Среднеазиатские государства Кокандское и Хивинское ханства, Бухарский эмират по своей структуре вполне соответствовали традиционным государствам мусульманского Востока. Собственно, между ними и соседними государствами, к примеру, Ираном, мусульманской частью Индии организационно не было никакой особой разницы. Везде основную массу населения составляли оседлые земледельцы, являвшиеся налогоплательщиками. При этом земельная собственность в значительной степени носила условный характер и предоставлялась в обмен за службу. Причём субъектом такой службы могли выступать как отдельные лица, так и группы лиц, в частности, кочевые племена.

Характерно, что последние обычно составляли основу военной мощи государств в Средней Азии, Иране и даже в Индии во времена правления империи Великих Моголов. Здесь на северо-западной границе моголы предоставляли земли пуштунским племенам в обмен на несение военной службы. Но в то же время племена часто являлись и элементом политической нестабильности, когда начинали вести борьбу за собственные племенные интересы. Такая ситуация произошла, в частности, и в Кокандском ханстве накануне российского завоевания.

Феномен Кокандского ханства представляет большой интерес. В первой половине XIX века оно было главным претендентом на гегемонию в Средней Азии. Причём усиление среднеазиатских государств, в первую очередь Кокандского ханства, а также Хивинского, сопровождалось соответствующим ослаблением казахов в региональной политике. По сути, Хива и Коканд были первыми среднеазиатскими государствами с начала XVII века, которые смогли выйти в степные пространства к северу от основной части Средней Азии.

Почти двести лет здесь доминировали казахи. Сначала это было Казахское ханство, которое после относительно неудачного похода Таукелля на Бухару и Самарканд на рубеже XVI и XVII вв., оставило под своим контролем присырдарьинские города, включая Ташкент. Затем, после периода джунгарских войн первой половины XVIII века это были отдельные самостоятельные казахские правители. Несмотря на раздробленность и отсутствие прежней центральной власти, казахи всё равно доминировали по отношению к среднеазиатским территориям. У них было два важных преимущества. Первое — это ополчения казахских племён, которые составляли основную военную силу в регионе. Второе — наличие чингизидской аристократии, что делало последнюю востребованной в политических процессах в среднеазиатских государствах. В частности, это было характерно для Хивинского ханства. Достаточно вспомнить Абулхаира, Нуралы, Каипа, которые некоторое время были ханами в Хивинском ханстве.

Собственно, Средняя Азия в XVIII веке была разделена на владения враждующих узбекских племён. В этой ситуации никто из них не мог использовать потенциально весьма значительные возможности среднеазиатских оазисов. Здесь надо отметить, что в Средней Азии, как и в Иране, оазисы с оседлым населением располагались чересполосно с обширными участками степных территорий. В результате внутри самого региона могли размещаться различные кочевые племена, которые доминировали над соседними оседлыми оазисами. В условиях политической раздробленности имевшихся у отдельных племён ресурсов было недостаточно для государственного строительства. Кроме того, в ситуации постоянной внутриполитической борьбы они нуждались во внешней поддержке, что открывало большие возможности для соседних кочевых племён. В случае со Средней Азией это были казахи с севера, туркмены с юга, киргизы из восточных горных районов. Периодически они играли весьма значительную роль во внутриполитической жизни региона.

Но в случае политического объединения ряда оазисов в рамках одного государства его возможности сразу резко возрастали. Централизация власти обеспечивала усиление государственной мощи, которая основывалась на получаемых от земледельческого населения доходах. Естественно, если доходы собирались более или менее централизованно, то располагавшее ими государство могло начать доминировать в окружающем его пространстве. В конце XVIII века во всех трёх основных среднеазиатских государствах — Бухаре, Коканде и Хиве, развивалась общая тенденция, связанная с централизацией власти. В Хиве укрепились представители племени кунград, в Бухаре мангыт, а в Коканде — минг.

Все эти узбекские племена относились к тем, которые прибыли в Среднюю Азию вместе с Шейбани-ханом на рубеже XV и XVI веков. Они составляли военное сословие во всех узбекских государствах, существовавших в регионе с этого времени. Приход к власти представителей указанных племён означал отказ от прежней традиции осуществления власти представителями чингизидской аристократии. В частности, у узбекских племён больше не было необходимости приглашать тех же казахских чингизидов, пусть даже их власть была весьма формальной.

Концентрация доходов и власти превратили среднеазиатские государства в серьёзную силу. Расстановка сил в отношениях с кочевниками сразу изменилась. Например, теперь Хива и Коканд обладали военным преимуществом над разрозненными казахскими, туркменскими и киргизскими племенами. При этом среднеазиатские ханства также имели возможность использовать все эти племена для укрепления собственной военной мощи. Здесь сказывалось преимущество, связанное с централизацией власти. Поэтому хивинская армия в походах против сырдарьинских казахов в начале XIX века состояла не только из узбеков, но также из туркмен и каракалпаков. В свою очередь, казахи в зависимости от обстоятельств также входили в состав военных сил среднеазиатских государств.

Соответственно, собирая войска из представителей разных кочевых племён, государства Средней Азии обладали совокупной военной мощью, с которой не могло справиться по отдельности ни одно даже самое крупное кочевое племя. Кроме того, в городах Средней Азии было налажено производство огнестрельного оружия. Помимо этого значительные собираемые доходы позволяли содержать постоянные войска, в том числе привлекать наёмников, например, из числа горцев. И, наконец, у среднеазиатских ханств был такой всегда важный для кочевников аргумент, как предоставление доступа к рынкам в земледельческих районах.

Кокандское ханство было не самым очевидным претендентом на доминирование в Средней Азии. Исторически в этом регионе крупная имперская государственность образовывалась в других районах. Столицей Саманидов была Бухара, центром государства хорезмшахов являлся Хорезм, Тимур и Тимуриды управляли из Самарканда. Значение Ферганской долины в регионе было связано с её транзитным положением на Великом Шёлковом пути. Его основной торговый маршрут проходил из Кашгара через перевал в Ферганскую долину и потом в Самарканд, Бухару, Мерв и далее через Иран в порты Сирии.

Особенностью Ферганской долины в Средней Азии было не только то, что здесь наряду с оазисами находилось много степных участков, а следовательно, проживало немало кочевников. Ещё одно обстоятельство было связано с тем, что горные районы вокруг Ферганской долины были населены в основном кочевыми племенами киргизов. Соседство с киргизами наряду с собственно ферганскими кочевниками, в частности, из узбекского племени минг, а также других местных племён, обеспечило Коканд первоначальной военной силой. Кроме них, в состав кокандской армии входили наёмники из ираноязычных горцев — каратегинцев, шугнанцев, бадахшанцев[475]. Характерно, что среди прочих племён в Фергане к этому моменту проживало также и племя кипчаков, которое имело собственную идентичность и не считалось ни узбекским, ни киргизским племенем.

Кипчаки появились в Фергане с начала XVIII века. Считается, что они были среди тех племён, кто бежал из Казахской степи от джунгарского нашествия. В любом случае они были сравнительно новыми пришельцами в Фергане и не входили в состав старых узбекских племён. Кипчаки имели собственную идентичность и отличались, во-первых, от кочевых узбеков вроде племён минг, юз, мангыт, а также от других тюркоязычных племён Ферганы, во-вторых, от киргизов и, в-третьих, от оседлого населения, которое называли сарты. Это способствовало их изолированности в системе племён и общин Ферганы. «Живя почти особняком, кипчаки вступали во временный союз с киргизами в тех только случаях, когда политические условия времени заставляли их вести открытую борьбу или с оседлым населением долины, или с правительством, симпатии которого тяготели к сартам, малоподвижным, смирным, плательщикам всевозможных даней»[476]. В силу своей сплочённости и сохранения кочевого образа жизни кипчаки представляли определённое беспокойство для любого кокандского правительства.

Но в момент подъёма Кокандского ханства они наряду с киргизами, а также узбеками из полукочевых племён, составили основу той армии, которая позволила Коканду выйти за пределы Ферганской долины и взять под свой контроль огромную территорию. Она включала в себя большую часть бассейна Сыр-Дарьи, горные районы современного Кыргызстана с выходом на северные предгорные районы хребта Алатау.

Ключевую роль в первых успехах Коканда сыграла победа над правителем Ташкента Юнус-ходжой. Он захватил власть в городе в 1784 году вскоре после смерти хана Аблая. При Аблае в Ташкенте, как и в других присырдаръинских городах правили казахские султаны, опиравшиеся на поддержку определённых казахских племён. Приход к власти в Ташкенте выходца из группы хаджей являлся одним из признаков кризиса Казахского ханства. С одной стороны, казахские султаны и отдельные племена, разделившие власть в этом городе и в других городах региона, не смогли предотвратить приход к власти представителя городского населения Ташкента, не связанного с казахской родоплеменной системой. С другой стороны, сам факт торжества Юнус-ходжи демонстрировал возросшее экономическое значение Ташкента.

После завершения джунгарских войн и установления большего порядка экономика городских центров, расположенных на границе Средней Азии и степи, сравнительно быстро восстановилась. В первую очередь здесь развивалась торговля между казахами и среднеазиатскими земледельческими и ремесленными центрами. Кроме того, с середины XVIII века началось развитие торговых отношений между Средней Азией и Российской империей, которое происходило через Казахскую степь. Очевидно, что этому способствовало сближение казахов с Россией, в какой бы формальной форме оно не происходило. В связи с этим Ташкент стал важным экономическим центром.

Весьма характерно, что рост значения Ташкента в конце XVIII — начале XIX века был связан среди прочих причин ещё и с изменением направления товарных потоков внутри Средней Азии и вокруг неё. К началу XVIII века торговый путь из Китая в Европу окончательно перестал быть континентальным, он переместился на контролируемые европейцами морские пути. Естественно, что это привело к упадку центральной части континента, которая потеряла своё прежнее транзитное значение и все связанные с этим доходы. Отсюда произошло запустение старых торговых городов вдоль прохождения исторического маршрута Великого Шёлкового пути.

Самый показательный пример — это судьба древнего Мерва, являвшегося важным пунктом на этом пути. Когда русские войска во второй половине XIX века добрались до Мерва, то к этому моменту он полностью потерял своё прежнее торговое и экономическое значение и был одним из населённых пунктов туркменского племени теке. Упомянутое выше запустение Бухары и Самарканда в начале XVIII века было связано отчасти не только с межплеменными войнами между узбекскими правителями, но и с прекращением континентальной торговли.

В то же время, когда регион Средней Азии оправился от разрушений, связанных с джунгарскими войнами первой половины XVIII века, а также межплеменными противостояниями, произошло восстановление экономики. В связи с тем что экономика стала более локальной, ориентированной на местные рынки, а также рынки близлежащих стран, то логично, что стали развиваться те экономические районы и города, которые были с ними связаны. В этом смысле выросло значение Ташкента, который стал важным транзитным центром торговли Средней Азии с казахами, а через них и с Российской империей. В связи с этим усилились позиции ташкентской городской торговой элиты, которая в итоге оказалась в состоянии оттеснить кочевую казахскую аристократию от управления городом и всем районом. Но при этом основную военную силу нового ташкентского государства во главе с Юнус-ходжой по-прежнему составляли главным образом казахи. Однако на этот раз они уступили политическую инициативу ташкентским купцам и местным религиозным деятелям.

Юнус-ходжа попытался в 1801 году организовать наступление на Коканд, но потерпел поражение. Возможно, что в этот период времени Ташкент и область не уступали Коканду и Ферганской долине в военно-политическом и экономическом плане. Тем не менее кокандцы оказались сильнее. В 1807 году они захватили Ташкент, после чего стали доминировать во всём окружающем его районе. При этом кокандцы не стали ограничиваться только властью над оседлыми районами. Они начали создавать сеть укреплённых пунктов с целью установить более плотный контроль над степными и горными районами. В 1815 году на месте бывшего бухарского укрепления была построена крепость Ак-Мечеть. В 1821 году — Аулие-Ата, в 1825-м Мерке и Пишпек, в 1832 году — Токмак[477]. Все эти крепости с их гарнизонами были ориентированы на силовую поддержку сбора налогов с местного населения.

Очень показателен пример строительства кокандской крепости Куртка в верховьях реки Нарын. Здесь находились кочевья киргизского племени саяк, данная крепость была предназначена для контроля ситуации в местах их проживания. Интересно, что гарнизон данной крепости состоял из 200 сипаев, из которых 50 было узбеков, а 150 киргизов из района Андижана[478]. То есть гарнизон был укомплектован выходцами из Ферганской долины, которые не имели слишком тесных отношений с местным населением, это касалось и киргизов, направленных в крепость с юга. Данное обстоятельство имело значение с учётом того, что гарнизону предстояло обеспечивать поступление весьма значительных налогов с местных киргизов племени саяк.

Кроме этого кокандские крепости должны были контролировать лояльность местного населения. Хотя для решения такой задачи они имели сравнительно небольшие гарнизоны. Тем более что данные крепости размещались на территориях кочевых племён, которые в иных случаях могли выставить значительные племенные ополчения.

Но тактическое решение здесь, скорее всего, заключалось в том, что каким бы крупным не было то или иное племя, ему не удастся быстро захватить даже самое незначительное укрепление с небольшим гарнизоном. Кочевники не обладали возможностями штурмовать крепостные сооружения. Тем более что кокандские укрепления имели огнестрельное оружие, включая артиллерию, пусть даже несовременную и весьма неважного качества. Даже российским войскам во время наступления на Среднюю Азию порой приходилось прилагать значительные усилия для штурма сравнительно небольших кокандских крепостей, вроде той же Ак-Мечети. Соответственно, любое выступление кочевых племён против власти Коканда разбивалось о необходимость осаждать крепости.

В результате у кокандцев было время, для того чтобы направить в мятежный район мобильные войска из тех же кочевников, но из других районов ханства. Это позволяло содержать не слишком большую постоянную армию. «Постоянного войска в мирное время содержалось немного. В 1830-х годах в самом обширном бекстве Ташкентском их было всего 700 человек»[479]. Михаил Терентьев писал, что «в 1852 году в Ак-Мечети было 50 сипаев да сотня купцов, в Чим-Кургане — всего 12 сипаев, в Кумыш-Кургане — 25 сипаев, и то большею частию киргизов, в Кош-Кургане — только 4 человека. В Джулеке в 1853 году было 40 человек, в Яны-Кургане не более трёх. Числа эти менялись, конечно, по обстоятельствам, но увеличиваться не могли иначе, как путём набора киргизов»[480]. Именно этот небольшой гарнизон Ак-Мечети смог отразить первое нападение русского отряда на город в 1852 году.

В следующем 1853 году в крепости было уже 300 человек, 230 из которых погибло в ходе штурма. После взятия Ак-Мечети было взято в качестве трофеев 3 медные пушки, 3 фальконета, 66 крепостных ружей[481]. Эти цифры демонстрируют состав средней кокандской крепости и её вооружение в относительно мирное время и затем уже после его усиления. Но в любом случае для отрядов кочевников было сложно взять даже такое укрепление, хотя они неоднократно предпринимали такие попытки. Однако, даже когда это получалось, было непросто удержать занятые позиции.

Очень показательно в связи с этим восстание казахских племён под руководством Тентек-торе. В 1821 году казахи занимают Сайрам и Чимкент. Но появление кокандской армии и осада этих городов вынуждает Тентек-торе пойти на соглашение с Кокандом. В связи с тем, что Коканд без сомнения стал доминирующей силой, казахским племенам было проще согласиться с этим. К примеру, когда в 1819 году сын хана Аблая султан Адиль перекочевал в южные казахские степи из Китая, он признал власть кокандского Омар-хана и получил от него ярлык.

Выше указывалось, что семья другого сына Аблай-хана султана Касыма пыталась проводить довольно активную политику на кокандском направлении. От политики взаимодействия при султане Саржане до попыток хана Кенесары отбить у Коканда земли Южного Казахстана и создать там базу для самостоятельного казахского государства. Кенесары несколько раз осаждал кокандские крепости, но не слишком удачно. Характерно, что при Кенесары война с Кокандом последний раз велась на основе политической программы с целью создания Казахского ханства. В то время как до и после него каждое племя, каждый султан выстраивали отношения с Кокандским ханством на самостоятельной основе, исходя в основном из локальных интересов.

Хотя в 1858 году восстание казахов против кокандских сборщиков зякета охватило целый ряд племён. Восставшие осадили крепость Аулие-Ата, где находился правитель Ташкента Мирза Ахмед. Кокандский хан Худояр направил против восставших армию во главе со своим братом Малля-беком. В итоге, по мнению Набиева, восстание не было подавлено, а было достигнуто соглашение[482]. В принципе это было логично с учётом того, что в регионе появились российские войска. Коканд к этому моменту уже потерял ряд крепостей на Сыр-Дарье и в северных предгорьях Алатау. Очевидно, что если Кокандское ханство собиралось воевать с Российской империей, для него лучше было иметь кочевые племена в качестве своих союзников, пусть даже вынужденных, чем открытых противников. Для местных же казахских племён осада Аулие-Аты и борьба против Коканда не была ориентирована на достижение политических целей. Они выступали против тяжёлого налогообложения.

Характерно, что когда через два года после этого восстания кокандская армия осенью 1860 года направилась в поход против российских войск к укреплению Верный, то значительную её часть составили казахи и киргизы. Михаил Терентьев писал по этому поводу, что «коканцы начали стягивать свои регулярные и иррегулярные войска к Мерке и Аулие-Ата, присоединив к себе волей и неволей огромное скопище киргизов на пространстве между Аулие-Атой и Пишпеком»[483]. Понятно, что Терентьев в указанном случае имел ввиду одновременно и казахов, и киргизов. В других частях своей кииги он вполне их различает, последних он называет дикокаменными киргизами. Но в данном контексте ему было важно подчеркнуть, что кокандская армия увлекла за собой в поход на Верный племенные ополчения кочевников с довольно большой территории, где проживали одновременно и казахи, и киргизы.

В сложившейся непростой обстановке перед отдельными казахскими и киргизскими племенами остро вставал вопрос выбора между Российской империей и Кокандским ханством. Некоторые казахи приняли российскую сторону, например, тесть Чокана Валиханова султан Тезек, получивший от России звание капитана, другие поддержали кокандцев. Среди последних выделялся сын Кенесары султан Садык. Кроме того, многие уклонились от выбора той или иной стороны в происходившем на их земле конфликте. Тот же Терентьев писал, что накануне битвы при Узун-Агаче «киргизы однакоже выжидали, чья возьмёт и не торопились с услугами»[484]. В итоге под Узун-Агачем победили русские войска под командованием генерала Колпаковского, в сражении на их стороне также участвовала казахская милиция.

Характерно, что Узун-Агачская битва со временем стала частью современной исторической политики. Считается, что в этом сражении русские и казахи совместно разбили армию кокандцев. В связи с тем что после ликвидации Кокандского ханства определение «кокандцы» стало носить абстрактно-исторический характер, они идеально подходили под определение общего врага одновременно и для казахов и для Российской империи. В этом контексте она рассматривается и в наши дни.

Хотя, понятно, что реальность была сложнее. Кокандская армия под Узун-Агачем состояла из ополчений ферганских кипчаков, других среднеазиатских племён, киргизов, казахов, а также некоторого количества регулярных кокандских войск, в частности артиллеристов (топчи). Вполне возможно, было участие среднеазиатских кочевых узбеков и наёмников из ираноязычных горцев, но их не могло быть очень много. В этом походе на Верный большую часть армии кокандского военачальника Канаат-шаха составляли именно киргизы и казахи. Собственно, возможность сравнительно быстро собирать такие армии из ополчений кочевых племён и была одной из причин, почему Коканд был способен долгое время доминировать на обширных пространствах.

Естественно, что от такого доминирования напрямую зависели весьма значительные доходы кокандского государства. По мнению Набиева, если считать, что курс кокандской золотой монеты тилля равнялся 3 руб. 80 коп., тогда весь доход Кокандского ханства по основным трём налогам (харадж, танабана, зякет) составлял около 8 млн. 620 тыс. рублей. Из них сам Коканд давал казне 1 млн. 937 тыс. руб., Ташкент 1 млн. 351 тыс. рублей[485]. Помимо этого было много других сборов, в частности, за переправу по мостам через Сыр-Дарью, за право рубить дрова и многое другое.

Для казахского населения самым тяжёлым был зякет, который взимался из расчёта одна единица с 40 голов скота. Выше указывалось, что это было в два с половиной раза больше, чем на территориях, подведомственных западносибирскому губернатору. Здесь по «Уставу о сибирских киргизах» 1822 года с казахского населения взимался ясак в размере 1 единица со ста голов скота. Также стоит напомнить, что на период войны с Кокандом российские власти полностью освободили казахов Старшего жуза от всех налогов. Естественно, что для них российское правление выглядело предпочтительнее, чем зависимость от Коканда. Однако даже в такой ситуации им необходимо было учитывать силовые возможности кокандцев. Поэтому многие казахи Старшего жуза проявляли осторожность, предпочитая дождаться исхода противостояния между Россией и Кокандом.

В то же время на Сыр-Дарье находилось много тех казахов, которые ранее при разных обстоятельствах имели отношения с Россией. Некоторые из них непосредственно участвовали в движении Кенесары, другие откочевали на юг, потеряв земли в результате строительства новых пограничных крепостей. Многие спасались от действий российских карательных отрядов, которые направлялись в степь в ходе подавления выступления Кенесары, других казахских лидеров, например, Жоламана Тленчиева, и разоряли в том числе и нейтральные аулы.

Естественно, что у всех у них был довольно сложный опыт взаимоотношений с Россией и её властями. Кроме того, они были более информированы об обстоятельствах российской политики на пограничной линии с Казахской степью. Поэтому для них выбор между Кокандом и Россией был сложнее, чем у казахов Старшего жуза, которые впервые столкнулись с российскими властями и для которых вопрос отмены весьма обременительных кокандских налогов имел первостепенное значение. Многие из этих казахов принимали участие в войне на стороне Коканда, в частности, под знамёнами султана Садыка. Он воевал в битве при Узун-Агаше, участвовал в обороне Чимкента и Ташкента. Садык был наиболее известным кокандским военачальником из казахов.

Кроме того, некоторые влиятельные казахские родоплеменные лидеры стремились проводить самостоятельную политику и в отношениях со среднеазиатскими ханствами и с Россией. Среди них выделялись Жанхожа Нурмухамедов и Есет Котибаров их племени шекты Младшего жуза. Их интересы были главным образом связаны с низовьями Сыр-Дарьи. Они находились в сложной системе отношений одновременно и с Хивинским и с Кокандским ханствами. Жанхожа поддерживал Кенесары, когда тот воевал с Кокандом за присырдарьинские города. С появлением российских укреплений в низовьях Сыр-Дарьи с 1847 года и Жанхожа и Есет должны были начать выстраивать отношения и с Россией.

Однако уже с 1853 года Есет Котибаров выступает против России. В частности, он пытается сорвать сбор верблюдов для военной экспедиции против Ак-Мечети. В 1855 году убивает султана Арслана Джантюрина, который был послан для его поимки, всего в 140 километрах от Орской крепости. При этом Котибаров в полной мере использует те возможности, которые предоставляет степное пространство. Российским войскам очень сложно действовать против мобильных отрядов Котибарова, они легко уходят от преследования. Так, после убийства Джантюрина губернатор Перовский отправляет в степь внушительный отряд из 400 казаков, 50 человек пехоты с двумя орудиями и учебный башкирский конный полк в полном составе[486]. Но Котебаров вместе с аулами уходит от преследования, скрываясь на Устюрте. В том же году он убивает ещё одного султана Тунганчина, с последним гибнут его небольшой конвой из казахов и русских казаков.

Но в 1858 году при новом оренбургском губернаторе Катенине Есет Котибаров прекращает своё выступление против российской власти, получает от неё амнистию. Скорее всего, к этому времени для него стала очевидной бесперспективность продолжения борьбы. К тому же, по мере укрепления российского присутствия на Сыр-Дарье в частности и в степи в целом заметно сузились возможности для осуществления степных манёвров. Кроме того, возросли потери, особенно среди лояльных ему аулов.

Так, в 1856 году Михаил Терентьев указывал, что в ходе проведения операций против Котибарова «только один из наших отрядов разграбил до 146 мятежных аулов»[487]. Возможно также, что на решение Котибарова прекратить борьбу повлияла и неудача выступления Жанкожи Нурмухамедова. Оно началось в конце 1856 года и закончилось поражением. Михаил Терентьев считал, что причиной этого восстания были споры между казахами и русскими поселенцами «за долину реки Ак-Ирек, где и те, и другие занимались хлебопашеством»[488]. Сам Жанкожа, которому было больше 80 лет, после поражения восстания был убит. Очевидно, что длительное ведение партизанской войны Есетом Котибаровым и восстание Жанкожи Нурмухамедова в целом должны были самым неблагоприятным образом сказаться на аулах рода шекты. Они оказывались под ударами российских войск и лояльных им казахских султанов.

Российский автор XIX века Фёдор Лобысевич писал в связи с этим: «Мятеж этот, известный под названием «джан-ходжинского» и сопровождавшийся обычными последствиями — грабежами и потерию скота киргизами, был, однако, скоро прекращён в наших пределах, а Джанходжа удалился на низовья Яны-Дарьи, где и погиб от руки султана Илекея, главного его врага и действительного виновника волнений на Сыре»[489]. Характерно, что Лобысевич в этом отрывке отразил и суть противоречий между чингизидской и родоплеменной элитами, а также характер подавления восстания, который был связан с нанесением удара по хозяйствам казахских аулов. В этой ситуации продолжение вооружённых действий было чревато их полным разорением.

По сути, это была борьба за сохранение самостоятельности в данном случае казахского рода шекты. Данный род с XVIII века играл важную роль в низовьях Сыр-Дарьи. Именно на него опирались казахские ханы из семьи Батыра — собственно, сам Батыр, его сын Каип, а затем и Арынгазы. Элита шееты балансировала между Хивой, Кокандом. Появление в регионе внешних игроков вроде Кенесары в 1840-х годах воспринималось как возможность усилить свои позиции против старых противников. Но тот же Жанкожа не собирался при этом жертвовать своей независимостью. Поэтому их пути с Кенесары разошлись. Аналогичная ситуация произошла и с Россией. Появление российских войск и их действия против Хивы и Коканда не могли не приветствоваться элитой племени шекты. В этом вопросе они были естественными союзниками.

Однако по мере усиления российского влияния самостоятельность шекты и других племён оказалась под вопросом. К тому же, Россия постепенно распространяла на район Сыр-Дарьи правила, уже установленные в других частях Казахской степи, в частности, в Младшем жузе. В том числе это означало попытку укрепления власти султанов, которые в этот момент воспринимались в прямом и переносном смысле как проводники российского влияния. Отсюда убийство Есетом Котибаровым султана Арслана Жантюрина в 1855 году и утверждение Лобысевича о том, что султан Елекей Касымов был виновен в восстании Жанкожи в 1856 году. Гибель Жанкожи Нурмухамедова в 1857 году и капитуляция Есета Котибарова в 1858-м завершили эпоху относительной самостоятельности рода шекты, в частности, и сырдарьинских казахов, в целом. Они избавились от давления со стороны Хивы и Коканда, но вошли в состав более мощного государства Российской империи. Для них это означало меньшее налоговое бремя, но в то же время вело к потере самостоятельности и субъектности.

Стоит отметить, что поражение Жанкожи и отказ Есета от борьбы против России произошли ещё до начала российского наступления на Среднюю Азию. Это означало, что для России Казахская степь в целом является спокойным районом и может служить надёжным тылом для организации наступления. По крайней мере, было очевидно, что пограничные с Кокандом казахи предпочтут выбрать сторону победителя. Если же говорить об участии казахов из районов Мерке и Аулие-Ата в походе на Верный в 1860 году, то оно носило вынужденный характер. Всего двумя годами раньше местные казахи поднимали восстание против кокандского наместника Мирзы Ахмада. Власть Коканда была слишком обременительной.

Поэтому, когда началось русское наступление в 1863 году, оно практически не встретило сопротивления местного населения сначала в районе Созака, затем в 1864 году вокруг тех же Аулие-Ата и Мерке. Кокандские гарнизоны оказывали некоторое сопротивление, но оно было в целом незначительным. Во-первых, гарнизоны были немногочисленны, во-вторых, у русских войск было превосходство в вооружении, а в-третьих, ополчения проживавших в этих районах казахских племён не оказали кокандцам никакой поддержки. В июне 1864 года был взят Туркестан, в сентябре того же года Чимкент.

Если Аулие-Ата, Мерке, Пишпек были кокандскими укреплёнными пунктами, что не исключало проживания здесь среднеазиатских купцов, то Туркестан и Чимкент уже были торговыми городами со значительной сельскохозяйственной округой. Местное городское население состояло из оседлых жителей, которых по всей Средней Азии называли сартами. В середине XIX века торговцы из Ташкента и соседних с ним городов, включая Чимкент, уже в значительной степени были ориентированы на торговлю с Россией. В то же время, для них имели значение и торговые отношения с казахами. Естественно, что вследствие появления российских войск у границ Средней Азии, перед ними вставал вопрос о перспективах среднеазиатской торговли и с Россией, и с казахами.

Именно в связи с этим возникла ситуация с появлением в Чимкенте, а затем и в Ташкенте противоречий между так называемыми «сартовской» и «кипчакской» партиями. Если условно «кипчакская» партия выступала за сопротивление российским войскам и защиту городов, то условно «сартовская» партия предлагала отказаться от борьбы и договориться с Россией. Сторонников продолжения сопротивления назвали «кипчакской» партией из-за политически доминирующего в Кокандском ханстве племени кипчак, о котором упоминалось выше. К 1864 году кипчаки снова находились у власти в Коканде и это несмотря на ожесточённую политическую борьбу в предшествующие десятилетия. Эта борьба была настолько жёсткой, что кипчаки Ферганской долины в 1852 году подвергались попытке физического уничтожения.

В то же время кипчаки смогли вернуться к власти, в том числе вследствие данной непрекращающейся борьбы. В условиях острой конкуренции политических группировок в борьбе за власть, они оказались наиболее организованной и мотивированной силой. Особенностью организации Кокандского ханства было не то, что конкурирующих политических группировок было довольно много. Скорее, отличие этого государства заключалось в наличии большого числа таких самостоятельных субъектов, как племена и крупные общины. В связи с тем что именно они формировали армию Коканда, у любого политического центра власти в этом государстве фактически не было монополии на насилие. Потому что в случае если кто-то решил выступить против ханской власти, он всегда мог рассчитывать получить вооружённую поддержку со стороны тех племён или общин, которые на тот момент не имели доступа к государственным ресурсам. Так и получилось с ферганскими кипчаками. Сначала они получили полную власть в государстве при Мусульманкуле, затем были свергнуты, потом снова вернулись. И даже попытка их физического уничтожения в 1852 году не смогла изменить ситуацию. Оставшиеся кипчаки сохранили племенную и военную организацию, а значит, смогли выступить в удобный для них момент.

Но здесь стоит обратить внимание, что практически непрерывная борьба за центральную власть в Кокандском ханстве во многом была связана с теми ресурсами, которые это государство получало от эксплуатации значительных территорий. Поэтому смысл имел именно захват центральной власти, а не отдельного района, например, Ташкента, или восточной части Ферганской долины, где проживали кипчаки. С одной стороны, потому, что в центре концентрировались ресурсы. С другой — потому, что безопасность небольшой территории было сложнее обеспечить. Так, в случае если кому-то из кокандских военачальников удавалось укрепиться, например, в Ташкенте, он не мог долго продержаться против сил, которые организовывались центральной властью ханства. Причём она была в состоянии мобилизовать против мятежников внушительные силы ополчений разных племён.

В результате получился такой специфический механизм организации государства и общества, в котором не было особой устойчивости из-за постоянной борьбы за центральную власть различных кланов, племён и общин. «При такой организации держать в подчинении и повиновении все части войск и отдельных воинов было делом весьма трудным. При любой неудаче, при малейшем разногласии между военачальниками, при любой обиде какое-нибудь подразделение могло покинуть войско или, что было особенно страшно, поле боя и вернуться в свой вилайят, что неоднократно случалось даже тогда, когда во главе действующих войск на севере стояли такие талантливые и влиятельные кокандские военачальники, как Канат-шах, Якуб-бек и Алимкул. Часто войско буквально рассыпалось сразу же после смерти военачальника»[490]. Но при этом центральная власть, вне зависимости от того, кто её контролировал, была способна объединять усилия самых разных субъектов, тех же племён, для реализации различных политических целей. Поэтому Коканд теоретически был достаточно трудным противником. При условии сильной центральной власти он теоретически мог составить проблемы, в том числе и российскому продвижению в Среднюю Азию.

С 1863 года в Коканде у власти снова находились кипчаки на этот раз во главе с муллой Алимкулом. Они при поддержке киргизов и казахов племени дулат сначала обеспечили своё преимущество на севере кокандских владений, затем атаковали Коканд. Здесь они поставили ханом двенадцатилетнего Саид-Мурада, сына бывшего хана Малля-бека[491]. Прежний хан Худояр бежал в Бухару. В 1864 году Алимкул сражался с российскими войсками под Чимкентом. В начале 1865 года бухарская армия атаковала Кокандское ханство и захватила город Ходжент. Кокандцам пришлось сражаться на два фронта. Тем не менее в мае 1865 года Алимкул привёл войска к Ташкенту, стремясь предотвратить его захват российской армией, но здесь он погиб в сражении. Его гибель привела к немедленному распаду кокандской армии. «Киргизы и кипчаки ушли сначала в Кураму, а затем далее в Фергану»[492]. В Коканде сразу начался новый этап борьбы за власть. Кипчаки и киргизы заняли Коканд и избрали нового подставного хана. Однако затем на политическую сцену выступил Худояр-хан, который вместе с бухарской армией занял Коканд. Кипчаки и киргизы отступили в восточную часть Ферганской долины.

В сложившейся ситуации жители Ташкента заключили соглашение с Бухарским эмиратом. В июне 1865 года они отправили малолетнего хана Саид-Мурада в Бухару. В Ташкент вошёл бухарский отряд. Это в корне меняло ситуацию. У российского генерала Черняева было около 2 тыс. человек при 12 орудиях[493]. С такими сравнительно небольшими силами было весьма сложно штурмовать настолько большой город, как Ташкент. Тем более что в перспективе ожидался ещё и подход бухарской армии. Черняев тем не менее решился на штурм и взял город. Для нас в данном случае интересно, что начальником обороны Ташкента был султан Садык, сын Кенесары. После занятия города русскими войсками, он ушёл в Бухару. После чего активно партизанил на Сыр-Дарье, в частности, в 1867 году он атаковал и нанёс поражение отряду из ста казаков[494]. Для масштабов той войны в Средней Азии это был довольно значительный эпизод.

С 1865 года Бухарский эмират оказался главным противником Российской империи в Средней Азии. Тем более что Бухара фактически взяла под свой контроль Кокандское ханство. В России серьёзно беспокоились относительно объединения военных возможностей этих двух государств. Беспокойство основывалось в первую очередь на немногочисленности российских войск в регионе, которым тем более приходилось контролировать занятые ими ранее обширные территории. Им приходилось оставлять гарнизоны во многих укреплённых пунктах, обеспечивать коммуникации с Центральной Россией. История с партизанскими действиями Садыка Кенесарина против русских коммуникаций на Сыр-Дарье наглядно демонстрировала их уязвимость.

Кроме того, в России ещё не знали реальных военных возможностей бухарской армии. К тому же Бухара с юга была соседом Афганистана, а первая англо-афганская война продемонстрировала трудности войны в этом регионе. Теоретически бухарцы могли рассчитывать на получение с юга современного оружия и, возможно, советников. В любом случае война против большого централизованного восточного государства могла выглядеть более опасной, чем борьба с раздираемым противоречиями Кокандским ханством. Кроме того, в случае если бы конфликт с Бухарой вдруг затянулся на какое-то время, то это могло привести к трудностям в азиатской торговле России.

В Петербурге, несомненно, хотели бы этого избежать. В связи с этим в 1865 году даже появилась идея не присоединять Ташкент к России, а создать здесь самостоятельное государство (ханство или тем или иным образом самоуправляющуюся территорию). В начале 1866 года по поводу Ташкента велись весьма оживлённые дискуссии. «Старые туркестанцы (М. Черняев и Н. Северцов) считали необходимым включить город в состав империи, предоставив ему муниципальные права. Оренбург (Н. Крыжановский) ратовал за независимость центральзноазиатской столицы под началом российской военной администрации. Петербург (министерства военное и иностранных дел) считал необходимым превратить Ташкент в самоуправляющийся протекторат России»[495].

Такое государство должно было быть ориентировано на посредническую торговлю между Россией и Средней Азией. В России придавали среднеазиатской торговле весьма большое значение. Практически одновременно с появлением идеи о создании Ташкентского государства в 1865 году было принято решение перенести с 1866 года оренбургско-сибирскую таможенную черту, проходившую по Уралу, Тоболу, Ишиму и Иртышу, на новую границу в Южном Казахстане[496]. Помимо этого одновременно было запрещено проводить караваны из Азии в Россию через Устюрт. Торговля должна была проходить только через Южный Казахстан и Ташкент. Таким образом, российские власти хотели, с одной стороны, закрепить за собой присоединённые территории. С другой — они стремились повысить экономическое значение вновь приобретённых земель, сделав их своего рода точкой входа на российскую таможенную территорию.

Однако наладить отношения с Бухарой не удалось, бухарский эмир, напротив, переоценивал свои возможности. В результате начались боевые действия. Накануне их начала в апреле 1866 года в Петербурге был пересмотрен план создания независимого ташкентского государства[497]. В условиях войны с Бухарой российским властям уже не нужна была буферная территория. В мае 1866 года русские войска заняли Ходжент. В августе Ташкент был присоединён к России, а в октябре того же года были заняты Джизак и Ура-Тюбе.

В мае 1868 года без сопротивления пал Самарканд, в начале июня бухарская армия была разбита при Зирабулаке. В июне 1868 года был подписан мирный договор, по которому Бухара теряла все захваченные территории, включая Самарканд. России были переданы все коммерческие льготы, Бухара признала зависимость от России. В августе 1873 года Хивинское ханство признало российский сюзеренитет. В южной части территории Хивы была создана Закаспийская военная зона с центром в Красноводске. В феврале 1876 года после подавления восстания против власти Худояр-хана Кокандское ханство было ликвидировано, а его территория присоединена к России.

В 1881 году русские войска под командованием генерала Скобелева взяли повторным штурмом крепость туркмен-текинцев Геок-тепе в Ахальском оазисе. Первый штурм этой крепости, произведённый двумя годами ранее, в 1879 году, закончился неудачей. В 1884 году к России был присоединён древний Мервский оазис, называвшийся Мары.

Таким образом, за сравнительно короткий период времени Россия заняла большую часть территории Средней Азии. Причём активный период войны против двух самых больших государств региона — Кокандского ханства и Бухарского эмирата занял всего четыре года — с 1864 по 1868 год. Несмотря на все высказываемые в российской элите опасения, завоевание Средней Азии не привело к необходимости использовать слишком большую армию и не потребовало чрезмерных затрат. Среднеазиатские государства не смогли ничего противопоставить наступающей российской армии.

По мнению Эдварда Аллворта, «несмотря на первоначальные тревоги в отношении мощи мусульманских государств и противодействие Англии, азиатское завоевание произошло в конечном счёте быстро. Верно, что ханства истощали свои силы внутренними конфликтами. Но у них не было ни достаточных войск, ни современного вооружения, и поставленные в невыгодное положение латентным народным недовольством, которое проистекало из отсталой экономики и тяжёлого социального положения, они были слабыми противниками для завоевателей»[498]. Однако вряд ли в данной ситуации именно недовольство населения можно считать слишком уж важным обстоятельством.

По сути, в аграрных восточных государствах податное население крайне редко участвовало в политической жизни, только в критических случаях. В обычной практике оно формировало налоговую базу для государства, из доходов которого обеспечивалась его военная мощь. В этом смысле среднеазиатские ханства были, несомненно, архаичными государствами, как и традиционные государства Индии в момент её завоевания англичанами. Но всё же они обладали определёнными материальными и военными возможностями, включающими некоторое количество традиционных войск из числа кочевников, наёмников-горцев и отрядов местных правителей. Кроме того, их территория была густо покрыта укреплёнными пунктами, снабжёнными даже артиллерией. Нельзя забывать также и о англичанах, которые вполне могли усилить кокандцев и бухарцев современным оружием. В связи с этим опасения российских политических деятелей были вполне оправданны. Завоевание даже таких государств в обычных условиях потребовало бы серьёзных военных усилий и материальных затрат.

Поэтому среди причин столь быстрого падения государств Средней Азии скорее можно выделить, с одной стороны, слабость политической власти, которая напрямую происходила из внутриполитических конфликтов. В частности, перманентные войны внутри Коканда накануне российского завоевания, уничтожение политических противников, включая даже представителей целого племени кипчаков, несомненно, ослабили его вооружённые силы. С другой стороны, изолированность региона Средней Азии, его удалённость от основных центров Европы и Азии. В результате государства региона не имели такого доступа к рынкам оружия, какой был у других восточных государств — в Индии, в Иране, в Афганистане. Их вооружение производилось в городах Средней Азии и уступало российским образцам. Напомним, что к моменту начала наступления на Среднюю Азию уже прошло почти 10 лет с Крымской войны, где были широко продемонстрированы возможности нарезного оружия. В то время как в регионе ещё не редкость были фитильные ружья.

Соответственно, в первую очередь важно, что у среднеазиатских ханств не было сильной политической власти, способной к организации даже имевшихся у них военных ресурсов, а также тех возможностей, которые предоставляла география. Напомним, что особенностью Средней Азии была огромная территория, где оазисы перемежались участками степных и пустынных земель. В этой ситуации для сравнительно немногочисленных российских войск критически важен был вопрос обеспечения коммуникаций. Отсюда происходит важная причина — отсутствие особой мотивации к сопротивлению.

Во вторую очередь имеет значение недостаток современного оружия. Заметим, что там, где была сильная мотивация и имелось в наличии более или менее современное оружие, российские войска встречали серьёзное сопротивление. Так было во время первого штурма текинской крепости Геок-тепе. Местные туркмены-текинцы имели доступ к рынкам Ирана и Афганистана. Наличие в связи с этим огнестрельного оружия сделало их опасными противниками. Например, для второго похода против Геок-тепе генералу Скобелеву было выделено 64 роты, 9 казачьих сотен, 2 эскадрона драгун, 97 орудий, всего 11 тыс. человек[499]. Хотя часть из них обеспечивала коммуникации отряда во время его похода к Геок-тепе, всё равно это существенно больше, чем было у генерала Черняева, когда он штурмовал Ташкент. Напомним, что у него было 2 тыс. солдат.

Можно также вспомнить, что в 1860-х годах шла военная операция русской армии на Западном Кавказе. Здесь горцы были весьма мотивированы, имели нарезное огнестрельное оружие, которое получали по Чёрному морю и на их стороне была география — горы. Генерал Фадеев писал по этому поводу: «три года мы ломили абадзехов, для того только, чтобы добраться до берега и очистить его от неприятеля»[500]. Так что отсутствие сильной центральной власти, особой мотивации к сопротивлению и современного оружия стали главными причинами столь быстрого успеха российской армии по завоеванию Средней Азии. С европейской точки зрения в XIX веке это было впечатляющее достижение. К примеру, Франция с 1830 по 1847 год вела войну за завоевание северной части Алжира. Англичане в XIX веке в весьма сложных условиях провели две англо-афганские войны. В результате получили контроль над внешней политикой Афганистана в обмен на выплаты ежегодного содержания.

Так что России к 1868 году вполне удалось восстановить свой престиж, несколько подорванный после поражения в Крымской войне. В первую очередь это было важно для её представления в Европе. С европейской точки зрения второй половины XIX века Россия находилась в ряду тех государств Европы, которые были способны проводить операции по захвату колоний и выглядела в этом ряду весьма эффективной. В то же время это имело значение и для российского офицерского корпуса, честолюбие которого, несомненно, было задето Крымской войной. Успехи на Кавказе и в Средней Азии восстановили его самооценку. Это имело значение для российской власти, тем более что государственность империи опиралась главным образом на военную мощь.

Безусловно, для Российской империи столь быстрое завершение среднеазиатской кампании было большим военно-политическим успехом. Средняя Азия не стала новым Кавказом, чего многие в России опасались. Генерал Черняев писал о таком риске, когда пытался убедить Петербург дать согласие на штурм Ташкента. В то же время весьма показательно, что несмотря на полную военно-политическую дезорганизацию Бухарского эмирата в 1868 году, Россия тем не менее не стала присоединять всю его территорию. Свою роль здесь, конечно, сыграли сложные взаимоотношения с Великобританией, которые российские власти должны были учитывать. С этой точки зрения Бухара могла иметь ценность именно как буферное государство в этом районе Азии. Но одновременно важно было и то, что России не пришлось занимать горные районы восточной части Бухарского эмирата. Она ограничилась присоединением развитых земледельческих районов в Ферганской долине, а также Самарканда с податным населением. Преимущественно ираноязычные горцы восточной Бухары, сегодня это горные районы к востоку и северу от столицы Таджикистана Душанбе, остались под властью бухарского эмира. Возможно, потому, что этот район по населению и географии слишком напоминал Кавказ.

Для нашего исследования быстрые успехи российской армии в завоевании Средней Азии также представляют определённый интерес. Во-первых, потому, что в их результате весь Казахстан оказался в составе Российской империи. Во-вторых, потому, что он довольно быстро стал её внутренней провинцией. Более того, из-за быстрого поражения среднеазиатских ханств Казахстан практически не был и пограничной территорией. Российские войска очень быстро прошли на юг и казахские земли сразу оказались далеко от новой южной границы Российской империи.

Также имеет значение, что только часть южной казахской территории из-за слабости среднеазиатских государств была местом проведения боевых действий, и это продолжалось весьма короткий период времени. И хотя отдельные отряды казахов участвовали в этой войне на стороне Коканда и Бухары, это всё же не было массовым явлением. Для большей части южных казахских племён смена власти Коканда на Российскую империю не представляла каких-либо особых трудностей. Тем более что Россия на первом этапе облагала южных казахов существенно меньшими налогами, чем Кокандское ханство.

Здесь стоит отметить, что в условиях XIX века жителям Кавказа, Средней Азии и Казахстана в принципе было невозможно избежать российского завоевания. Точно так же, как этого нельзя было сделать ни алжирским арабам, ни жителям Британской Индии, ни многих других государств и племён Азии и Африки. Европейская колониальная экспансия в это время была объективной реальностью. Во многих случаях она могла привести к весьма тяжёлым последствиям для тех, кто стал объектом завоевания. Здесь можно привести очень много примеров довольно жёсткой политики европейских колониальных государств на разных этапах их экспансии. Здесь и истории с католиками Ирландии, индейцами Северной Америки, аборигенами Австралии. В частности, в истории Российской империи было как минимум два масштабных события весьма жёсткой политики. В одном случае причерноморские и северокавказские степи в конце XVIII века были освобождены от местного кочевого населения. В другом случае, который имел место как раз накануне завоевания Средней Азии, в середине XIX века, горы Западного Кавказа также остались без местного населения.

Понятно, что это не было системой, но всё же такие случаи имели место. В «Новой имперской истории северной Евразии» это назвали «черкесским синдромом». «Создание современной границы в масштабах всей Российской империи и перенос на европейских соседей систематического отчуждения, прежде проявлявшегося по отношению к Османской империи и Ирану, означали торжество национального восприятия российского государства. Пограничным (точнее трансграничным) этноконфессиональным группам это сулило распространение «черкесского синдрома» в недалёком будущем»[501].

В связи с этим сравнительно быстрое завоевание российскими войсками Средней Азии, осуществлённое при этом малыми силами, без больших затрат, заметно отличалось от ситуации в причерноморских степях в XVIII–XIX веках, где Россия вела долгие войны с Османской империей. Местное население, кочевники и горцы, в этой многолетней войне пользовалось османской поддержкой. Ожесточённость и длительность противостояния диктовала или, как минимум, помогала российским властям обосновать жёсткость действий.

В то же время завоевание Средней Азии для России было настоящим военным триумфом. Кроме того, именно здесь она могла продемонстрировать свою «европейскость», способность к управлению и последующей модернизации завоёванной азиатской колонии. Во второй половине XIX века это было не менее важно в рамках широко распространившейся в Европе идеи осуществления «цивилизаторской миссии», чем просто завоевание территории. Собственно, населению Казахстана и Средней Азии предстояло стать объектом прямого колониального управления и модернизации, как и другим народам Азии и Африки. Вопрос о характере такого управления и результатах оказанного воздействия на традиционные общества впоследствии стал предметом большой дискуссии, особенно в самих традиционных обществах. Но в любом случае это было именно внешнее воздействие со стороны доминирующей в том или ином регионе военно-политической силы.