению с традиционными видами транспорта, было важно также, что государство дотировало перевозку мигрантов. Например, для переселенцев вводился специальный тариф на покупку билетов. Семье из пяти человек поездка на поезде на расстояние в 1100 вёрст обходилась всего в 15 рублей, при том, что регулярный тариф стоил 57 рублей[620]. Наряду с другими льготами это обеспечило более удобный доступ к земельным ресурсам Сибири и северных районов Казахстана. В целом после строительства железной дороги поток переселенцев из европейской России начинает заметно увеличиваться.

В то же время в европейской России всё ещё сохраняется целый ряд ограничений, которые сдерживали масштабы переселения. Главные из них по-прежнему связаны с выполнением обязательств перед государством. В основном это касается выкупных платежей и круговой поруки в сельской общине по вопросу обеспечения выплат в пользу государства. Их отмена произойдёт в самом начале XX века и будет связана с новым этапом перемен в Российской империи. После этого переселение в азиатскую Россию приобретёт большие масштабы.