Поражение в Крымской войне настоятельно поставило вопрос о необходимости изменений в Российской империи. Причём само по себе поражение, при всей его чувствительности для общественного сознания, являлось пусть неприятным, но всё-таки эпизодом. В конце концов, на военном поприще можно было со временем добиться если не реванша, то восстановления репутации, что затем и произошло сначала в Средней Азии, а потом во время очередной русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Более сложной проблемой выглядела ставшая очевидной общая отсталость страны. Она была связана не только с институтом крепостного права, но и с существующей в России моделью аграрной империи с её деспотической властью, опиравшейся на централизованную бюрократию. С этим были связаны неэффективность в экономике, политике и в целом в организации общества. На фоне происходившего в XIX веке роста экономик европейских стран, особенно Великобритании, это становилось опасным. В первую очередь потому, что под вопросом оказывались возможности экономики России поддерживать ту же военную мощь страны. Поэтому вопрос о необходимости проведения реформ встал перед российскими властями сразу после завершения проигранной Крымской войны.

Показательно, что одним из первых решений после войны стало подписание торгового соглашения России с Великобританией в 1858 году. Таким образом, Россия изменила экономическую политику с преобладавшего ранее протекционизма на свободную торговлю. Но это в основном касалось двусторонних англо-русских отношений. Во многом потому, что Великобритания в середине XIX века была важнейшим рынком сбыта для российских товаров, в частности зерновых. В связи с тем что России были необходимы средства, в том числе для проведения реформ, торговля с Великобританией имела особое значение.

Однако, без всякого сомнения, наиболее сложной проблемой был вопрос об отмене крепостного права. Причём ситуация усугублялась тем, что по сути именно крепостное право находилось в основе всей модели государственного и общественного устройства Российской империи. Крестьяне были главными плательщиками налогов в стране, в основе которых была земельная рента. Одновременно крестьяне обеспечивали доходами привилегированное дворянское сословие, которое, в свою очередь, выполняло функции управления крестьянами на местах, фактически выступая в роли низовой администрации. Данное обстоятельство во многом освобождало государство от необходимости содержать бюрократический аппарат на местах. Кроме того, в связи с тем что для пополнения армии использовался рекрутский набор, осуществлявшийся среди подневольных крестьян, затраты государства на армию также не были особенно большими. В такой ситуации отмена крепостного права была связана с необходимостью решить довольно много сложных вопросов.

Для второй половины XIX века такая система в целом была довольно архаичной. Она выглядела более логичной в условиях XVIII века, когда деспотический и очень концентрированный государственный контроль над обществом обеспечивал военную мощь Российской империи, а также давал возможность привлекать из Европы любых необходимых специалистов. В XIX веке этого было уже недостаточно, в отношениях с европейскими странами нужно было быть конкурентоспособным. «Если во второй половине XVIII века кризис в экономике проявлялся прежде всего во всё большем отставании от других европейских стран, то и столетие спустя ни строительство новых заводов и появление новых отраслей, ни рост объёмов торговли и торговых капиталов не могли принципиально изменить ситуацию, ибо в основе развития экономики по-прежнему лежал малоэффективный труд крепостных. Огромное же государство, озабоченное поиском средств для поддержания своей жизнеспособности, в состоянии было поддерживать лишь отрасли, работавшие на войну»[546]. Но даже этого уже было недостаточно для обеспечения государственной мощи Российской империи.

Для экономики России большой проблемой было также то обстоятельство, что из-за крепостного права внутренний рынок России не был способен обеспечить спрос для российской промышленности. Это ставило последнюю в невыгодное положение по сравнению с европейскими конкурентами, которые опирались в своём становлении на сбыт продукции на внутренних рынках. Кроме того, ввиду недостаточной развитости внутреннего спроса, государство не могло использовать косвенные налоги для финансирования государственного бюджета и продолжало зависеть от земельной ренты. Финансовый рынок также не развивался, в частности, потому, что не было ликвидного рынка земли. «Выплачивая дворянству огромные займы под залог крепостных, правительство отказывало в кредите торговцам и промышленникам. Большую часть своей истории империя ограничивала индустриальное развитие в пользу непроизводительного крепостного сельского хозяйства»[547].

Кроме того, крепостное право было причиной весьма невысокой мобильности населения, крестьяне не имели возможности покинуть место своего проживания. В частности, в связи с этим российская экономика сталкивалась с недостатком предложения рабочей силы для интересов промышленности. Одновременно низкая мобильность крестьянства была одной из причин того, что Россия с большим трудом осваивала новые земельные пространства, включая степи к востоку от Волги. Хотя, к примеру, для казахского населения это было довольно позитивным моментом, потому что фактически сдерживало масштабное крестьянское переселение. В этом смысле длительное сохранение крепостного права в России привело к тому, что для казахского населения империи земельный вопрос возник гораздо позднее, чем мог бы.

Очевидно, что в России необходимость отмены крепостного права не вызывала никаких сомнений. Вопрос заключался в минимизации возможных негативных последствий для государства, в том числе и для привилегированных сословий. Причём в последнем случае речь шла не только о вполне естественной солидарности монархии и дворянства. Вопрос стоял об изменениях всей конструкции государственного механизма и одновременно общественного устройства, в котором дворянство играло важную роль. Но в первую очередь государство беспокоилось о доходах казны. Оно не могло допустить какого-либо существенного выпадения таких доходов. В условиях, когда не было возможности профинансировать текущие расходы государства за счёт привлечения средств на финансовых рынках, как внутренних, так и внешних, снижение поступления доходов самым негативным образом сказалось бы на поддержании государственной мощи.

В результате вопрос с поддержанием уровня доходов был решён с помощью целого ряда мер. В частности, были введены выкупные платежи за получаемую крестьянами землю на срок 49 лет. Причём государство выплачивало помещикам 75% от суммы выкупных платежей, крестьяне же должны были возместить эти деньги государству. Но при этом помещики не получали всю сумму сразу. Государство помещало деньги в банк под 6% годовых и помещикам выплачивали только проценты. По сути, государство в данном случае выступило гарантом осуществления крестьянами выплат. В данной схеме вообще можно было обойтись без прямых государственных расходов, с учётом того, что все основные банки были государственными.

В то же время перед государством вставала задача организации управления крестьянским населением. Это касалось в основном контролирующих функций, с одной стороны, в плане обеспечения порядка, с другой — в вопросе обеспечения выплат в пользу казны. Фактически необходимо было наладить работу низовой администрации в ситуации, когда помещики теряли этот статус. Для того чтобы обеспечить доходы бюджета и не нести при этом лишних расходов на создание администрации, «прямые налоги частично заменялись косвенными, что позволяло обойтись без создания колоссального фискального аппарата после освобождения крестьян: ведь прежде финансовыми агентами выступали помещики, а заменить их штатом государственных чиновников в короткое время было нереально и слишком дорого»[548]. В то же время функции низовой администрации фактически были переданы крестьянской общине.

После реформы именно она отвечала за выплаты налогов, призыв рекрутов, обеспечение порядка на своей территории. «Помещики и чиновники были заинтересованы в общине как механизме непрямого правления крестьянами»[549]. Для гарантии выплат вводился принцип круговой поруки. В целом всё «организованное самоуправление крестьян позволяло лишить помещиков статуса частных агентов государства, не раздувая при этом штат чиновников и не перегружая бюджет»[550]. Кроме того, «можно упомянуть и более простую причину, мешавшую отказаться от общины: нежелание правительства иметь с миллионами крестьянских хозяйств. К тому же надо увеличивать расходы на полицию»[551]. Фактически община заменила собой и полицию, и местную администрацию, что позволило государству избежать роста расходов и одновременно не допустить сокращения доходов.

Однако, по сути, решение государством своих проблем привело к консервации ситуации. «Начиная с 1860-х годов правительство ввело в действие целую систему законоположений, созданных специально для того, чтобы снабдить крестьян гарантиями экономической безопасности, а государственной казне обеспечить устойчивый приток доходов. Но данный процесс привёл к юридической неплатёжеспособности большинства крестьян. Во-первых, все надельные земли, полученные крестьянами после Освобождения, подлежали выкупу посредством уплаты в казну выкупных платежей в течение около 50 лет. Невыкупленная земля никоим образом не могла быть отчуждена или заложена. Во-вторых, большинство надельных крестьянских земель юридически были переданы в распоряжение общины»[552].

В связи с тем что земля оказалась в общинной собственности, она не могла быть задействована в рыночных процессах. В свою очередь крестьяне оказались фактически прикреплены к общине, которая регламентировала их личную экономику и их социальное поведение. Для империи это, безусловно, было выгодно с точки зрения минимизации затрат в обеспечении социального порядка и налоговой дисциплины. В связи с этим «выход из общины был затруднён множеством препятствий. Почти до конца империя боролась против развития земельного рынка, особенно в отношении сельскохозяйственных земель. Империя не хотела иметь дело с индивидуальными агентами, только с дворянами, чиновниками или старейшинами, каждый из которых управлял сотнями крестьян. Общины не сообщались между собой; вне торговли все транзакции были вертикальными, от каждой отдельной общины вверх по иерархической лестнице к монарху и обратно»[553].

Опасения российской бюрократии были вполне понятны. Развитие рыночных отношений на селе теоретически могло привести к расслоению сельского общества и всем связанным с этим рискам — потере земли мелкими собственниками, миграции вследствие этого больших масс населения в города, социальным протестам и прочему. Поэтому в России предпочли законсервировать социальную, а значит, и экономическую систему на селе. С точки зрения властей «община и сословная система — это гарантия стабильности в деревне и надёжная защита от дифференциации, стратификации и обнищания. Отсюда, между прочим, и шло усиление законоположений, запрещавших крестьянам закладывать или вообще как-либо отчуждать свои земельные наделы»[554].

Без развития рыночных отношений русская деревня превращалась в замкнутое сообщество. Характерно, что, несмотря на ожидание властями стабильности внутри крестьянской общины с её относительно социально однородной средой, тем не менее в деревне постоянно росло напряжение. Причём оно было связано не только с общим недовольством характером распределения земли в ходе реформы 1861 года и выкупными платежами. В значительной степени напряжение было вызвано также постоянным ростом населения на селе и усугублением в связи с этим земельного вопроса.

Так, среднегодовой прирост в 1850–1860 годах составлял 11.5% на 1000 жителей, а в 1901–1910 гг. — 16.8%[555]. В основном это происходило за счёт села. «В России же быстро росло именно сельское население: 71.7 млн. в 1885 г., 81.4 млн. в 1897 г., и 103.2 млн. в 1914 г. Свыше половины прироста сельского населения не поглощалось промышленностью и оставалось в деревне… Ни о каком бурном росте не было и речи. Промышленный город стал анклавом капитализма, окружённым морем беднеющего крестьянства»[556]. Кроме того, община с её переделами земли не способствовала повышению уровня агрокультуры. В этой ситуации дефицит земли становился главной проблемой. Например, сразу после реформы 1861 года на двор приходилось 14.4 десятины в 1877-м — 13.2 десятины, в 1905 году — 11.1 десятины[557]. Среднедушевые наделы в европейской России уменьшились с 1860 по 1900-е годы по 50 губерниям с 3.5 дес. до 2.6 дес., по юго-востоку — с 4.1 до 2.2 дес., а по юго-западу — с 3 до 1.7 дес.[558]. Другой проблемой был низкий уровень качества обработки земли. Александр Кауфман писал в начале XX века: «земли эти потеряли значительную часть своей ценности от вековой дурной обработки и очень недостаточного удобрения. Постепенным введением улучшенной системы хозяйства или хотя бы усиленным удобрением плодородие их могло бы быть восстановлено, но крестьяне для этого средств не имеют»[559].

На фоне нарастающих проблем в сельском хозяйстве, а также в связи с невозможностью изменить ситуацию без радикальных реформ российские власти в итоге увидели возможный выход из ситуации в миграции. Они пришли к выводу, что обеспечить сброс напряжения в крестьянской среде можно с помощью переселения лишнего населения на формально свободные земли на востоке империи. Здесь надо отметить, что такая идея появилась не сразу. В первые десятилетия после отмены крепостного права, напротив, власти Российской империи стремились сохранять статус-кво. То есть они предпочитали, чтобы крестьяне оставались на своих местах. Это было связано с тем, что государство по-прежнему видело в них в первую очередь налогоплательщиков. «Земля, мол, дана крестьянам не для того, чтобы обеспечить их проживание, а чтобы сохранить их как крестьян в интересах государства… Крестьяне продолжали платить подушную подать, от которой были освобождены прочие сословия»[560]. Отсюда, между прочим, и первоначально существовавшие запреты на самостоятельное переселение на восток. Потому что это означало лишиться налогоплательщика на месте его проживания. Крестьянин после освобождения «всё ещё не мог покидать свою деревню без специального разрешения, был обязан выплачивать ряд налогов, которые часто делали его должником»[561]. Государство хотело контролировать этот процесс. Активная переселенческая политика начинается, когда государство осознает масштаб стоящей перед ним аграрной проблемы и связанные с этим вызовы.

По сути, все связанные с освобождением крестьян обстоятельства не сильно изменили общую ситуацию с организацией российского государства и общества. Власти смогли решить целый ряд тактических задач — сохранили контроль за крестьянами, не допустили снижения поступления налоговых платежей, избежали необходимости тратить средства на создание бюрократии на местном уровне и ещё многое другое. Однако в стратегическом плане в ситуации на селе принципиальных перемен не произошло.

Хотя после отмены крепостного права российская бюрократия фактически приобрела себе вынужденного союзника в лице общины. Как и власти, община не была заинтересована в индивидуальной активности своих членов, она была мотивирована не допускать такого. Потому что над ней постоянно стояла проблема, связанная с круговой порукой по выплатам государству. На этом основывалась общинная солидарность. Александр Эткинд очень образно сформулировал проблему. «Более всего чуждая либерализма, империя опиралась на союз монархической власти сверху и практического коммунитаризма снизу: оба они препятствовали индивидуальной ответственности и капиталистическому развитию»[562]. Естественно, что это очень сильно отличалось от самоуправляющихся общин в Западной Европе, где в основе как раз находилась индивидуальная ответственность.

В связи с этим к весьма любопытному выводу пришёл Леонид Алаев. По его мнению, русская крестьянская община весьма напоминала крестьянские общины на Востоке. «Хозяин двора должен был, во-первых, уплачивать государственные подати и сбора на функционирование мiра, а во-вторых, обрабатывать свой надел. Mip должен был следить за тем, чтобы земля не запускалась, и наказывать нерадивых хозяев. Это принималось как преследование государственных целей. Обращаю внимание на эту черту крестьянского права на землю в России. Мы встретимся с подобными условиями землевладения общинников во многих странах Востока»[563]. Таким образом, перемены в России не привели к модернизации общественно-экономических отношений. Скорее они закрепили архаику, которая своими корнями больше уходила в восточную деспотическую государственность, гораздо больше, чем, например, в европейский абсолютизм XVII века. Но в любом случае оно не соответствовало условиям Европы второй половины XIX века.