Российская империя уже в 1865 году, до захвата Ташкента, фактически вышла на внешние границы казахских степей. Соответственно, это поставило вопрос о необходимости внесения изменений в систему управления казахами. Первоначально основные изменения были связаны с переносом пограничной линии на новую границу. В частности, в 1865 году в Петербурге ещё планировали перенести оренбургско-сибирскую таможенную черту именно в Южный Казахстан.

Больше 130 лет с момента подписания договора хана Абулхаира с императрицей Анной о подданстве казахов Российской империи таможня находилась на линии российских крепостей. Соответственно, и торговля с казахами фиксировалась по разряду внешней торговли Российской империи со странами Азии. Причём казахские степи в азиатской внешней торговле России занимали довольно значительное место наряду со Средней Азией, Турцией, Ираном и Китаем.

Перенос таможенной границы был важным моментом в закреплении казахских территорий за Россией. Аналогичная ситуация была с пограничной линией. В 1850-х годах её нахождение в районе городов Оренбурга, Омска, Петропавловска, уже не имело никакого смысла, точно так же как с российской точки зрения не было оправданным и нахождение казахов в ведомстве министерства иностранных дел. Поэтому, в частности, «в 1859 году управление оренбургской степью передано в министерство внутренних дел, пограничная комиссия переименована в областное правление, киргизы же сырдарьинской линии остались по прежнему в ведении министерства иностранных дел»[502]. Последнее было вполне логично в связи с тем, что в тот момент завоевание Средней Азией ещё только планировалось. Соответственно, казахи Сыр-Дарьи с учётом их нахождения на границе с Хивой и Кокандом оставались фактором внешней политики.

После завоевания Средней Азии в этом больше не было необходимости. Перед Россией встал вопрос организации управления вновь приобретёнными территориями. Ещё в 1865 году был создана Туркестанская область с подчинением Оренбургу. Это было временное решение, связанное с нахождением области на линии противостояния со среднеазиатскими ханствами. В связи с этим центральным органом управления было назначено военное министерство. «Тенденция к милитаризации управления в Центральной Азии, естественным образом сложившаяся в период завоевания, сохранялась, а глава Туркестана, в отличие от «внутренних» губерний империи, сосредоточил в своих руках военное и гражданское управление»[503]. В июле 1867 года было объявлено об образовании Туркестанского генерал-губернаторства. В него вошли две области — Сыр-Дарьинская и Семиреченская, последнюю образовали из части Семипалатинской области, расположенной к югу от Тарбагатайских гор. При этом сохранилась специфика объединения в Туркестане военных и гражданских функций, на этот раз в руках российского генерал-губернатора.

На первом этапе своего существования новое Туркестанское генерал-губернаторство включало в себя земли, в основном населённые кочевниками казахами. По мере осуществления масштабных завоеваний в Средней Азии в его состав постепенно входили новые территории с местным оседлым и кочевым населением. В связи с этим для российской администрации возникла новая ситуация. Если южными казахами можно было управлять по тем моделям, которые уже были апробированы в остальной части Казахской степи, то в оседлых среднеазиатских оазисах необходимо было искать новые методы управления.

Вопрос здесь заключался в том, что в оседлых оазисах Средней Азии существовала давняя историческая государственная традиция. При этом её важной составляющей был ислам. Если в казахских степях присутствие ислама было менее значительным, то в государствах Средней Азии он был важной составной частью не только духовной жизни, но и системы управления. Ислам способствовал легализации политической власти в среднеазиатских обществах, как и в других традиционных мусульманских государствах. Естественно, что при создании новой системы управления России необходимо было определиться со своей политикой по отношению к исламу и его духовным представителям.

До петровских реформ Россия интегрировала элиту присоединённых к ней мусульманских территорий, вплоть до того, что сохраняла за ними право осуществлять управление на основе исламских законов. В XVIII веке отношение к исламу и религиозным деятелям со стороны российского государства также было весьма позитивным. Главное здесь заключалось в том, что они легализовали власть России над мусульманскими народами. Точно так же, как это происходило в любых других сообществах, которые оказались под властью внешней силы. Это имело отношение к христианам в Арабском халифате и Османской империи, мусульманам в христианских Испании и Сицилии. При Екатерине II даже стремились распространить более регулярную версию ислама среди казахов. Логика в то время заключалась в том, чтобы ислам помог сделать из свободолюбивых кочевников послушных подданных империи.

Но во второй половине XIX века ситуация изменилась. И дело не только в стремлении соответствовать общеевропейским подходам. По мнению, выраженному в современной российской работе «Новая имперская история северной Евразии», «новый российский империализм эпохи Великих реформ для воспроизведения «европейского» ориенталистского отношения к «Востоку» (подчёркивающего непреодолимое цивилизационное превосходство метрополии) вынужден был принять прямо противоположную политику. Для этого пришлось «забыть» о столетнем опыте взаимодействия с мусульманским духовенством, полутысячелетнюю традицию интеграции мусульманских элит, и вопреки практической целесообразности вступить в конфронтацию с давними соседями — всё для того, чтобы лучше вжиться в образ заморских завоевателей, непременного атрибута новой европейской современности»[504].

Скорее можно говорить о том, что Россия, на пике своих военно-политических успехов во второй половине XIX века на Кавказе и в Средней Азии, не считала необходимым искать поддержки у исламского «духовенства» (улемов) для легализации своей власти над мусульманскими территориями. Соответственно, она не считала их полезными в обеспечении процесса управления. Но в таком случае мусульманские улемы становились конкурентами царской власти. Здесь стоит отметить, что сравнительная лёгкость завоевания Средней Азии во многом была связана с тем, что воевать приходилось с военным сословием, которое к тому же было в значительной степени ослаблено междоусобными войнами. Улемы в целом были нейтральными.

Для улемов Российская империя была ещё одним претендентом на власть над податным сословием мусульманского общества. Тот факт, что она была христианской империей, наверняка не был слишком желателен для улемов, но он не был и чем-то особенным. Заметим, что российские войска заняли крупные города Средней Азии без какого-то особого сопротивления со стороны местного оседлого населения. Более того, известно, что в Чимкенте и Ташкенте происходила борьба между сторонниками достижения договорённостей с Россией (сартская партия) и её противниками (кипчакская партия). Торговая элита оседлого населения в этих городах, а значит, и тесно с ней связанные улемы, в определённой степени, возможно, даже были не против смены политической власти кочевников ферганских кипчаков на российскую власть.

В целом новое Туркестанское генерал-губернаторство заняло особое место в составе Российской империи. Здесь было введено военное управление, что диктовалось её пограничным положением, но также и составом населения. Это была не первая населённая мусульманами территория, оказавшаяся в составе России. Но она была первой территорией, которая не только обладала давними традициями оседлой государственности, но была завоёвана во второй половине XIX века. В это время Россия стремилась оказаться в ряду прочих европейских держав. Поэтому прежние методы управления и интеграции завоёванных территорий, к примеру, времён Казани XVI века или Крымского ханства XVIII века, здесь уже не подходили. В Средней Азии Россия установила внешнее управление при одновременном сохранении местных традиций. В результате территория Средней Азии фактически стала первой бесспорной российской колонией.

Очевидно, что это имело отношение и к населённым преимущественно казахами Сыр-Дарьинской и Семиреченской областям Туркестанского генерал-губернаторства. Хотя в данном случае может возникнуть дискуссия о том, насколько можно говорить о колониальном характере управления казахскими территориями? Это очень интересный момент. Если казахские земли до середины XIX века считались внешней для Российской империи территорией, за исключением Букеевского ханства. По крайней мере, пограничная и таможенная черта находились на условной линии Оренбург — Омск — Семипалатинск. Тогда присоединение всей Казахской степи к России означало несомненное изменение статуса всех казахских территорий, не только тех, которые вошли в состав Туркестанской области.

Анатолий Ремнев писал, что «степной край постепенно превращался в своего рода «внутреннюю окраину», а казахи уже не числятся среди «уважаемых врагов» империи. Всё это неизбежно должно было внести коррективы в имперский сценарий власти, в котором казахи превращались из актёров в статистов. Степная угроза, казалось, стала достоянием истории, о которой лишь вскользь вспоминали в новых имперских и национальных интерпретациях и презентациях»[505]. Он приводит также точку зрения участника событий с российской стороны. «И.Ф. Бабков, свидетель и участник разработки административно-пограничных комбинаций того времени, справедливо заметил: «С учреждением Туркестанского генерал-губернаторства вся Киргизская степь, как Оренбургского, так и Сибирского ведомства, сделалась внутреннюю областью империи» (Бабков И.Ф. Воспоминания о моей службе в Западной Сибири. 1859–1875. Спб. 1912.). Казахи были взяты, по его словам, в кольцо, выход из которого теперь труден, что делало излишним компромиссы в отношениях с казахской элитой»[506]. Переход в статус внутренней территории империи сделал из казахов статистов, по образному выражению Ремнева, но не изменил ситуацию в целом.

Потому что казахи потеряли ценность для империи в политическом смысле и стали очередным её субъектом, как и Средняя Азия. Но в то же время, подобно среднеазиатским территориям, казахи сохранили свою специфику, которая предопределила их отличие от остального российского общества. Если для оазисов Средней Азии спецификой были традиция организации оседлого мусульманского общества с давними государственными традициями и соседством с внешним исламским миром, то для казахов это был кочевой образ жизни.

На это можно в принципе возразить, что в России на середину XIX века проживало много других кочевников. Но все они были с одной стороны, сравнительно малочисленны, с другой — проживали среди русского населения. В то время как казахи занимали огромную территорию, были соседями со Средней Азией и при этом имели государственную традицию. Кроме того, казахи сохраняли в своей общественной системе чингизидскую элиту, пусть даже в заметно ослабленном варианте, которая была напрямую с ней связана.

В обоих случаях — и в ситуации со Средней Азией и с Казахской степью, — российская администрация предпочла сохранить внешнее, преимущественно военное управление, что означало всё же изоляцию этих двух территорий от основной России. Кочевой образ жизни в одном случае и традиции оседлой мусульманской государственности в другом были другими факторами, работавшими на поддержание такой изоляции. Кроме того, в составе империи казахи в итоге оказались в составе нескольких структурных образований. Это были бывшее Букеевское ханство в составе Астраханской губернии, Туркестанское генерал-губернаторство и образованный в 1868 году Степной край. Очевидно, что это было связано с явным нежеланием создавать одно большое территориальное образование с преобладающим казахским кочевым населением. Для России во второй половине XIX века это было бы неприемлемо, потому что фактически привело бы к созданию отдельной территории по этническому признаку. Напомним, что после восстания 1863 года Польша в составе России стала называться привисленскими губерниями. Собственно, и казахи в итоге оказались в составе трёх административных образований. Хотя, в случае с казахами может быть и другая причина. «Соединение всей Сибирской степи в одну область по громадности пространства поставит администрацию ея в невозможность действовать с успехом»[507].

В 1865–1867 годах над вопросом об организации управления в казахских степях работала Степная комиссия под руководством Ф. Гирса. По итогам работы этой комиссии, собственно, и было подготовлено Временное положение об управлении в Уральской, Тургайской, Акмолинской и Семипалатинской областях. В связи с этим весьма интересна объяснительная записка по поводу оценки ситуации в степи, подготовленная комиссией Гирса. В записке довольно критически оценивали ситуацию. Особенно серьёзной критике подверглась судебная практика. В частности, речь шла о излишнем бюрократизме, который появился у подчинённых сибирскому губернатору казахов согласно требованиям Устава 1822 года. «Бюрократизм, сложность обрядов производства дел, теория улик на основании XV тома Свода законов уголовных, явно находящаяся в противоречии с бытом народа и местностью, сделали прежний суд наш, как гражданский, так и уголовный, орудием упадка нравственного нашего упадка. Киргизы вполне убеждены, что суд этот ведёт скорее к сокрытию, нежели к наказанию виновных»[508].

Напомним, что Сперанский хотел распространить российскую бюрократическую систему во всех её подробностях на Казахскую степь. Но в степных условиях было заведомо невозможно организовать бюрократические процедуры с соответствующим документооборотом. Поэтому комиссия рекомендовала восстановить народный казахский суд, подчинить общему суду всех обитателей степи, за исключением казахов и одновременно предоставить им возможность обращаться в русский суд[509]. Данное предложение было очень интересным. Потому что продолжение линии Сперанского на бюрократизацию суда в Казахской степи согласно общим имперским требованиям означало, что российские власти в первую очередь должны были создать казахскую бюрократию. Причём не только в суде, но и в целом в системе управления.

То есть им пришлось бы обучить достаточное количество казахов для службы в качестве бюрократов и создать самоподдерживающую систему их подготовки. Во-первых, это потребовало бы от России серьёзных затрат на обучение и подготовку. Во-вторых, перед российской администрацией встал бы вопрос о том месте, которое такая казахская бюрократия занимала бы в общей имперской системе.

К примеру, в случае с британскими колониями такой проблемы не возникало. Та же Индия была для Англии далёкой колонией и создание индийской бюрократии было связано с прагматическими задачами организации управления местным населением. Соответственно, англичане создавали всю систему подготовки кадров для местного населения — от школ до университетов, выпускники которых направлялись для прохождения службы в индийскую администрацию, созданную по образцу английской. Это касалось и судебной системы. Расходы на всю образовательную подготовку осуществлялись из бюджета Британской Индии.

Однако комиссия Гирса признала, что после Устава Сперанского не было сделано, собственно, ничего для подготовки кадров и для создания администрации по российскому образцу. Согласно тому же Уставу по мере организации приказов предусматривалось открытие при них школ, на которые выделялось 500 руб. Но в итоге к 1867 году ни одна школа в приказах открыта не была, за исключением одной центральной казахской школы в Омске, где могли учиться только 20 учеников[510]. Затем за двадцать лет, с 1846 по 1865 годы, в Омской военной гимназии прошло обучение только 13 учеников — казахов[511]. Среди них был Чокан Валиханов. Понятно, что это была капля в море и никакой самоподдерживающей системы на этой основе создать было нельзя.

В то же время комиссия Гирса отметила, что в Казахской степи было довольно значительное количество мусульманских школ. Например, в Каркаралинском округе было 23 такие школы с общим числом в 412 учеников. В городе Семипалатинске 8 школ, где училось 420 мальчиков и 280 девочек. «Не надо долго ездить по степи, чтобы убедиться не только в сознании киргизами необходимости учения, но даже в существовании у них уже довольно обширного, по своей распространённости народного татарского обучения»[512]. Очевидно, что отсутствие европейских школ в той части Казахской степи, которая в период с 1822 по 1867 годы находилась под российским управлением, означало, что нельзя говорить ни о какой системе подготовки для появления казахской администрации по российскому образцу.

Соответственно, комиссия Гирса предложила вполне логичное с её точки зрения и наименее затратное решение — вернуть народный казахский суд, а русский суд оставить для русского же населения и тех преступлений, которые затрагивают интересы империи. Цена вопроса имела для российских властей большое значение. Поэтому для них главное преимущество местного самоуправления и судопроизводства заключалось в их полной самоокупаемости.

Казбек Жиренчин уже после реализации предложений комиссии Гирса писал, что «царское правительство получило неоплачиваемую из центра низовую администрацию, беспрекословно выполняющую все указания своего начальства и при помощи которой царская администрация, почти без участия своих чиновников удовлетворяла потребности царской казны по сбору податей и налогов»[513]. Аналогичным образом Екатерина Правилова указывала в отношении управления Туркестаном, «как в отношении кибиточного сбора с кочевого населения, так и в отношении танапа и хараджа правительство «благоразумно устранило себя от сбора податей»[514]. Объективно стремление российских властей снизить затраты на содержание низовой администрации отвечало общей логике организации империи.

В частности, после освобождения крестьян в 1861 году, функции низовой администрации перешли к крестьянской общине. Она отвечала за сбор налогов, призыв новобранцев на службу, выполнение повинностей. Естественно, что затраты государства здесь были минимальными. В противном случае государству пришлось бы существенно увеличить размер административного аппарата. При размерах Российской империи и очевидном недостатке средств в государственном бюджете это могло бы стать слишком разорительным мероприятием.

Но по большому счёту именно это обстоятельство и заложило основы различий в организации управления между колониями России и Британии. Так, в Британской Индии англичане создали всю систему управления целиком — от образовательных учреждений по подготовке кадров до администрации и судов, куда эти кадры потом шли работать. Со временем все эти учреждения приобрели автономный индийский характер. В то время как в Казахской степи Россия пошла на консервацию местных общественных отношений, не имея ни желания, ни возможностей для организации новой системы управления. С одной стороны, это можно считать учётом культурных традиций местного населения, в данном случае казахского. С другой — это, собственно, и было отказом от модернизации по европейской или даже по российской модели. Несомненно, что и во второй половине XIX века между двумя данными моделями была довольно существенная разница, которая отражалась и на разнице подходов к управлению зависимыми территориями.

В частности, британцы исходили из субъектности зависимых территорий, будь-то они населены европейскими переселенцами, как в Австралии или Канаде, или местным азиатским населением, как в Индии. Для управления субъектом необходимы были соответствующие институты, обеспечивающие его самоуправление и желательно самофинансирование. Британцы старались избегать брать на себя лишние расходы на управление колониями. В Российской империи по сути логика была примерно такой же, здесь также не хотели много тратить на зависимые территории.

Но разница заключалась в том, что британцы ради снижения затрат повышали степень субъектности колоний с тем, чтобы полностью передать им ответственность за финансирование их текущей деятельности. В то время как Российская империя, напротив, сохраняла полный контроль над зависимыми территориями, а снижение затрат было связано с консервацией их положения. Даже введение выборов в казахских волостях было вызвано исключительно желанием снизить затраты на управление без повышения субъектности.

Естественно, что это находилось в русле общей российской практики, которая применялась в том числе и в российских губерниях. Просто практика была связана с вертикалью власти и любые попытки введения самоуправления были встроены в такую вертикаль. Но вследствие разницы в образе жизни и традициях ведения хозяйства казахи, как и остальное мусульманское население Средней Азии, несмотря на декларируемое сближение с сословием сельских обывателей России тем не менее оказывались в отдельной системе управления. Очевидно, что отсутствие в этой системе изменений со временем закрепляло различия между казахами и среднеазиатскими мусульманами с остальным населением империи. В то же время те изменения, которые периодически происходили в сословии сельских обывателей России в процессе реформирования российского общества в конечном итоге оказывали прямое влияние на ситуацию в том же традиционном казахском обществе. Потому что они находились в одном географическом и политическом пространстве. При этом интересы собственно российских сельских обывателей имели безусловный приоритет.

Фактически изоляция, консервация, отсутствие изменений, в том числе институциональных, отказ от субъектности традиционных обществ казахов и среднеазиатских мусульман превращали их в нечто вроде лишнего элемента конструкции российской государственности. Этого бы не происходило в ситуации, если бы они были обычными внешними колониями, как та же Индия. При этом они были слишком значительной величиной, чтобы рассчитывать на возможность, если не поглощения, то хотя бы игнорирования. К примеру, если говорить о кочевых народах Сибири, Поволжья и Северного Кавказа (калмыки, туркмены Ставрополя, буряты, алтайцы), они были весьма немногочисленны и проживали чересполосно с русским населением. В то же время многие оседлые мусульмане, например, татары, давно находились в составе России и также не составляли большой компактной группы. К тому же их историческая память о самостоятельности была очень давней, к середине XIX века прошло уже 400 лет с момента падения Казанского ханства.

В то время как мусульмане Средней Азии и в меньшей степени казахи были сравнительно недавно присоединены к России. Они всё ещё фактически сохраняли статус внешней для Российской империи территории, не были полностью интегрированы в её состав. Очевидно, что столь значительная группа компактно проживающего населения, к тому же, занимающего большую территорию, создавала для российских властей серьёзный вызов. Во многом поэтому решения относительно тех же казахов являлись реакцией на произошедшие изменения, связанные с переходом Казахской степи в статус внутренней провинции империи и носили промежуточный характер.

В октябре 1868 года было принято Временное положение об управлении в Уральской, Тургайской, Акмолинской и Семипалатинской областях. Эти четыре области были составлены из прежних областей сибирских и оренбургских казахов, Семипалатинской области и части земель Уральского и Сибирского казачьих войск. Таким образом, была произведена унификация управления населением внутренних степных районов. Прежние округа и дистанции были ликвидированы. Вместо них создана единообразная система, в основе которой находились аулы (от 100 до 200 кибиток), которые объединялись в волости (от 1000 до 2000 кибиток). Аульные старшины и волостные управители избирались выборщиками и в то же время могли быть отставлены представителями российских властей.

Собственно, старшины и волостные представляли собой низовую казахскую администрацию. При этом их содержание осуществлялось за счёт средств, собираемых с населения вместе с основным налогом кибиточным сбором (параграф 79)[515]. Последнее было важно, потому что подчёркивало, что за волостными стоит вся мощь российского государства. Волостные управители согласно параграфу 84 объединяли полицейскую и распорядительную власть и отвечали за сбор налогов, обеспечение порядка и т.д. Формально это может считаться введением в жизнь казахского общества выборного начала. В то же время в следующем параграф 85 указывалось, что волостные управители находятся в непосредственном подчинении уездного начальника и выполняют все его распоряжения[516]. Очевидно, что здесь речь не идёт о самоуправлении. Волостные управители фактически являются составной частью централизованного российского бюрократического аппарата. При этом их содержание не требует от последнего никаких особых затрат. И снова мы видим внешнее управление, на этот раз на низовом административном уровне.

В то же время вводился единый налог. В материалах комиссии Гирса указывалось, что в области оренбургских казахов кибиточный сбор в 1865 году составил 285 тыс. 240 руб. В то же время в области сибирских казахов в том же году собрали ясака на 121 тыс. 782 руб. Это без территорий двух округов — Копальского и части Сергиопольского, вошедших в Семиреченскую область[517]. Временное положение 1868 года унифицировало налог, введя кибиточную подать в размере 3 руб. Это означало двукратное увеличение по сравнению с прежней кибиточной податью в бывшей области оренбургских казахов. Однако для области сибирских казахов увеличение было более существенным. Ясачный сбор собирался с количества скота и более богатые платили больше. Но в целом сумма собираемого ясака была здесь меньше, чем у оренбургских казахов. Потому что ясак было сложнее учитывать особенно в дальних районах и при отсутствии эффективного контроля со стороны российских властей.

Переход к кибиточному сбору вёл к ухудшению положения населения, потому что не учитывал имущественного расслоения в казахском обществе. Он взимался с одной кибитки (юрты) безотносительно количества скота, которое находилось в этом хозяйстве. Ещё в 1847 году председатель Оренбургской пограничной комиссии писал в министерство иностранных дел. «Если согласиться, что сбор с киргизов должен иметь вид народной дани за свободное кочевание по нашей степи, а не поголовной подати, то усмотрим, что обложение каждой кибитки как бы пошлиною — есть сущая несправедливость. Обложить платою следует землю, которую зажиточный киргиз, заплативши 1.5 руб. серебром, волен за эту сумму занимать под свои тысячные табуны и стада, неопределённое количество степи, а не кибитку нищего, занимающую не более трёх квадратных сажен, которой владелец часто не имеет и одной скотины и всё-таки платит 1.5 руб. серебром»[518]. Но российские власти не могли пойти на налогообложение земли. Потому что это предполагало предварительное юридическое оформление её статуса. То есть, следовало сначала учесть землю, а затем определить права пользования ею. С одной стороны, это было крайне сложно сделать в условиях кочевого хозяйства. Кроме того, это потребовало бы соответствующей бюрократии. С другой стороны, это означало бы в той или иной форме, но всё же закрепить юридически права на землю казахского населения.

В связи с тем что это был путь весьма сложный и в смысле бюрократии, и с точки зрения юриспруденции, было принято более простое решение. Согласно параграфу 210 Временного положения 1868 года занимаемые казахами земли объявлялись государственной собственностью и предоставлялись им в общественное пользование[519]. С административной точки зрения это действительно было простое решение. Регулирование земельных отношений было передано на уровень низовой казахской администрации. Но с политической точки зрения объявление земли государственной собственностью Российской империи создавало возможность изымать землю у казахов без каких-либо юридических сложностей. То есть можно было делать это решениями российских властей. Соответственно, занимаемое казахами пространство с законсервированными и статичными общественно-экономическими отношениями просто сокращалось бы в своих размерах. Для казахского населения в будущем, когда в России оформилась потребность в земле для реализации переселенческой позиции, это имело весьма тяжёлые последствия.

В данном контексте весьма показательна разница в оценке реформ 1868 года между современными казахстанским и российским историками. Казбек Жиренчин таким образом оценивает основные направления реформ 1867–1868 годов. «1. изменение правового статуса Казахстана в Российской империи — постепенное превращение протекторатно-вассалитетных отношений в колониальные. 2. реорганизация управления — создание более эффективного по сравнению с дореформенным периодом административного аппарата и новой местной системы самоуправления, которая должна была сама себя содержать… 5. объявление земель Казахстана государственной собственностью — создание предпосылок для дальнейшей колонизации казахской степи»[520]. В то время как Дмитрий Васильев пишет, что «новый закон, безусловно, стал важной вехой на пути сближения Казахской степи с остальными частями Российской империи. Ликвидация специфических областных управлений казахами, унификация их администрации в рамках областей, близких уже к общероссийским губерниям, введение общегосударственных учреждений и институтов свидетельствуют о завершении в казахском субрегионе Центральной Азии функционирования системы прямого управления и форсировании превращения его в ординарную часть государства»[521].

Для историка из Казахстана важна потеря казахами самостоятельности, но при этом он отдаёт должное созданию административного аппарата и местной системы самоуправления. В то время как для российского историка более важно сближение Казахской степи с остальными частями России, которое он связывает с распространением среди казахов общегосударственных российских институтов. Понятно, что каждый историк смотрит на ситуацию со своей точки зрения. Для одного сближение с Россией это позитивный и прогрессивный шаг, для другого это потеря самостоятельности и последующей колонизации, связанной с изъятием земли. Но оба они отмечают значение институтов.

Для полноты картины можно добавить ещё оценку советского юриста и историка Савелия Фукса. «Ожесточённое сопротивление казахов территориальному разделению вызывалось тем, что территориальное разделение ломало основы родовой организации патриархально-феодального казахского общества и подрывало власть родоначальников… Родовая внетерриториальная организация была исконным принципом казахской государственности. Стремление царизма ввести последовательно проведённую до нижнего звена территориальную организацию было вызвано стремлением искоренить последние остатки казахской государственности»[522]. Ключевой момент здесь — это разрушение традиционной родоплеменной структуры, которая, по мнению Фукса, была основой государственности у казахов.

Несомненно, что нарушение прежней родоплеменной основы вследствие появления новой структуры казахского общества по территориальному принципу было серьёзным шагом, затронувшим основы его организации. Ещё в записке комиссии Гирса указывалось, что «разделение киргизов на волости и аулы и предоставление народу выборного права повело постепенно к ослаблению родового строя»[523]. Когда племена делились на новые территориальные подразделения, они теряли прежнюю систему организации. На первый план выходили взаимоотношения в рамках новых волостей.

Казбек Жиренчин писал, что «новое административно-территориальное деление, введённое по реформам 1867/1868 годов, в определённой мере не соответствовало старому родоплеменному делению казахского общества. Теперь мелкие рода были вынуждены объединяться в новые административные единицы, а крупные разъединяться. Таким образом, в составе волости оказывались не одно племя и не один род, а несколько родов. Поэтому перед выборами волостного управителя в каждой волости образовывались две, а иногда и больше родовых партий, в результате чего перед выборами всегда обострялась групповая партийная борьба за власть»[524]. Здесь важно, что вследствие введения новой системы организации, включая выборы, родоплеменная структура казахского общества никуда не делась. В результате внешнего воздействия она просто переформатировалась под требования новой территориальной организации, разделилась на более мелкие подразделения. Вследствие этого из Казахской степи исчезли крупные племена, которые обладали субъектностью и теоретически могли координировать действия большого количества людей.

Собственно, для российской администрации это и было одной из важных задач в процессе реформ в Казахской степи. Она стремилась понизить уровень организации казахского общества от более крупных объединений к более мелким. В связи с этим очень показательно мнение Александра Эткинда. «Подчиняя себе крупные этнические сообщества, империя разделяла их на меньшие по размеру коллективные единицы непрямого правления, которые становились посредниками между сувереном и отдельными семьями. В своих важнейших делах, таких как налогообложение, призыв на воинскую службу или судопроизводство, суверен имел дело с общиной, а не с отдельными личностями»[525]. Понятно, что это был общий имперский подход, точно также управлялись и русское крестьянское население. На общину перекладывались функции низовой администрации. В этом смысле действительно происходило сближение казахов с принципами организации Российской империи. Но здесь надо отметить, что в обоих случаях речь шла о консервации достаточно архаичных отношений. Это касалось и родоплеменной структуры казахского общества, и российского централизованного бюрократического государства второй половины XIX века, которое после освобождения крестьян опиралось на крестьянскую общину.

В данном случае стоит отметить ещё и то обстоятельство, что введение выборов в казахское общество также было ориентировано на реализацию управленческих задач. Борьба на выборах родовых партий в небольших по размеру территориальных объединениях способствовала разделению казахского населения, которое находилось в состоянии постоянной конкуренции друг с другом. «Выборные кампании у местного населения выродились в непрекращающуюся борьбу «партий» и сопровождались беспорядками, интригами, подкупами, ложными доносами и жалобами начальству. Искусственно возникшие противоречия между родовыми группами население стало регулировать с использованием «новых правил игры», предложенных российскими законодателями»[526]. При отсутствии реального самоуправления и наличии уездного начальника с максимальными полномочиями такое разделение делало данного представителя российской администрации главным арбитром внутриказахских отношений. От его поддержки напрямую зависело положение того или иного родового объединения. Потому что поражение на выборах автоматически ставило проигравшее объединение в весьма тяжёлую ситуацию.

Очень показателен пример из истории Букеевского ханства. «В прошении от 18 декабря 1899 г. в земской отдел министерства внутренних дел от бедного и малочисленного Бибитова отделения старшинства № 5 Камыш-Самарской части Букеевского ханства (20 кибитковладельцев) жаловались на притеснение своими одноаульцами из богатого и многочисленного Тулекового отделения, состоявшего из 70 кибитковладельцев. Доверенный бедняков писал: «Несмотря на равное право моих доверителей, однообщественники мои Тулекова отделения — в числе 70 домохозяев с поверенными Арыкбаем Чамаковым и др. во главе, опираясь на своё подавляющее большинство, а равно и богатство, давшее им полную возможность влияния на местное наше сообщество, со второй половины 1880-х годов стали добиваться права исключительного пользования общинными пастбищами и угодьями всего нашего общества № 5 старшинства. Наши однообщественники в своё время неоднократно бывали преследуемы местными властями, начиная с временного совета по управлению ордою и кончая сменяющимися правителями участкового управления… действие это не должно относиться к разряду функций схода выборных. Тулековцы, как отделение многочисленное, богатое и влиятельное таким способом и хотели добиться своей заветной цели, веря вполне, что сход выборных не пойдёт против них»[527]. Заметим, что в качестве субъектов выступали именно родовые группы.

Поэтому, собственно, выборы нельзя считать шагом к самоуправлению, скорее это был способ внешнего управления родоплеменным сообществом. При этом противостоящие друг другу родоплеменные объединения были настолько небольшими, что находились в полной зависимости от российской власти. Причём последняя могла обходиться минимальным присутствием своей бюрократии в степных условиях. Собственно, и в сельской России присутствие государства было также минимальным. В этом смысле такая система была удобной, потому что не требовала больших затрат на содержание аппарата управления. Но это не отменяло того факта, что в условиях второй половины XIX века это была крайне архаичная система.

В определённой степени одним из признаков внешнего управления и отделения от остального населения империи можно считать также и освобождение от рекрутской повинности. Хотя, для казахского населения, также, как и для других мусульман, которых не призывали на военную службу, это выглядело как несомненная льгота. Но в то же время это было признаком внешнего управления мусульманами. В случае с казахами и мусульманами Средней Азии это ещё раз подчёркивало их отдалённость от остальной империи. Собственно, среди прочих обстоятельств это и делало их настоящей колонией. В целом после присоединения Средней Азии и превращения Казахстана во внутреннюю провинцию Российской империи вопрос потенциальной нелояльности их населения приобрёл большое значение. Отказ от призыва в армию его представителей вполне отражал эти опасения. Но в то же время это было признаком дистанции между мусульманским населением и государством.

Другой момент был связан с духовными делами. По Временному положению 1868 года согласно параграфу 251 казахи перестали находиться в ведении Оренбургского мусульманского духовного собрания. Характерно, что, исходя из параграфа 254, муллы могли быть выбраны исключительно из казахов, русских подданных, с подчинением их «общему гражданскому управлению, а через него министерству внутренних дел»[528]. Это должно было исключить влияние на казахов татарских и среднеазиатских религиозных деятелей. Причём в тексте была сделана весьма показательная поправка, что «муллой может быть всякий, способный к тому по понятиям киргизов»[529]. То есть в данном случае исключались все формальные требования, вроде получения специальных знаний в духовных учреждениях.

В результате наиболее влиятельные рода могли выдвигать мулл из своей среды, рассматривая их как часть их системы власти и влияния. Естественно, это вело к снижению уровня их религиозности. В то же время право утверждать мулл и увольнять их, согласно 256 параграфу, находилось в руках военного губернатора[530]. Кроме того, для устройства при мечетях школ и вообще для преподавания грамоты муллам надо было получать разрешение уездного начальника. Очевидно, что это было дополнительным препятствием на пути распространения образования на мусульманской основе.

Весьма характерен был также запрет вакфов. В оседлом мусульманском обществе вакфы были важной частью экономического самообеспечения исламского духовенства. Для примера, в Бухарском эмирате 24% всей обрабатываемой земли принадлежала вакфам[531]. Хотя в кочевом казахском обществе исторически вакфов не существовало, за исключением оседлых территорий вокруг присырдарьинских городов, пункт об их запрете тем не менее имел важное значение. Российские власти таким образом закрывали теоретическую возможность появления вакфов в Казахской степи.

Логика здесь заключалась в том, что если на казахских территориях появится земледелие, а это было вполне вероятное развитие событий, то рано или поздно встанет вопрос о статусе обрабатываемой земли. Соответственно возможно и появление желания у кого-то из казахов в религиозных целях передать землю в вакф. По крайней мере, это было естественно для оседлого мусульманского общества. Поэтому запрет вакфов являлся превентивной мерой против распространения исламских традиций. Без вакфов обеспечение мулл, мечетей и школ при мечетях должно было стать лишним обременением для мусульманского населения, соответственно и для казахского населения тоже. В то же время, в случае невысокой степени религиозности населения среди кочевников казахов это означало, что расходы на эти позиции будут не слишком значительными. Следовательно, не будет расти влияние ислама.

Характерно, что в одной из записок Степной комиссии Гирса «о магометанстве в Киргизской степи и об управлении духовными делами киргизов» указывалось, что необходимо остановить распространение ислама. «Это тем более необходимо, что киргизский народ, по своему положению между массами мусульман внутренних наших губерний и массами их в середине Азии, может или соединить все эти части в сплошную единоверную территорию, или, напротив, при ослаблении или уничтожении в нём исламизма, разъединить их навсегда. Следовательно вопрос о магометанстве в Киргизской степи имеет для России особую политическую важность»[532].

Более того, во Временном положении 1868 года изменялась и практика перехода казахов в христианство. Согласно параграфу 247 тем казахам, которые приняли христианство, разрешалось «или оставаться в своих обществах или прикочёвывать к русским селениям в степи, с сохранением предоставленных киргизам прав»[533]. Это было важное дополнение к существовавшим ранее правилам. До принятия Временных правил те казахи, которые приняли христианство, должны были покинуть степи, они входили в состав русских обывателей с распространением на них всех положенных повинностей. Естественно, это существенно ограничивало распространение христианства.

В этой связи характерно мнение очевидца событий российского офицера С. Броневского. Он писал, что казахи принимали христианство во многом вынужденно. «Бедный класс киргизов с охотою отдаётся в услужение за малую плату казакам… проживая таким образом некоторое время, работники и подёнщики привыкают к обычаям россиян, и удобно принимают крещение, записываясь по своей воле в казаки, мещане или крестьяне… Бедные киргизы трудолюбивую жизнь сносят, как необходимость, доставшуюся им в удел несчастием и бедностью. Я полагаю, если бы они получили малейшую возможность кочевать, то есть приобрели лошадей и скот, то ни один не остался бы в работе»[534]. Теперь же после принятия Временного положения 1868 года они могли оставаться в своих сообществах и, кроме того, сохраняли освобождение от военного призыва.

Расчёт российских властей основывался на том, что это стимулирует казахов переходить в христианство не только на границе, но и внутри степи. Возможно, что власти таким образом стремились изменить социальный состав тех казахов, которые могли бы принять христианство, чтобы среди них не были только представители бедных, маргинальных слоёв населения. В частности, в России наверняка хорошо помнили опыт с калмыками во второй половины XVIII века, тогда внутри их общества возникли кочевые общины крещённых калмыков. Причём христианство принимали и представители калмыцкой элиты, например, князья Дундуковы. Но в казахском обществе этот опыт не удался, количество крещённых казахов было немногочисленно и не касалось родовых общин, только отдельных личностей, которые к тому же находились на периферии социальной структуры.

Кроме того, на ослабление роли ислама в казахском обществе должно было повлиять усиление значения народного суда. Это означало отдать приоритет обычному праву адату перед шариатом. Согласно параграфу 135 Временного положения 1868 года в каждой волости выбиралось от 4 до 8 биев[535]. Характерно, что это соответствовало рекомендациям Чокана Валиханова, которые он давал в своей известной статье о судебной реформе, весьма критической по отношению к роли ислама в жизни казахов. «Суд биев, действующий у киргиз теперь, при господствующем у них родовом быте и родовых отношениях, вполне удовлетворяет развитию народа, как продукт, непосредственно выработанный самим народом из прошедшей его жизни, из продуктов его развития и под влиянием особенностей их страны»[536]. Валиханов был российским офицером, он видел в исламе препятствие для развития казахского общества.

Интересно, что Валиханов был выходцем из чингизидской аристократии. В то время как многие видные её представители, например, хан Джангир в Букеевском ханстве, многие другие, напротив, традиционно выступали за укрепление значения шариата в жизни казахского общества. Для них шариат означал усиление роли центральной ханской власти, в то время как адат вёл к укреплению влияния родоплеменной структуры казахского общества. Для российских властей адат был более удобен, потому что они больше не нуждались в посреднике в лице чингизидской аристократии в своих отношениях с казахами. Кроме того, территориальное разделение казахского общества разделило его родоплеменную структуру на много мелких сегментов. Это позволяло безболезненно передать разбирательство по внутренним казахским делам в суд биев. Тем более что это не требовало от российских властей каких-либо расходов.

В этой связи интересно мнение Савелия Фукса о том, что во второй половине XIX века «царизм изгонял шариат, во-первых, потому, что видел в нём почву для проникновения в Казахстан враждебной иностранной агентуры, действовавшей всегда под флагом панисламизма, во-вторых, потому, что не хотел усиливать позиции казахской знати. Вытеснить шариат было тем легче, что защиту основных интересов байства, которая раньше осуществлялась при помощи острой шариатской репрессии, теперь взяло на себя уголовное право империи в царских судах»[537]. Фукс здесь несколько путает интересы чингизидской аристократии и родоплеменной элиты.

Если говорить об элите родов и племён, то ей шариат не был особенно необходим, ей как раз был более выгоден адат. Её влияние в традиционном казахском обществе опиралось на традиционные родоплеменные связи. В то время как шариат был нужен чингизидской элите в тот момент, когда она претендовала на власть в степи. В связи с этим можно вспомнить, что на Северном Кавказе имам Шамиль и его предшественники в рамках своего государства — имамата, противопоставляли шариат адату. Соответственно, власть религиозных деятелей, в данном случае суфийских авторитетов, власти традиционной элиты. Чингизидская элита у казахов, конечно, была далека от суфийских лидеров. Последние были ближе к среднеазиатским и восточнотуркестанским ходжам. Точно также, как общины горцев Северного Кавказа не соответствовали кочевым племенам казахов. Но объединяло чингизидскую элиту, до завершения присоединения к России, с северокавказскими имамами отношение к власти. В этом смысле шариат был ориентирован на власть, будь-то Букеевское ханство или имамат Шамиля, а адат на регулирование обычных родоплеменных отношений.

По крайней мере, подобной логике во второй половине XIX века следовала и российская администрация. Если шариат не рассматривался в качестве союзника российской власти, а скорее ассоциировался с её противником, то адат выглядел для неё лучшим выбором. «Почти одновременно колониальная администрация в обоих регионах (Северном Кавказе и Казахской степи. — Прим. авт.) начинает проводить политику разграничения и даже противопоставления адата и шариата как источников местного обычного права»[538]. Хотя Паоло Сартори и Павел Шаблей полагали, что в случае с казахами противопоставление адата и шариата носит искусственный характер. По их словам, «указание на то, что бий наряду с «народными обычаями» руководствуется правилами шариата, контрастировало с господствующим представлением о существовании некоей традиционной модели судопроизводства, игнорировавшей шариат»[539]. Вполне возможно, что в обычном праве казахов использовались элементы шариата и, наоборот, шариат не игнорировал местные традиции, пусть даже они не были кодифицированы. Но на самом деле это не слишком принципиально.

Более важно, что адат в отличие от шариата не вёл к консолидации общества на политической или религиозной платформе, он не создавал условий для принуждения к ней. Российские власти увидели именно это обстоятельство. Они отдавали себе отчёт, что шариат теоретически способен к мобилизации, он включает в себя элементы принуждения. В то время как адат ориентирован на урегулирование отношений на местном уровне. Здесь главным элементом организации выступает род, племя, община, с которыми России будет легче справиться. В этой связи можно вспомнить историю с многолетним противостоянием российской армии с имаматом Шамиля на Восточном Кавказе и сравнительное быстрое завоевание Западного Кавказа. В первом случае российские войска имели дело с мобилизующей силой шариата, который способствовал объединению многих общин Чечни и Дагестана. Во втором случае России противостояли отдельные общины шапсугов, убыхов, абадзехов, которые были разбиты по отдельности.

Характерно, что Валиханов, который критиковал шариат и распространение исламских обычаев среди казахов, полагал, что с позиции родоплеменных отношений будет проще двигаться к большей степени модернизации казахского общества. Если исходить из такой логики, то выступление Валиханова против исламских традиций было направлено против консервации казахского общества на том уровне, на котором находился мусульманский мир во второй половине XIX века.

Но парадокс ситуации заключался в том, что Временное положение 1868 года также вело к консервации на уровне родоплеменных отношений. Российские власти в целом не стремились к модернизации традиционного казахского общества, скорее всего, они не видели в этом особенного смысла. В связи с этим очень показательны разделы Временного положения, посвящённые образованию у казахов. Выше указывалось, что Положение ограничивало мусульманское образование. Соответственно, если бы шла речь о модернизации, то логично было бы поставить вопрос об образовании, альтернативном исламскому. Однако этот вопрос обсуждается в данном документе крайне скупо. В параграфе 262 написано, что «при уездном управлении полагается иметь общую школу для всех без различия народностей». В параграфе 265 говорилось, что казахские дети могут поступать в школу, расположенные в русских станицах и селениях, по распоряжению местных обществ[540]. В этой связи можно вспомнить упомянутую выше записку Гирса.

В ней указывалось, что «открытие вакансий для киргизов в местных русских низших и средних учебных заведениях есть простейшая и лучшая мера для усиления средств просвещения этого народа. Не ставя народ этот в исключительное положение, она открывает его детям те же источники образования, что и для русских детей, даёт им возможность пожинать те же плоды, поступая на службу на общих основаниях»[541]. Текст данной записки исходил из довольно идеалистических представлений и Временное Положение 1868 года это подтвердило.

Хотя предусмотренное им открытие вакансий в русских школах, возможно, и способствовало бы увеличению образованных людей среди казахов. Однако оно было поставлено в зависимость от доброй воли сельских и станичных обществ, что без сомнения, было сдерживающим фактором. Кроме того, заявленное открытие общих школ при уездных управлениях не было обеспечено соответствующими финансовыми источниками. В параграфе 263 есть только нечёткие указания на «особые суммы», которые должны отпускаться согласно местным потребностям. Конечно, утверждение властями образовательных программ или выдача ими же разрешений учителям принимать к себе на дом казахских детей было фактором достаточно мелочного бюрократического контроля, но более значимое влияние оказывало отсутствие определённого финансирования[542]. В целом такой подход мог означать только некоторое увеличение числа образованных казахов, которые прошли бы преимущественно русские учебные заведения. Но во всём этом не было системы, тем более такой, которая была бы ориентирована на модернизацию. Скорее речь шла о подготовке отдельных лояльных российским властям казахов, которые могли бы выступать посредниками между ними и традиционным казахским обществом. При этом последнее сохраняло свою неизменность и, соответственно, архаичность.

Наверное, сложно было ожидать другого подхода к управлению своими окраинами от централизованной бюрократической империи. Тем более когда в самой России в 1860-х годах проходили масштабные реформы. Гораздо более логичным было законсервировать ситуацию на зависимых территориях, решив при этом тактические вопросы, связанные с их текущим управлением. В то же время в данном контексте сложно было говорить о модернизации традиционных обществ Средней Азии и Казахстана. Для российского государства в это время более логичным путём выглядела консервация.

Характерно, что примерно в это самое время в Британской Индии реализовывалась концепция модернизации для местного традиционного населения. И это также происходило с целью решения вопросов управления зависимыми территориями. Очевидно, что все изменения в колониях Британской империи происходили согласно модели, принятой в Великобритании, точно так же как в Российской империи система управления зависимыми территориями строилась, исходя из российского образца. Разница между двумя имперскими моделями заключалась в том, что британская основывалась на самоуправлении, где важную роль играл представительный орган. В то время как российская опиралась на централизованную бюрократию, которая, в свою очередь, являлась основой для деспотической власти.

В связи с этим очень показательно мнение российского автора И. Филиппова, который в 1910 году выпустил в Ташкенте книгу о местном самоуправлении в Британской Индии. Он как раз сравнивал российский и британский подходы к управлению зависимыми территориями. «Где же истина в отношении способности туземного населения к самоуправлению — на стороне ли наших публицистов, боящихся, что в Средней Азии, где на 1 европейца приходится 14 туземцев, азиатские народы задавят русских, или на стороне британцев в стране, где на 1 европейца приходится 1000 туземцев, причём британцам подобные страхи и в голову не приходят. Истина, несомненно, находится на стороне англичан. Разномыслие же происходит оттого, что наши публицисты применяют к нашему туземному населению свои несовершенные и малоприспособленные к жизни формы самоуправления, англичане же руководствуются в этом отношении своими формами, во многом отличными от наших, во многом своеобразными и в значительной степени практичными и во всяком случае заслуживающими внимательного изучения не только со стороны руководителей судеб русских окраин, в том числе и Средней Азии, но и русского местного самоуправления вообще»[543]. Хотя Филиппов был острожен, тем не менее в его оценке ситуации чётко прослеживается мысль, что каждая страна отражает в своих колониях или зависимых территориях собственную модель государственной и общественной организации.

К примеру, в области финансов в Британской империи стремились к финансовой самостоятельности колоний, а степень такой самостоятельности зависела от наличия в колонии представительных институтов. В то время как в континентальных империях, как России, применялся консолидированный бюджет[544]. К этому можно добавить, что финансовая самостоятельность предполагала и наличие судов, способных регулировать имущественные и финансовые отношения на современном для того времени уровне.

Если возвратиться к системе образования, то в той же Британской Индии образование находилось в ведении самоуправляющихся территорий. В частности, «индийский муниципальный совет обязан, насколько, конечно, позволяют средства, создать необходимые условия для обучения всех детей школьного возраста, проживающих в пределах муниципалитета. Это может он делать путём: 1) ассигнований на содержание муниципальных школ целиком, 2) выдачи пособий частным школам, согласно с правилами, утверждёнными губернатором, 3) участия в расходах на правительственные школы и другими способами»[545]. Понятно, что это охватывало не всю территорию Индии и не все её провинции. Например, это не касалось зависимых от Британской Индии местных монархий, вроде Хайдарабада.

Но в целом курс на широкое образование, как на основу для появления образованного индийского класса был вполне очевиден. В свою очередь образованные индийцы составили основу сначала местной системы самоуправления в рамках Британской Индии, а затем, уже в середине XX века, перешли в независимое государство. Так что в различиях в организации двух государств — России и Британии собственно и заключалась разница в системе управления колониями и зависимыми территориями. Соответственно, в этом заключались и различия в модернизации между, с одной стороны, российской Средней Азией и Казахстаном, а с другой — Британской Индией.

В то же время, Временное положение 1868 года, как и аналогичный документ 1867 года относительно управления Туркестанской областью, являлся только начальным этапом политики Российской империи в отношении устройства этих территорий. Сама Россия в это время вступала в полосу серьёзных изменений, которые неизбежно затронули также и казахов, и население Средней Азии.