В самом конце XIX века в Российской империи были проведены значительные реформы, которые повлияли на экономику страны. Среди наиболее важных были уже упомянутое выше введение в 1895 году винной монополии, а также проведение в 1897 году денежной реформы. В рамках последней был осуществлён переход к золотому стандарту, что существенно укрепило российский рубль. В результате были созданы условия для привлечения иностранных инвестиций. «Россия времён Витте притягивала капитал высокой, немыслимой в Европе нормой прибыли и казёнными заказами»[621]. Вследствие этого в России начинается экономический подъём, который финансируется в основном за счёт иностранных капиталов. В частности, это ведёт к буму железнодорожного строительства. В совокупности именно поступления от винной монополии и железных дорог до 1914 года составляли внушительную часть доходов бюджета Российской империи.

Однако важным побочным эффектом перехода к золотому стандарту стало значительное снижение денежной массы. «По подсчётам начала XX века в 1899 году на одного жителя России приходилось в шесть раз меньше находящихся в обращении денег, чем до отмены крепостного права. В то же время в Германии и США денежная масса была в 4.5 раза больше в пересчёте на одного жителя, в Англии в 5.5 раз, во Франции почти в 9 раз»[622]. Снижение денежной массы означало недостаток денег в обращении и повышало степень зависимости экономики от иностранных капиталов в развитии промышленности, а также займов для исполнения расходной части бюджета. «При общей сумме государственных доходов России в 2006 году 2.03 млрд. рублей государственный долг составил 7.68 млрд. рублей, причём на ¾ это был внешний долг. Дефицит госбюджета в России составлял почти ¼ доходов и покрывался займами. Финансовое положение государства было крайне неустойчивым»[623].

Кроме того, крепкий рубль на фоне инфляции вёл к падению уровня жизни населения. Покупательная способность рубля вследствие продолжающейся инфляции всё время снижалась. Важно также, что крепкий рубль сказывался на российском экспорте, который в основном состоял из сельскохозяйственной продукции. Тем более что российским производителям приходилось конкурировать с более эффективным сельским хозяйством стран-конкурентов. В частности, средний урожай пшеницы до Первой мировой войны в России составлял 55 пудов (8.8 центнеров) с десятины, в Австрии — 89 пудов (14.2 центнера), в Германии — 157 (25.1 центнеров), в Бельгии — 168 (26.8 центнеров)[624]. Положение усугублялось необходимостью конкурировать с производителями зерна из США. «Удержать свои позиции на мировом рынке русский производитель мог, лишь снижая цены»[625].

Хотя крестьянские хозяйства были меньше связаны с экспортными рынками продовольствия, но их экономическое положение в любом случае постоянно ухудшалось. Сказывались малоземелье, тяжесть обязательных платежей государству, круговая порука при выполнении последних, отсутствие возможностей привлекать кредит для улучшения агрокультуры. На фоне сильного рубля и одновременно имевшей место инфляции тяжесть всех крестьянских обязательств становилась более тяжёлой. В случае продолжения политики слабого рубля по крайней мере обязательства по выкупным платежам могли бы несколько обесцениться, что облегчило бы положение крестьян. В худшем положении оказывалась община, которая была ответственна за выполнение всех обязательств. И именно в крестьянской общине главным образом концентрировалось недовольство сложившейся ситуацией, что наглядно проявилось в годы революции 1905–1907 годов.

Первая русская революция 1905–1907 годов, несомненно, стала большим вызовом для Российской империи. А тот факт, что она произошла практически сразу после поражения России в русско-японской войне говорил о том, что общественно-политическая ситуация в империи заметно изменилась после предыдущего подобного потрясения, вызванного поражением в Крымской войне. Если в середине XIX века имперское государство абсолютно доминировало над обществом и могло выбирать модели развития, то в начале XX века оно должно было уже реагировать на возникшие вызовы под большим давлением со стороны общества. Именно с этим было связано появление манифеста Николая II от 17 октября 1905 года, в котором было заявлено о предоставлении обществу основных свобод, появилась законодательная власть и были внесены соответствующие изменения в законы Российской империи, что привело к появлению первой конституции.

Крестьянский вопрос был одним из наиболее острых. И хотя государство отменило для крестьян в 1903 году круговую поруку при оплате налогов, это не предотвратило прорыва всех накопившихся противоречий. Во многих сельских районах потребовалось применение военной силы. Октябрьский манифест 1905 года с его свободами в первую очередь был адресован не крестьянству, а городским слоям. В то же время крестьянские волнения продемонстрировали, что община может выступать не только в роли правительственного агента по сбору налогов. Она в состоянии ещё и катализировать крестьянский протест. В этом случае общинная крестьянская организация становилась для государства проблемой, потому что обеспечивала консолидацию крестьян и координацию их действий. В такой ситуации вполне естественным стало проведение осенью 1906 года реформ, ставших известными по имени её инициатора премьер-министра Петра Столыпина.

Столыпинская реформа была ориентирована на кардинальное изменение ситуации на селе. Поэтому главной целью реформы стала именно крестьянская община и связанные с ней отношения. Реформа предоставила крестьянам право выхода из общины, а также право отчуждения земельной собственности. Таким образом планировалось положить начало социальному расслоению крестьянства с помощью выделения наиболее его активной части. Кроме того, создавались условия для появления рынка земли и тесно связанного с ним сельскохозяйственного кредита. В результате на селе должны были возникнуть конкурентные хозяйства, способные к товарному производству и располагавшие ресурсами для инвестиций в повышение агрокультуры. В политическом плане раскол общины снижал уровень общественной консолидации, вёл к появлению разных интересов внутри деревни, что создавало условия для возникновения здесь внутренних противоречий. Соответственно, крестьянство уже не должно было выступать против государства с общей консолидированной позицией, как это было в 1905–1907 годах. «Аграрная реформа явно имела задачу разрушить организационную структуру массовых беспорядков в деревне — крестьянскую общину с её принципом круговой поруки. Частные собственники не должны были собираться в толпы бунтовщиков и громить помещичьи усадьбы»[626].

Важно также, что столыпинская реформа должна была не только привести к выходу активной части крестьян из общины, но и в конечном итоге и к её разрушению. Это привело бы к появлению большого количества безземельных крестьян, которые могли либо пополнить ряды наёмной рабочей силы на селе, либо отправиться в города. В обоих случаях и на селе, и в городе заметно выросло бы предложение рабочей силы, что привело бы к снижению её стоимости. Данный процесс в той или иной степени имел место на начальном этапе развития капитализма в европейских странах. Капитализация сельского хозяйства выталкивает потерявших землю крестьян в города, где их дешёвый труд обеспечивает рост промышленного производства.

Естественно, что это очень рискованно для государства с точки зрения общей стабильности. Поэтому до тех пор, пока община оставалась основной формой крестьянской организации, государство должно было считаться с возможностью его реакции на реформу. В этой связи переселение на восток казалось для правительства Столыпина удобным вариантом, для того чтобы снизить напряжённость в крестьянской среде, которая неизбежно должна было возникнуть в связи с проводимой аграрной реформой.

Поэтому, собственно, именно с 1906 года начинается значительный рост количества переселенцев из европейской в азиатскую часть Российской империи. Этому способствует активизация деятельности государственного аппарата, в частности, увеличиваются бюджетные расходы на переселение. Так, в 1906 году государство потратило на переселение в азиатскую Россию 4.9 млн. рублей, в 1908-м — 19.1 млн., в 1914-м — 29.3 млн. рублей. Даже после начала первой мировой войны в 1915 году государство всё равно расходовало на переселенческую политику 27.3 млн. рублей в год[627].

Показательно, что после 1905 года переселенческое управление открывает свои представительства в тех регионах, где планировалось размещать переселенцев. Таким представительствам предоставляются полномочия по определению излишков и изъятию земли у местного населения. В результате на местном уровне российской администрации фактически создаются две конкурирующие друг с другом структуры управления по земельному вопросу.

В итоге между ними возникают противоречия, связанные с разным характером стоявших перед ними задач. Чиновники переселенческих управлений настроены более решительно в вопросе изъятия земли у местного населения. Очень показательна история, как «заведующий Сыр-Дарьинским переселенческим районом Понятовский писал в директиве местным переселенческим управлениям: «В интересах государства необходимо оставить в пользовании чистых кочевников только те площади земель, которые для земледелия непригодны»»[628].

Однако местная российская администрация относилась довольно критически к жёсткой политике чиновников переселенческой администрации. Пётр Галузо писал в связи с этим, что «туркестанская администрация с 1906 года начала и практически резко возражать против расхищения казахских и киргизских земель в пользу переселенцев. В 1906 году были образованы переселенческие партии в Семиречье — Семиреченская и в Туркестане — Сыр-Дарьинская. С образованием партий, ставивших своей целью широкую экспроприацию казахских земель в пользу переселенцев, между туркестанской администрацией и переселенческими чиновниками возник конфликт. Военный губернатор Семиреченской области генерал Ионов в 1906 году заявил, что «благополучие одних русских подданных нельзя основывать на насильственном захвате земель у других подданных»»[629]. Конечно, местных чиновников беспокоило вмешательство чинов переселенческого управления в сфере их компетенции.

Но помимо этого они должны были понимать, что простое изъятие земли у местного кочевого населения загоняет ситуацию в тупик. Потому что в результате сокращается занимаемая им территория без какого-либо решения их земельного вопроса. Очевидно, что в таком случае рано или поздно возникнут проблемы с местным населением, решение которых входит в зону ответственности местных российских чиновников. Поэтому чиновники разного уровня периодически предлагали всё-таки решить вопрос землеустройства казахов и киргизов до того момента, пока он не перерос в проблему. «По мнению едва ли не всех чинов администрации, обработанные трудом киргизов земли не подлежали изъятию под переселенческие участки и для образования таковых надо прежде устроить в земельном отношении коренное население, а затем приступить к орошению земельных пространств, ныне впусте лежащих по отсутствию воды. Со своей стороны Переселенческое управление, утверждая без достаточного основания, что в области имеется значительное количество земель вполне пригодных для оседлого хозяйства и ненужных для обеспечения хозяйственного быта местного населения настаивало на сохранении и впредь принятого ею способа образования участков с обеспечением киргизов по нормам и с отводом под участки обработанных киргизских земель»[630].

Здесь стоит отметить ещё и одну интересную тенденцию. После столыпинской реформы у крестьян-переселенцев была возможность выбирать форму организации своих поселений между общиной и самостоятельным хозяйством. Но преобладающей формой организации переселенческих хозяйств тем не менее была община. Константин Пален писал в связи с этим «согласно правилам переселения казённые земли предоставляются переселенцам в общинное или подворное пользование. Теоретически это зависит от переселенцев, но де-факто в основном преобладает общинное землепользование»[631]. Хотя, казалось бы, для переселенцев из России после проведения в 1906 году реформы более логичным было стремиться к образованию индивидуальных хозяйств. Можно предположить, что стремление к общине было связано с тем, что переселенцы поселялись в чуждой им среде, притом на земле, изъятой у местного населения. В такой ситуации жизнь в общине выглядела для них более безопасной.

Однако в 1910 году «правительство выдвинуло «новый курс» в переселенческой политике. Отныне задача состояла в заселении окраин «крепким элементом», в распространении единоличных и хуторских хозяйств (в противовес общинному земледелию) для того, чтобы иметь в виде крепких кулацких хозяйств «оплот русской государственности»»[632]. Несомненно, что появлению данного «нового курса» как раз и способствовала ревизия, проводимая сенатором Паленом с 1908 года. Но это не привело к каким-либо серьёзным результатам. «К 1916 году 12 процентов земли в Казахстане относилась к хуторам и отрубам»[633]. Русская переселенческая деревня всё ещё продолжала жить общиной.

В своём отчёте Пален весьма критически относился к составу переселенцев. В частности, он указывал, что «в Семиреченской области «постепенно образовывалась значительная категория поселенцев — около 40% общего числа — которые явились сюда, забросив полученные ими в Западной Сибири казённые наделы. Помимо привычки к бродяжничеству, их тянула в благодатное Семиречье уверенность, что им удастся получить здесь даровые наделы лучшего качества и устроится при помощи новых казённых ссуд… не обращая никакого внимания на заявления администрации об отсутствии свободных земель, такие новосёлы с течением времени обустраиваются поблизости от старожилых селений, вызывают из место своего выхода знакомых и родственников, захватывают киргизские земли и настойчиво требуют от властей укрепления за ними этих земель»[634]. Это мнение также отражало позицию местной администрации в её конкуренции с переселенческим управлением.

Для последнего переселение было важно само по себе, без учёта других вопросов, включая состав переселенцев. В то время как местные чиновники использовали критику относительно качества переселенцев для частичного ограничения данного процесса, что означало и сокращение возможностей чиновников из переселенческого ведомства. Это нашло отражение в отчёте Палена: «В настоящее время регистрация сибирских выходцев по распоряжению генерал-губернатора прекращена. Такая крайняя и при этом неоснованная на действующем законе мера объяснена желанием местных властей предохранить край от заселения его отбросами сибирского переселения»[635].

Здесь стоит отметить, что позиция Палена отражала точку зрения сторонников модернизации в российской власти, частью которой было развитие на селе капиталистических отношений. Ревизия Палена происходила во время премьерства Столыпина. В своём отчёте он выражал свою позицию по вопросу развития окраин. «Свобода всякого рода промыслов, частная собственность на землю, упрощённые и удешевлённые способы перекрепления недвижимостей, льготный ипотечный кредит, пути сообщения — вот те основные условия, которые не замедлят оживить экономическую жизнь области и привлечь в неё людей предприимчивых и энергичных»[636]. Конечно, эти идеи были ориентированы в первую очередь на русских крестьян-переселенцев. Но теоретически их можно было бы также отнести и к местному населению, если речь бы шла о модернизации его образа жизни.

Понятно, что постепенное оседание казахов на землю могло бы теоретически приблизить их по статусу к русским крестьянам-переселенцам, способствовать их интеграции в новую капиталистическую реальность, которую хотели создать на азиатской окраине прогрессивные российские чиновники вроде графа Палена. Однако российская администрация изымала у местного населения в том числе уже обработанные и орошенные земель. Пален писал в связи с этим, что «земли действительно свободные могут быть обращены для нужд лишь после более или менее значительных затрат на орошение, для чего требуются время, труд и деньги. Между тем, гораздо проще и дешевле образовывать участки на землях, обработанных туземцами»[637].

Фактически изъятие уже обработанных земель препятствовало переходу местного кочевого населения к оседлости, что противоречило заявленной политике российского государства. Так, в 1908 году в Семиреченской области «чинами переселенческой партии предложено было разрушить 5100 очагов оседлости с населением более 30 тыс. человек. Такое смещение было намечено в целях получения около 250 тыс. десятин удобной земли, достаточной для обеспечения приблизительно 6.5 тыс. переселенческих хозяйств по расчёту 40 десятин на хозяйство»[638]. В данном контексте снова встаёт вопрос о приоритетах политики Российской империи в земельном вопросе. Хотя переход кочевого населения на оседлость означал изменение его статуса, что теоретически отвечало интересам российского государства, тем не менее, размещение русских крестьян-переселенцев имело для него несомненный приоритет. Ради этого государство готово было пойти на разрушение уже существующих «очагов оседлости». А это уже был вопрос иерархии отдельных групп населения в приоритетах российской политики.

По сути, в основе проблемы с крестьянским переселением в Казахстан было то обстоятельство, что к моменту начала столыпинской реформы в 1906 году казахи находились в процессе перехода к оседлому образу жизни. Они активно вели строительство постоянных домов на зимовках, а также осуществляли посевы зерновых культур. Этот процесс охватывал все большие слои казахского общества. О том, как именно происходил этот процесс хорошо описано в книге Сидельникова «Борьба за землю в Киргизской степи».

Александр Кауфман в своей работе «Переселение и колонизация», изданной в 1905 году указывал. «Главное — при поисках земель, пригодных для водворения переселенцев приходится считаться с правами и интересами туземного, киргизского населения. Рассуждая чисто-арифметически население это чрезвычайно редко, и изъятие из его пользования даже очень значительной части территорий не могло бы причинить ему заметного ущерба. Но фактически киргизы уже в большей или меньшей степени отошли уже от чисто кочевого быта; их зимовки, сенокосы и нарождающиеся запашки располагаются наиболее густо именно в самых лучших, по качеству угодий и водоснабжению местностях»[639]. Алихан Букейханов писал в 1910 году: «Киргизы осели на землю. Привычное, старое представление о них, как о вечно кочующем народе, является простым анахронизмом и свидетельствует лишь о невежестве нашей бюрократии»[640]. Уже в «в 1901 году казахи держали 13% всех посевных земель. Оседлая сельскохозяйственная жизнь была одобрена как минимум частью общества»[641].

Процесс оседания казахов на землю был распространён неравномерно по территории степи. Например, «в Актюбинском уезде 94.4% хозяйств засевают в среднем 6.16 десятин посевов, в Кустанайском 77% хозяйств (3.6 десятины в среднем), в Усть-Каменогорском 61% хозяйств (2.3 десятины в среднем). В то время, как в Каркаралинском сеют только 11.7% (0.8 десятины). Всего земледелием занимается 63% казахских хозяйств, на каждое приходится 2.25 десятин посевов. Но при этом 73.7% доходов казахские хозяйства извлекали из скотоводства»[642]. Доходы от земледелия в большинстве случаев служили дополнением к доходам от скотоводства. Вместе они составляли основу капитализации экономики казахского общества, повышали степень его товарности.

Но такая активность казахского населения по освоению новых хозяйственных навыков происходила на очень шатких юридических основаниях. Государство могло в любой момент изъять любые земли, включая уже обработанные, для передачи крестьянам-переселенцам. Этого следовало ожидать с учётом вполне очевидных приоритетов государственной политики по земельному вопросу.

Государство не хотело определять юридические права казахского населения на землю, даже в том количестве, которое было необходимо для оседлого образа жизни, потому что стремилось сохранить за собой возможность изъять её в любой необходимый для этого момент. Александр Сидельников писал в связи с этим, что «таким авторитетным «исследователям» и «знатокам» степи, как Ф.А. Щербина и А.А. Кауфман, работавшим по организации совершенно незаконного отобрания киргизских земель под переселенческие участки, весьма удобно и выгодно было отыгрываться на признании «своеобразных условий кочевого быта» в тех случаях, когда они лицом к лицу сталкиваются с нуждами и потребностями самих киргизов, как оседлых земледельцев, иначе им пришлось бы, остановивши казённую колонизацию степи, выгодную с недавних пор «истинно-русским землевладельцам», заняться сложным и трудным делом поземельного устройства самих киргизов»[643].

Собственно, речь шла о бесправном положении казахского населения. Его права нарушались даже исходя из самих российских законов. Константин Пален указывал на противоречие со Степным положением 1891 года. «Из содержания 126 и 130 статей Степного положения со всей очевидностью вытекает, что изменения в землепользовании туземного населения предполагалось допускать не иначе, как при поземельном его устройстве. С этой точки зрения, лишённая на первый взгляд определённости редакция примечания I ст. 120 Степного положения имеет единственно правильное толкование только в том смысле, что при поземельном устройстве кочевников могут оказаться свободные земли, которые и поступают в введение главного управления, как органа, вообще ведающего государственным имуществом»[644]. То есть изначально речь шла о том, что сначала надо решить вопрос об оседании кочевников, о разрешении их земельного вопроса, после чего государство могло распоряжаться оставшимися массивами свободных земель, в том числе в интересах переселенцев из европейской России. В таком случае власти могли рассчитывать решить сразу две проблемы — перевести кочевников в статус оседлого населения и располагать свободными объёмами земли для размещения крестьян-переселенцев.

В декабре 1907 года на заседании комиссии Государственной Думы о переселенческом деле князь Васильчиков выступил с речью. «245 миллионов десятин казённой земли, в значительной своей части удобных и плодородных, находится в пользовании 4 млн. кочующих инородцев — киргизов. Соприкасаясь с местностями, где проявился уже культурный прогресс, эти необъятные степные пространства должны, несомненно, рано или поздно подпасть под влияние этой культуры, с которой кочевой народ, оставаясь таковым, ужиться не может. Предвидя неминуемость постепенного сокращения земельных пространств, предоставляемых кочевникам, правительство сознает, однакож, обязанность государства, елико возможно, ослабить невыгодныя экономические последствия неизбежной эволюции и, приступая к поземельному устройству киргизского населения, обеспечить им возможность, при постепенном переходе от кочевого быта к оседлому, сохранить за собою накопленное поколениями достояние»[645].

Это было не первое подобное заявление официальных лиц и не последнее. Так, 13 мая 1908 года в докладе главного управления землеустройства и земледелия было написано, что «переход в оседлое положение сопровождается для киргизов уравнением с крестьянским сословием в правах, а также в порядке управления, и каждому кочевнику, пожелавшему обрабатывать землю, предоставляется отводить, на одинаковых с крестьянами основаниями, по 15 дес. на душу. Такое поземельное устройство киргиз, как сопутствующее землеотводным работам, естественно возложит на переселенческих чинов, производящих изъятие из землепользования соответствующей общины. Тогда у киргиз не будет уже повода жаловаться на игнорирование их интересов, на невозможность получить хотя бы клочок земли, не подлежащий отобранию»[646]. Но никто так никогда и не предпринял практических шагов для земельного устройства казахского населения. Потому что это означало бы затронуть основы переселенческого движения, которое имело для российского государства несомненный приоритет.

Сложность ситуации для казахов заключалась ещё и в том, что в России было явно преувеличенное представление о потенциале земель в Казахской степи для нужд крестьян-переселенцев. Далеко не все земли в степи подходили для ведения земледельческого хозяйства. Для тех, кто вплотную занимался земельным вопросом это было вполне очевидно. Тот же Александр Кауфман писал, что «в настоящее время не может подлежать уже никакому сомнению, что колонизационная ёмкость киргизских степей не стоит ни в каком отношении с их необъятными пространствами, что многие десятки миллионов десятин навсегда останутся негодными для оседлого земледелия»[647]. Но магия информации о гипотетическом наличии в Казахской степи десятков миллионов десятин свободной земли не могло не оказывать влияния на миллионы крестьян в европейской России, страдающих от недостатка земли. Они направлялись в степи, затем российская администрация для их обустройства изымала наиболее удобные земли у казахского населения.

В итоге получался своего рода заколдованный круг, который всё время раскручивал механизм переселения крестьянского населения в степные районы и последующего изъятия всё новых земель у казахского населения. В своих петициях в органы управления казахи писали, что «при отдаче наших земель казакам нам поместиться негде, разве на воздухе, но… ни сами, ни скот наш не имеет крьшьев, на воздухе нет и травы, так что скоту питаться там нечем, как и в песках Прибалхашских, которые ими (казаками. — Прим. Б.С.) одни оставлены»[648]. Причём не было речи о создании какой-либо альтернативы для казахского населения, например, в форме оседания на землю и предоставления для этого земельных прав хотя бы по нормам, принятым для русских крестьян-переселенцев. Соответственно, в Российской империи, по сути, не было никакой стратегии развития для азиатской окраины, каковой являлась Казахская степь, как не было и концепции модернизации традиционного образа жизни местного населения.

При этом и сам процесс крестьянского переселения далеко не был связан с привнесением новых методов ведения сельского хозяйства. Переселение носило экстенсивный характер, когда на новые земли переносили практики, принятые в европейской России. Здесь у крестьян не было средств для агрокультуры, постоянные переделы общинной земли способствовали её истощению. Сам принцип общинного земледелия в европейской России не способствовал индивидуальным навыкам фермерского типа. Тем более что на азиатской окраине даже после столыпинской реформы среди крестьян-переселенцев всё равно преобладала общинная форма организации.

В то же время лёгкая доступность земли, которая обеспечивалась государственной политикой, часто способствовала закреплению неэффективных практик. Александр Кауфман писал, что ««киргизская степь» с ея лёгкою и дешёвою арендою создаёт слишком благоприятную почву для азартного, спекулятивного хозяйства. На почве лёгкой и — опять таки при удаче — выгодной эксплуатации киргиз и их земли создаётся особый тип переселенца, который вовсе и не думает о прочной оседлости, следовательно не имеет надобности заботится о земле. Когда истощится надел, он будет арендовать киргизскую землю, когда истощаться в округе и киргизские земли — он переселится ещё куда-нибудь»[649].

По его же мнению, «о хищническом характере хозяйства тургайских переселенцев свидетельствовали обширные пространства, заросшие бурьяном и совершенно ушедшие из-под культуры, которые широким кольцом окружают город Кустанай»[650]. Причём, характерно, что «крестьяне, в виде правила, не только не расширили культурной площади в границах отведённых им наделов, но, наоборот, — запустили немало таких площадей, которые раньше обрабатывались туземцами. Так, в посёлке Георгиевском заброшена и превратилась в почти бесплодный каменистый выгон довольно значительная часть прежних киргизских пашен»[651]. По мнению Джорджа Демко «чрезмерная доступность земли не стимулировала интенсивных методов её обработки, если не делала её вообще невозможной»[652].

В целом сложность ситуации и для Российской империи и для казахского населения заключалась в том, что процесс переселения до революции 1917 года так и не смог способствовать решению земельного вопроса в европейской России. «В азиатскую Россию с 1893 по 1917 год переселилось более 5 млн. человек. Но поскольку переселилось меньше, чем был прирост крестьянского населения в эти годы, то можно говорить лишь о том, что миграция замедлила рост малоземелья, но не уменьшила его, т.к. размеры душевых владений продолжали сокращаться»[653]. Это означало, что процесс переселения должен был продолжаться, если бы не произошло революции в России. Причём, скорее всего, это происходило бы во всё возрастающих объёмах со всеми вытекающими негативными последствиями для казахского населения Степного края, а также казахского и киргизского населения Семиреченской области Туркестанского края.

С учётом военно-политического могущества Российской империи практически не было альтернативы негативному сценарию развития событий. По этому поводу очень образно выразился Тимофей Седельников: «Как бы там ни было, не может подлежать сомнению, что правительство сначала де-факто, а потом и де-юре являлось полным хозяином киргизских земель, предоставленных пожизненному пользованию кочевников по обычаю, а потому и спорить против этого теперь и поздно, и бесполезно»[654]. Собственно, Российская империя в начале XX века решала свои проблемы, а земельный вопрос был для неё среди наиболее важных. Естественно, что проблемы населения окраин в данном контексте имели гораздо меньшее значение.

Сложность здесь заключалась в том, что освоение окраин проходило в России параллельно с попытками модернизации своего собственного общества. Причём продвижение на окраины должно было способствовать Российской империи провести модернизацию, а не наоборот. В этой связи модернизация окраин, включая Казахскую степь, вообще не стояла на повестке дня. Для этого у властей Российской империи не было ни какой-либо понятной стратегии, ни особого желания предпринимать какие-либо усилия. Дело здесь не только в том, что традиционный образ жизни кочевников казахов и киргизов в этом случае был обречён. Вопрос был в том, что они не могли рассчитывать также и на его трансформацию и модернизацию. Следовательно, они становились лишним элементом всей устаревшей конструкции общественно-политического устройства Российской империи.

В изданной в 2017 году истории России так характеризовали политику Столыпина. «Опасаясь расшатывания единства Российского государства, Столыпин избрал ошибочный курс в национальной политике. Он главным образом пытался подавлять национальные движения административным способом, запрещать к употреблению национальные языки и расселять русское население на инородческих окраинах, предоставляя русским меньшинствам особые привилегии в сравнении с живущими бок о бок с ними народами. Эти меры нигде не притушили национализм, но напротив ещё сильнее разожгли его и придали ему антирусский характер»[655]. Но подобная оценка выглядит более естественной с современных позиций. В то время как для условий начала XX века и доминирующего в то время общественного мнения, сформулированные Столыпиным приоритеты были вполне логичны с точки зрения решения внутренних проблем русского крестьянства, а значит, и всего российского общества. Показательно, что в той же указанной выше истории России 2017 года относительно крестьян-переселенцев было написано: «Большинство переселенцев освоилось на новом месте и стали жить лучше, чем прежде. Заселяя пустующие и малонаселённые земли, они прочно закрепляли их за Россией»[656].

В целом даже попытки политической модернизации в Российской империи, которые стали частью политики частичной либерализации в ходе революции 1905 года, не способствовали появлению каких-либо шансов на изменение ситуации, в частности, для казахского населения. Напротив, изменения в России только ухудшали положение дел на окраинах. Если столыпинская реформа стала причиной резкого увеличения масштабов миграции и изъятия земель у кочевников-казахов, то частичная политическая либерализация привела к активизации в России дискуссий по национальному и земельному вопросу и итоговому ухудшению положения казахского населения в составе Российской империи.

Первоначально, при обсуждении процедурных моментов проведения выборов в первую Государственную думу часть категорий российского населения, включая кочевников казахов, хотели вообще исключить из списков избирателей. Так, планировалось лишить избирательных прав «кочевых и бродячих инородцев», евреев и жителей Финляндии, имевших свой сейм[657]. Затем предоставили права всем, кроме «бродячих инородцев» Сибири. Другой вопрос заключался в нормах представительства для отдельных групп населения, в отношении кочевников казахов обсуждался вопрос организации совместного для казахского и русского населения голосования или предоставления национальных квот.

Это было частью общей проблемы представительства национальных групп в российском парламенте. Так, в октябре 1905 года, до появления указа Николая II, была подготовлена записка «К преобразованию Государственного совета». В ней было написано, что «в Думе может слагаться по вопросам, касающимся инородческих интересов, сильное и неудобное для правительства большинство»[658].

В том числе, для того чтобы снизить национальное представительство в первой Государственной думе, в Казахской степи было введено квотирование для казахского и русского населения. Причём русское население получало больше мест, чем казахское. «Вариант полного лишения населения Средней Азии представительства по причине его «неготовности» к законодательной работе, был признан «в политическом отношении небезопасным», совместные выборы, по мнению большинства членов Совещания, привели бы к фактически полному устранению русского элемента в крае от избрания в Государственную думу», поскольку ни один «инородец», избранный от Туркестана, не будет содействовать там проведению русской государственной (колониальной) политики. Решено было «для охраны русских интересов в Средней Азии и тесного единения края с империей» предоставить из общего числа 13 мест 6 городскому оседлому русскому населению (5% населения), одно место семиреченским казакам (0.6% населения) и 6 инородцам, составлявшим 94.4% населения этих областей»[659].

В ходе выборов в первую Государственную Думу попали несколько депутатов-казахов, самым известным из которых был Алихан Букейханов. Хотя сама Дума провела одну сессию, проработала всего 72 дня в 1906 году, тем не менее это было первой попыткой для представителей казахского общества попытаться вынести земельный вопрос в Казахской степи на общее обсуждение. Вторая Государственная дума также провела одну сессию, проработала 102 дня, и была распущена 3 июня 1907 года. Впоследствии это назвали третьеиюньским переворотом.

Между прочим, «в императорском манифесте 1907 года причина конфликта между ветвями власти связывалась с тем, что Дума не была «русской по духу» и «иные народности» оказались «вершителями вопросов чисто русских», «переча исторической власти русского царя»»[660]. Польша по новому законодательству имела 12 депутатских мест вместо 36, двое депутатов избирались от русского населения, Кавказ получил 10 мест вместо 29[661]. Земельный вопрос на окраинах также был среди таких тонких моментов, напрямую задевавших имперские интересы. Его широкое обсуждение в рамках процесса либерализации в двух первых думах, ставило под вопрос, в том числе и реализацию Столыпинской аграрной реформы. Характерно, что русское население получало завышенные квоты на национальных окраинах. В то же время в русских губерниях сохранялся сословный принцип. 1 голос дворянина был равен 7 голосам горожан, 30 голосам крестьян и 60 голосам рабочих[662].

После разгона второй Государственной Думы население окраин было вообще лишено избирательных прав, это касалось в том числе и жителей Средней Азии и Казахстана. Причём характерно, что одновременно с местным населением избирательных прав было лишено и русское население окраин — крестьяне-переселенцы и казаки Сибирского казачьего войска. Таким образом, власти приняли соломоново решение- вообще лишить населения окраин представительства в законодательном органе власти, с тем чтобы не вычислять процентного соотношения представителей разных национальностей. Фактически это было признание государства, что такие окраины, как Казахская степь и Средняя Азия, не могут являться частью общегосударственного пространства. По сути, они оставались для Российской империи управляемыми извне внешними территориями.

Таким образом, в период с 1907 по 1917 годы казахское население не было представлено в законодательном органе власти Российской империи. Соответственно, у него не было возможности влиять на ситуацию вокруг изъятия земель. Причём в связи с важностью для земельной политики России в последующих Государственных думах этот вопрос поднимался довольно часто. В основном это делали депутаты правого толка. Так во время заседания четвёртой Государственной Думы «херсонский помещик С. Келеповский подсчитал, что каждая семья киргизов якобы имеет во владении около 500 десятин земли и заявил на заседании Думы: «Мы вовсе не покривим душою и не нарушим законов, если скажем этим киргизам: настало время уступить эту землю, которою вы временно пользовались русскому народу»»[663]. Депутат Марков 2-й в том же созыве говорил, что «нужно исключить из числа лиц, имеющих право заселять эти орошенные земли представителей местных национальностей — киргиз и сартов»[664].

В данной ситуации имел значение самый важный вопрос — можно ли было ожидать, что дальнейшая либерализация в Российской империи может привести в том числе к более равномерному представлению в законодательном органе не только казахов, но и других народов империи. Большая степень либерализации могла бы также в теории усилить значение партий левого и либерального толка, которые могли бы способствовать смягчению имперской политики в отношении окраин. Теоретически это означало бы не только решение вопроса о земле, но и внесение изменений в государственную политику, в том числе в отношении модернизации жизни населения империи в целом.

Но здесь стоит отметить, что либерализация ведёт к обострению противоречий внутри общества и естественному ослаблению центральной власти. В таком сложносоставном государстве, как Российская империя до 1917 года, любое ослабление центральной вертикали имперской власти означало усиление стремления отдельных национальностей к самостоятельности вплоть до государственной. А это означало распад империи, потерю ею территорий. Поэтому власти империи не могли пойти на широкую либерализацию. Они пытались использовать её в крайне ограниченных пределах с целью формальной легализации своего правления, стремясь при этом опереться на русскую национальную идентичность. Отсюда идеи расширения на востоке территорий с преобладанием русского крестьянского населения. Это было не только решение земельного вопроса, но и укрепление государства, закрепления за ним новых территорий.

Поэтому борьба за сохранение империи подразумевала в первую очередь сохранение центральной имперской вертикали власти, которая стремилась обеспечить свою легитимность уже не за счёт сословной политики, когда её опорой были дворянство и крестьянская община. Имперские власти после первой русской революции в том числе искали легитимность в национальной идентичности. Ограниченная либерализация должна была способствовать активизации последней, противопоставив её либеральным и социалистическим идеям.

Но важно, что либерализация в Российской империи проводилась сверху. Её ключевым отличием от западноевропейского общества было отсутствие самоуправления на местном уровне. Даже земское самоуправление в его крайне ограниченном формате применялось в империи только в трети всех губерний, всего в 34 губерниях из 100. При этом земства формировались по сословному принципу, поэтому их не было, к примеру, в Сибири, где вообще не было дворян. И главная функция земств заключалась в обеспечении не общественного самоуправления, а управления городским сообществом в рамках вертикали власти. Государство таким образом снимало с себя ответственность за содержание низового административного аппарата управления.

Конечно, даже ограниченная либерализация после 1905 года привела к росту самосознания среди национальных меньшинств Российской империи. Казахи не были исключением. В Казахской степи появились первые печатные издания, в частности, газета «Қазақ» и журнал «Айқап». Здесь стали проговариваться основные вопросы, которые беспокоили казахское население, появились первые публицисты. После 1905 года заметно увеличилось количество казахской молодёжи, получавшей образование в российских вузах. И это, несомненно, было одним из результатов влияния, которое оказали процессы либерализации в России. Но влияние это было косвенным. Оно не носило системного характера, не было следствием политики государства.

Европейское образование охватывало только незначительную часть казахской молодёжи. К примеру, считается, что к 1917 году высшее европейское образование получили около 120 казахов, среднее образование — порядка 700[665]. Для 4 млн. человек населения только Степного края, без казахов Семиреченской, Сыр-Дарьинской областей, Мангышлака Закаспийской области и бывшего Букеевского ханства, это было очень мало. Они получили образование не благодаря целенаправленной политике российских властей, а скорее вопреки ей. Молодые казахи получали высшее образование в Москве и Санкт-Петербурге, Казани, Тарту. Это в значительной степени было результатом индивидуальных усилий, а не признаком системной политики.

В этой связи очень показательна оценка современного российского историка Андрея Грозина. Он указывает, что «интеллигентов, подлинной элиты в Казахстане было катастрофически мало. По подсчётам казахстанских историков А. Сембаева и А. Елагина, в 1914–1915 годах насчитывалось двадцать казахов, имевших высшее образование. Казахская элита начала века — это буквально несколько десятков выпускников высших учебных заведений и несколько сотен средних»[666]. Грозин приводит здесь оценку из работы историков советского периода, книга Сембаева и Елагина вышла в 1966 году. Для этого времени было естественным занижать количество людей с высшим образованием в связи с тем, что большая часть из них во время гражданской войны выступали против Советской власти.

Однако можно согласиться с Грозиным, что и 20 человек, и даже 120 человек с высшим образованием это всё равно очень мало. Но если посмотреть на данную проблему с точки зрения политики модернизации, то очевидно, что в период нахождения казахских территорий в составе Российской империи до 1917 года, такая политика могла проводиться только российскими имперскими властями. Незначительное количество людей с европейским высшим образованием среди казахов к 1917 году говорит о том, что российские власти в целом не проводили политики модернизации, в том числе это имело отношение и к системе образования. Особенно заметно это было на фоне процессов модернизации в Британской Индии.

Вообще, если говорить о модернизации по европейскому образцу, то в казахских областях в составе Российской империи, во-первых, не было единой системы начального образования. Начальное образование было представлено мусульманскими школами мектебами при медресе, немногими русско-казахскими школами и отдельными новометодными школами, которые в Российской империи создавали джадиды. «В 1914 году в пределах пяти степных областей было всего 2011 школ всех типов, в них училось 105.200 школьников. 4300 из них учились в средней школе. Среди всех школьников казахов было 7.5%, которые учились или в аульных, или в начальных русских школах»[667]. Очень немногие в дальнейшем получали среднее образование и совсем единицы высшее. Большее число казахской молодёжи получало образование в мусульманских учреждениях, как традиционных, так и новометодных. Для примера «в Сыр-Дарьинской области в 1908 году из 132.6 тыс. детей местных национальностей в мусульманских школах обучалось 32.1 тыс. ученика, или 24%»[668]. Конечно, часть из них относилась к местному оседлому населению — в основном узбекам. Но и среди местных казахов было больше тех, кто предпочитал мусульманские школы.

По мнению Ричарда Пирса, «местные жители имели равные права доступа в русские школы, сеть начальных школ была создана и в Туркестане, и в степных районах, чтобы дать им возможность воспользоваться этим правом. Но успех этих усилий был незначительным. Образование нескольких сотен переводчиков, младших чиновников и торговцев не было похоже на революцию, которую замыслил Ильминский с целью трансформировать казахов»[669]. Направление детей в русские школы скорее было частью жизненной стратегии отдельных семей с целью занять место в местной администрации. Но это не могло стать массовым явлением, потому что предполагало риск потери идентичности в преимущественно русском окружении. Поэтому большая часть местного населения, включая казахское, предпочитала традиционные мектебы.

В то время как в Британской Индии каждый «индийский муниципальный совет обязан, насколько, конечно, позволяют средства, создать необходимые условия для обучения всех детей школьного возраста, проживающих в пределах муниципалитета. Это может делаться путём 1) ассигнований на содержание муниципальных школ целиком, 2) выдачи пособий частным школам, 3) участия в расходах на правительственные школы»[670]. Во-вторых, не было системы высшего образования. Первый университет был создан в регионе только при Советской власти. В то время как даже в пуштунских районах Северо-Западной Пограничной провинции с 1913 года действовал Пешаварский университет.

И, наконец, в-третьих, в казахских областях не было системы организации современного для начала XX века общества со всеми сопутствующими институтами, которая со второй половины XIX века уже существовала в Британской Индии. Для примера, Халел Досмухамедов, который окончил в 1908 году Санкт-Петербургскую военно-медицинскую академию, получил назначение в Уральский казачий полк. В то время как выпускники Бомбейского, Мадрасского, Калькуттского и Пешаварского университетов в Британской Индии шли на службу в местную администрацию, учреждения образования, судебные органы, военные и полицейские формирования, муниципальные органы самоуправления.

Но одна из причин фактического отсутствия политики модернизации на азиатских окраинах во времена Российской империи являлось то, что она сама находилась в сложном процессе общественно-политической трансформации. В России не существовало собственных основ европейского самоуправления, поэтому она не могла транслировать этот опыт своим азиатским окраинам, как это делали британцы в Британской Индии. Даже земское самоуправление ограничивалось только отдельными губерниями европейской России, его нельзя было использовать на многих зависимых территориях из-за возможных проблем с лояльностью. В то же время, недостаток бюджетных доходов ограничивал российские власти в вопросе использования централизованной бюрократической системы управления. В государстве не было достаточно чиновников для управления и финансов для организации той же системы всеобщего образования среди собственного населения.

Так, генерал Алексей Куропаткин сравнивал количество учебных заведений в пользующейся автономией Финляндии с примерно равной ей по численности населения и территорией Пермской губернией. В Финляндии были 1 университет, 1 политехникум, 51 гимназия, 23 реальных училища, 8 учительских семинарий, 7 морских училищ, 9 коммерческих училищ, 10 технических училищ, 24 земледельческих. В то время как в Пермской губернии было две гимназии, два реальных училища и одна семинария[671]. Автономия в Финляндии была главной причиной значительных инвестиций в систему общественного образования.

С учётом того что финны пользовались автономией с момента присоединения к России в начале XIX века при Александре I, очевидно, что это было прямое наследие европейской системы самоуправления. В рамках своей автономии финны могли финансировать систему образования. Поэтому в Финляндии согласно переписи 1897 года было 98% грамотного населения. В то время как среди поляков 41.8%, среди русских 29.3%, а среди казахов только 4% грамотных[672].

Но пример финской автономии не был показательным для Российской империи. Скорее это было исключение из правил. Как и Польша до восстания 1863 года, Финляндия была своего рода образцом европейской организации в России, чем-то вроде демонстрационной витрины, обращённой к странам Европы. В остальной Российской империи система управления была бюрократической, даже в тех 34 губерниях, где присутствовало земство. Но такая система всё время испытывала недостаток средств, при размерах Российской империи и потребностях в содержании большой армии, собираемых доходов было недостаточно, к примеру, для всеобщего образования для населения.

Поэтому российские власти не могли распространить тот опыт европейского самоуправления, который был в Финляндии, на свои зависимые территории в Азии. В то время как британцы были вполне в состоянии создать в своих азиатских колониях институциональную базу для современного общества. Собственно, это и была модернизация традиционного образа жизни. В то время как в Российской империи модернизация имела косвенный характер, в основном за счёт частичного включения в среду, но без какого-либо системного подхода.

Отсюда несколько сотен представителей Казахстана и Средней Азии, получивших высшее образование в российских вузах. Отсюда типографии, газеты, журналы, отдельные русско-казахские школы, все те новые для Азии элементы организации. К примеру, «в Туркестане у мусульман в 1880 году было 7–8 книг, одна типография, 12 человек с высшим образованием, в том числе 1, кто учился в Западной Европе. В 1910 году они имели свыше 1000 печатных книг, 14 типографий, 16 периодических изданий, 200 человек, получивших высшее образование в России, и 20 в Западной Европе»[673]. С учётом того, что в Туркестан входили и Семиреченская и Сыр-Дарьинская области, это отчасти имело отношение и к казахскому населению. Но все эти элементы не вели к институциональным изменениям, они не способствовали формированию самоподдерживающейся среды, такой, какая была в Британской Индии.

В результате к Первой мировой войне казахское общество не имело представительства в законодательном органе Российской империи. В степи использовалось прямое военное управление. Местное самоуправление на уровне волостей не имело реальных полномочий. Его главная функция была связана с выполнением обязательств перед государством. В этом смысле оно являлось аналогом русской крестьянской общины. Модернизация традиционного образа жизни практически не проводилась, её влияние имело косвенный характер и было связано в основном с частичным включением казахского общества в среду Российской империи. Количество людей с европейским образованием было незначительно, институциональных изменений не проводилось. Но самой главной проблемой была нарастающая тенденция к изъятию земли и нежелание российской администрации провести урегулирование земельных прав казахов до прибытия основного потока переселенцев.

В результате занимаемое казахами пространство в Казахской степи постепенно сокращалось, ситуация становилась все более сложной. Соответственно, что никакого очевидного выхода из сложившейся ситуации не было. Перед Российской империей самой стояла проблема модернизации, у неё не было готовых решений, что делать с собственной весьма архаичной моделью государственного и общественного устройства. В этой ситуации модернизация ещё и азиатских окраин не стояла на повестке дня. Интерес к Азии был связан главным образом с землёй. То есть российская Азия и её земельные ресурсы рассматривались в первую очередь, как способ решения социально-экономических проблем внутренней России. В начале XX века это имело абсолютный приоритет для властей Российской империи.