В то время пока Кенесары постепенно оттесняли на юг, а потом на юго-восток Казахской степи, российские укреплённые пункты всё больше продвигались в южном направлении. Конечно, некоторые из них, к примеру, те же укрепления на Иргизе и Тургае, были предназначены в первую очередь для установления более плотного контроля над внутренними казахскими территориями. В частности, для того чтобы ограничивать активность Кенесары. Но главное направление политики России уже было в основном связано с её интересами за южными пределами Казахской степи.

К 1847 году, ко времени гибели Кенесары, Россия все более активно создаёт новые укреплённые пункты на подступах к Средней Азии. На западе Казахской степи построенное ранее на Мангышлаке Новоалександровское укрепление перенесли в 1846 году на более удобное новое место в залив Тюб-Караган. Впоследствии это стало фортом Александровским. Очень серьёзным шагом к Средней Азии со стороны России стало строительство в 1847 году Раимского укрепления в низовьях Сыр-Дарьи. В 1851 году его переименовали в Аральское, в 1855 году оно было перенесено на новое место в урочище Казалы и названо Казалинским. В результате российский укреплённый пункт оказался в непосредственной близости от владений сразу двух среднеазиатских ханств — Кокандского и Хивинского, что кардинально изменило стратегическую ситуацию в этом регионе. В том же 1847 году на востоке Казахской степи на реке Копал было построено Копальское укрепление. В 1850 году русский военный отряд попытался взять небольшое кокандское укрепление Таучубек на реке Каскелен, но не смог сделать этого в том числе из-за противодействия местного казахского населения. В следующем 1851 году Таучубек был взят[408]. В 1854 году на реке Алматы было основано Заилийское укрепление, будущий город Верный.

Таким образом, Россия к середине XIX века сразу с двух стратегических направлений — с западного и восточного, постепенно приближалась к Средней Азии. А так как российские укреплённые пункты также находились уже и в самом центре Казахской степи, то Россия широким фронтом направлялась через Казахстан к Средней Азии. Именно Среднеазиатский регион становился наиболее логичной целью дальнейшего российского продвижения на юг. Однако определение целесообразности такого продвижения и его конкретных задач некоторое время оставалось предметом обсуждения в рядах российского истеблишмента.

К середине XIX века перед Россией встало несколько важных задач, которые имели как экономические, так и геополитические основания. И значение Средней Азии для России рассматривалось именно в их контексте. С экономической точки зрения главные вопросы были связаны с поиском в Азии новых рынков сбыта для российской продукции, а также источников сырья. С геополитической точки зрения речь шла о конкурентной борьбе с Великобританией, которая в истории получила название «Большая игра». Именно противостояние с Британской империей составляло основное содержание российской внешней политики XIX века. Оно охватывало целый ряд стратегических направлений, Средняя Азия была одним из них.

Конечно, перед российскими властями стояли и локальные задачи, в частности, упомянутая выше необходимость достижения «естественных» границ, которые было бы легко защищать от внешнего воздействия. Именно в связи с этим Россия постепенно продвигала свою границу всё дальше вглубь Казахской степи. Если исходить из данной логики, то этот процесс в принципе никак не мог остановиться в центре Казахской степи. Потому что нахождение внешней границы России в середине степных пространств не имело для неё никакого особого смысла, особенно с военной точки зрения. Такие границы было бы сложно защищать. Кроме того, это не позволяло взять полностью под свой контроль казахское население.

Потому что в таком случае южные казахи оказывались между Россией и Средней Азией, что означало сохранение для них некоторой политической альтернативы. Очень показательна выраженная Михаилом Терентьевым российская точка зрения XIX века: «с устройством ряда укреплений мы, так сказать, прорезали степь, но не владели ещё кочевками киргизов, которые поэтому подчинялись влиянию хивинцев и кокандцев, подстрекавших их к возмущению против русских»[409]. Речь в данном случае как раз шла о тех южных казахах, которые в середине XIX века оказались между Россией и среднеазиатскими ханствами.

Естественно, что южные казахи должны были балансировать между доминирующими в регионе государствами. Тем более что Коканд всё ещё был весьма значительной силой на южной границе Казахской степи. Кроме того, основные экономические интересы местного казахского населения были ориентированы на рынки среднеазиатских городов, в первую очередь это имело отношение к текущему потреблению. Россия и её торговые центры в середине XIX века находилась довольно далеко на севере. Немногие новые укреплённые пункты, вроде Раимского или Верного, не могли составить экономической альтернативы торговым и ремесленным городам Средней Азии. Поэтому Россия должна была укрепиться как минимум на подступах к Средней Азии, чтобы установить полный контроль над казахскими степями и окончательно преодолеть «степной барьер».

Можно вспомнить неудачный опыт Хивинской экспедиции Перовского 1839 года, который продемонстрировал, что степной барьер ещё способен создать определённые сложности российской военной политике. При этом после выхода на северные границы Средней Азии вопрос о дальнейшем продвижении на юг вполне мог быть отложен до принятия соответствующего политического решения. Поэтому укрепление позиций России на Сыр-Дарье и в Семиречье решало для неё проблему контроля над Казахской степью. Средняя Азия пока оставалась вне российского влияния.

Здесь стоит отметить, что в целом наиболее активными сторонниками дальнейшей экспансии в южном направлении были российские военные. В частности, они мотивировали необходимость дальнейшего наступления задачами противостояния Великобритании. Например, оренбургский губернатор Обручев при строительстве Раимского укрепления «доказывал, что если мы не возьмём низовьев Сыра, то могут занять англичане»[410]. Хотя было очевидно, что в 1847 году англичане никак не могли оказаться в данном районе. Но если исходить из логики противодействия интересам Британской империи в Азии, то вполне естественно было стремление занять как можно больше формально «ничейных» территорий, с тем чтобы они не оказались под контролем потенциального противника.

Ещё в период подготовки к Хивинскому походу 1839 года в материалах так называемого особого комитета указывалось следующее его обоснование. «Отложить поход до окончания дел Англии в Афганистане, дабы влияние и впечатление дел наших в Средней Азии имело более веса и дабы Англия, собственными завоеваниями своими, лишила себя права безпокоить правительство наше требованием разных объяснений; но ни в коем случае не откладывать похода далее весны 1840 года»[411]. В это время английские войска находились в Афганистане и тогда ещё казалось, что они прочно контролируют положение дел здесь. Серия восстаний в этой стране, которые закончились разгромом британского экспедиционного корпуса, произошли только в следующем 1841 году. Однако в сложившейся в 1839 году обстановке экспедиция в Хиву явно рассматривалась как срочная необходимость, как своего рода компенсационная мера за захват англичанами Афганистана.

Между тем вопрос дальнейшего продвижения на юг при всех его возможных геополитических, экономических и военных обоснованиях всё же встречал определённые сомнения в российском руководстве. В том числе потому, что требовал от России довольно значительных затрат. Например, неудавшийся поход Перовского на Хиву в 1839 году стоил российской казне 9 млн. рублей. С учётом того, что в это время в самом разгаре была Кавказская война с её весьма значительными расходами, в Петербурге должны были думать о цене вопроса в случае дальнейшего наступления на Среднюю Азию.

Интересно, что «уже в 1844 году министр иностранных дел граф К.В. Нессельроде предлагал главе (британского. — Прим. авт.) Форин офиса лорду Абердину «оставить ханства Центральной Азии в качестве нейтральной зоны между двумя империями, так чтобы не допустить опасных контактов». Так была впервые сформулирована концепция буферных государств для Азии, целью реализации которой могло стать заполнение вакуума силы и влияния в проблемном геостратегическом пространстве между Российской и Британской империями»[412]. Заметим, что это произошло уже после того, как и хивинская экспедиция Российской империи, и афганская экспедиция империи Британской наглядно продемонстрировали общую затруднительность проведения операций в этой части Азии, а также их высокую цену для обеих империй.

Характерно, что для высших российских чиновников, как военных, так и дипломатов, в целом было свойственно выступать против расширения империи в Средней Азии. К примеру, ещё в 1839 году другая пара чиновников высшего ранга — министра иностранных дел Нессельроде и военного министра Чернышева в период подготовки Хивинского похода «не только не сочувствовали идее похода ввиду ничтожности намеченных результатов, но и всячески противодействовали в этом Перовскому»[413]. Несомненно, что указанные чиновники, точно так же, как и их преемники в 1864 году, не могли не учитывать вопрос о затратах на новую большую войну в Средней Азии. Потому что в 1839 году длительная операция против Хивы означала не только необходимость обеспечения линий коммуникаций для российского экспедиционного корпуса. Кроме этого потребовалось бы расширение военных действий в Казахской степи, где в это время оперировал Кенесары, что вело к нежелательной перспективе ведения более масштабной степной войны. И, наконец, появление российских войск в Хиве наверняка вызвало бы обеспокоенность Великобритании, что привело бы её к активизации действий в регионе.

Вообще российские власти должны были учитывать возможную британскую реакцию. Тот же Нессельроде в 1839 году вполне мог вспомнить ситуацию с осадой Герата войсками шаха Ирана в 1837 году, которому помогали российские советники. По итогам этой истории Россия вынуждена была отозвать своего посла в Иране графа Симонича. Поэтому министр иностранных дел Российской империи не хотел рисковать в связи с проведением операции против Хивы.

Собственно, идея создания буферных государств между Российской и Британской империями фактически была реализована позднее, уже в 1870-х годах. Такими буферными государствами стали Афганистан и Бухарский эмират. При этом первый оказался под протекторатом англичан, а второй, соответственно, россиян. Но это стало возможным только тогда, когда противоборствующие стороны во внутренней Азии слишком сблизились друг с другом, что повышало опасность прямого столкновения между ними. В то время как в 1840-х годах Российская и Британская империи в первую очередь были обеспокоены относительно возможных действий противника на спорных территориях и стремились занять «ничейные» и при этом стратегически важные районы до того момента, когда противостоящая сторона начнёт действовать.

В этом вопросе Россия и Великобритания стремились опередить друг друга. Соответственно, здесь больше действовали геополитические соображения, а значит, цена вопроса не имела для обеих сторон особого значения. Поэтому разумные опасения российских министров иностранных дел и их коллег из военного ведомства в 1830–1860-х годах не имели последствий. На повестке дня в России стояла более активная политика в стратегически важных районах. Следовательно, вопрос о выдвижении на юг и занятии районов Средней Азии был предопределён.

Здесь стоит отметить, что главное содержание существующих противоречий в этом районе Азии между Россией и Великобританией было связано не столько с их конкуренцией за обладание теми или иными территориями и преимущественным доступом к их рынкам. Хотя такая точка зрения встречается в современной российской литературе. В частности, в сборнике «Новая имперская история Северной Евразии» высказывалось мнение, что «другим важным аргументом в пользу экспансионизма был тезис о том, что модернизированное государство должно иметь стабильные, чёткие границы, а до завоевания Средней Азии южная граница империи больше напоминала открытый фронтир. Все оправдания захватам имели одно общее основание: стремление приобрести колонии и продемонстрировать способность Российской империи к империализму. Как обнаружили сторонники возвращения России в сообщество передовых европейских государств в постниколаевский период, подлинно современное государство теперь непременно имело колонии. Колонии служили плацдармом для распространения военного и экономического влияния за пределами собственных границ в рамках масштабного передела мира, а также демонстрации цивилизационного превосходства страны-колонизатора»[414].

Необходимость иметь чёткие внешние границы, как и обладание колониями, и особенно цивилизационная миссия, несомненно, имели место. Про фронтир мы уже говорили. Про цивилизационную миссию можно упомянуть слова Александра Горчакова, с 1856 года он стал преемником Нессельроде на посту министра иностранных дел России. «Позиция России в Центральной Азии соответствует воззрениям всех цивилизованных стран, которые вовлечены в контакты с полудиким кочевым населением, не обладающим закреплённой общественной организацией. В таких случаях всегда происходит так, что более цивилизованное государство вынуждено в интересах безопасности своих границ и коммерческих отношений определённым образом господствовать над теми, чей беспокойный и воинственный характер превращает их в нежелательных соседей»[415]. Но всё же стремление к колониям ради империалистического престижа или цивилизационной миссии было бы слишком простым объяснением. По крайней мере, не для государственных деятелей, которые должны были учитывать все обстоятельства.

В целом суть противоречий между Россией и Великобританией во внутренней Азии главным образом была связана с опасениями англичан за безопасность Индии, самой важной колонии Британской империи. Они крайне болезненно относились к любой возможной угрозе в её адрес, реальной или придуманной. Отсюда повышенная активность англичан на подступах к Индии, в том числе в Иране и Афганистане, с тем чтобы не допустить укрепления там российского влияния. Россия, которая после наполеоновских войн была наиболее мощной в военном плане европейской державой, воспринималась в Великобритании, как единственная сила, способная нанести удар в самом уязвимом месте Британской колониальной империи. Только Россия теоретически была способна доставить по суше к границам Индии достаточно внушительную военную группировку.

В России всегда отрицали наличие таких планов. Хотя периодически появлялись различные проекты организации похода на Индию с целью нанести ущерб британским интересам. Два из них дошли практически до стадии реализации. В 1801 году император Павел отправил корпус донских казаков в поход на Индию, который был отменён после его убийства, произошедшего спустя два месяца после начала похода. Кроме того, в 1878 году под Самаркандом, который к этому моменту принадлежал России, был собран корпус для возможного похода в Индию. Это было связано с миссией генерала Столетова в Кабул и его переговорами с афганским эмиром Шер-Али. Кроме того, общая ситуация в отношениях России и Великобритании тогда была довольно напряжённой в связи с русско-турецкой войной и существующим риском осложнения отношений. Но в итоге в Петербурге приняли решение не идти на обострение и войска под Самаркандом были распущены.

Но в любом случае в Лондоне крайне болезненно относились к теоретически имевшейся у России возможности нанести удар по Индии. Евгений Сергеев писал в связи с этим: «с нашей точки зрения, дискуссии вокруг планов покорения русскими Индостана в конце 1850-х — начале 1860-х годов как раз и свидетельствовали о начале Большой Игры в Азии. Кроме того, мы убеждены, что в русско-британском противостоянии ставки были вполне реальными, а не воображаемыми. Хотя весомую лепту в стимулирование Большой Игры внесли необоснованные страхи и взаимные ложные представления, обе державы — Россия и Великобритания — отнюдь не имитировали ожесточённую борьбу за лидерство в руководстве традиционной Азией на пути модернизации»[416]. Безусловно, конфликт интересов был вполне реальным, как и ожидания тех или иных недружественных действий со стороны соперника в борьбе за влияние в регионе.

Но всё же важно, что Российская империя в данном конфликте была наступающей стороной или, возможно, только выглядела ею. По крайней мере, в течение XIX века на протяжении всего времени достаточно непростых англо-российских взаимоотношений у России была только одна, пусть даже гипотетическая возможность нанести ущерб британским интересам. И эта возможность была связана именно с Индией. Только сюда российские войска в принципе могли добраться сухопутным путём. И хотя Россия никогда этими возможностями так и не воспользовалась, но для Великобритании это всё равно была угроза. Для неё всегда было более важно защитить свои владения в Индии от своего самого серьёзного противника в XIX веке.

В этой связи стремление России к продвижению в южном направлении было вполне логичным. Это имело более важное значение, чем экономические соображения и финансовые издержки. Екатерина Правилова указывала в своей очень важной работе «Деньги и власть в политике России на национальных окраинах. 1801–1917 годы», что «даже если бы расчёты и прогнозы экономических потерь в результате завоеваний были известны, вряд ли они существенно повлияли бы на цели имперской политики. Геополитические цели имели абсолютный приоритет, а вклад в государственный бюджет новоприобретённых территорий имел мизерное значение»[417].

Без всякого сомнения, в случае со среднеазиатским направлением геополитические задачи имели несомненный приоритет перед экономической целесообразностью и финансовыми затратами. Очевидно, что чем ближе российские владения будут находиться к территории Индии, тем вероятнее, что такое выгодное стратегическое местоположение может быть однажды востребовано в случае возникновения такой необходимости. Поэтому, если даже в тогдашнем российском руководстве и были те, кто хотел избежать возможных рисков, лишних затрат и сосредоточиться на экономической составляющей той же колониальной политики, они были в явном меньшинстве.

Поэтому Россия последовательно продвигалась в сторону Средней Азии. В 1853 году вернувшийся на позицию оренбургского губернатора Перовский занял кокандскую крепость Ак-Мечеть на Сыр-Дарье, в 1854 году был основан город Верный. В этот период времени, с 1853 года, началась очередная русско-турецкая война, которая в 1854 году переросла в войну Российской империи с международной коалицией, возглавляемой Великобританией и Францией. Впоследствии эта война стала называться Крымской. Собственно, именно поражение России в этой войне и придало новый импульс её политике в Средней Азии.

Показательно, что в ходе самой войны и сразу после неё целый ряд российских высокопоставленных военных предлагали проекты организации похода в Индию. Бывший посланник в Иране, затем омский губернатор генерал Дюгамель, военный разведчик и путешественник Чихачев, генералы Хрулев, Бларамберг, князь Барятинский, Ливен предлагали разной степени проработанности записки и меморандумы по этому поводу[418]. Однако все эти планы были сочтены мало реализуемыми.

В 1857 году своего рода итоги дискуссии подвёл военный министр Н. Сухозанет. Он написал записку Александру II, где указывал, что «опасения, внушённые всё возрастающим могуществом Великобритании в Средней Азии были выражены с давнего времени и подали повод к множеству проектов, подданных как русскими, так и иностранцами, сущность которых состоит в том, что это могущество может быть легко ниспровергнуто походом русской армии или корпуса в Индию. По отзыву многих путешественников, одно появление русского штыка на берегах Инда или даже в Герате должно произвести общее восстание в населении индо-британских владений, ненавидящем своих притеснителей, и разрушить шаткое здание лондонской политики. Но, по убеждению многих, отзывы эти весьма поверхностны, преувеличены, односторонни или пристрастны»[419]. Очевидно, что при всей привлекательности идеи нанести ущерб британцам в Индии после поражения в Крымской войне она была слишком рискованной с точки зрения общегосударственных интересов Российской империи.

Тем не менее осторожность в оценке ситуации некоторых российских политиков не отменяла самой идеи дальнейшего российского продвижения в Среднюю Азию, возможно, что в будущем и с прицелом на Индию. Понятно, что военные всё равно не могли не рассматривать ситуацию с точки зрения занятия более выгодной стратегической позиции по отношению к главному противнику России — Великобритании. Они это делали на тот случай, если когда-нибудь будет поставлена задача нанести ему урон в самом уязвимом месте.

Но в то же самое время для российской экономики Средняя Азия в частности и азиатские рынки в целом приобретали всё большее значение. Весьма характерно, что российский интерес к азиатским рынкам был напрямую связан с экономическим подъёмом в той же Великобритании, который впоследствии назовут промышленной революцией. В первой половине XIX века в её экономической жизни произошли весьма значительные перемены, в результате которых она стала ведущей экономикой мира.

При этом важно, что указанные перемены произошли не только вследствие роста технологических изобретений, которые изменили характер экономики. Одним из ключевых преимуществ Великобритании стали её институты. По мнению Джоэля Мокира, «социальный и экономический прогресс обеспечивал экономический рост посредством двойной концепции накопления полезных знаний и рациональной реформы институтов»[420]. Среди таких институтов ключевое значение имели те, которые обеспечивали самоуправление, гарантию прав собственности и выполнение контрактов. «Повседневное управление в Великобритании в 1700 году представляло собой децентрализованный процесс, главным образом осуществлявшийся такими местными должностными лицами, как неоплачиваемые мировые судьи»[421]. Децентрализация управления была важной особенностью Великобритании.

Но здесь важно, что такая децентрализация не вела к управленческому хаосу, что было типично для децентрализованных политических систем, вроде той же Польши XVIII века. И в данном случае юридические институты играли большую роль. «Люди испытывали всё меньше опасений в отношении трансакций с малознакомыми людьми, имея достаточно гарантий того, что сделка осуществится, поскольку обе стороны осознавали, что будут наказаны в случае невыполнения своих обязательств»[422]. Аналогичным образом, как и трансакции, юридическая система регулировала и общественно-политические отношения. С одной стороны, это исключало появление деспотизма со стороны государства. С другой — обеспечивало стабильность отношений в системе в целом. Всё вместе это вело к экономическому росту.

В результате британская система приобрела высокую степень конкурентоспособности. Собственно, именно это обстоятельство стало причиной популярности идеи о свободной торговле. «Считалось, что свободная торговля между народами, неконтролируемые и неограниченные рынки труда, отмена монополий и так называемых различных свобод (в реальности представлявших собой специальные привилегии), свободный рынок зерна, а также другие реформы представляют собой ключ к экономическому процветанию»[423]. Естественно, что при свободной торговле более конкурентоспособная страна получает преимущества перед менее конкурентоспособной. В этой связи показательно мнение венгерского автора Оскара Яси, который изучая таможенный союз Австро-Венгерской империи накануне Первой мировой войны, пришёл к выводу, что «сохранение принципов свободной торговли входит исключительно в сферу интересов наций, которые достигли высокого уровня экономического развития и нуждаются в обмене товаров»[424]. С учётом экономического роста Великобритании в первой половине XIX века вполне логично было появление концепции свободной торговли.

Промышленная революция в Великобритании и связанные с ней перемены привели к изменению конъюнктуры в мире, что в том числе оказало влияние на характер производства и структуру спроса. Для экономики России данные перемены оказались весьма болезненными. Россия стала терять свои традиционные ниши на рынке. Например, «уже к началу XIX столетия новые технологии позволили настолько повысить производительность металлургии в Англии, что производить железо там стало выгоднее, чем импортировать из России — несмотря на дешевизну подневольного труда»[425]. Заметим, что в XVIII веке Россия была одним из главных поставщиков чугуна и железа на европейские рынки.

Её преимущество в то время было связано с использованием бесплатной рабочей силы на уральских заводах. В основном её составляли приписанные к заводам крепостные крестьяне. Это обстоятельство позволяло обеспечивать высокую конкурентоспособность российского железа, даже несмотря на трудности его транспортировки по внутренним российским путям до морских портов. «Несмотря на дороговизну сухопутного фрахта от Урала, железо в России обходилось настолько дёшево, что составляло собою весьма выгодную статью сбыта за границу»[426]. Быстрый прогресс в металлургическом производстве в Великобритании привёл к потере британского и других рынков для российского чугуна и железа.

Для примера, в 1800 году в России производилось 165 тыс. тонн чугуна, а в Великобритании — 188 тыс. тонн. В 1860-м в России произвели 330 тыс. тонн чугуна, а в Великобритании — уже 3 млн. 800 тыс. тонн[427]. На этом фоне экспорт из России упал со среднегодового уровня в 33 тыс. тонн за период с 1801 по 1810 год до 11 тыс. тонн в среднем за год в период с 1851 по 1860 годы[428]. При этом производство железа и чугуна обеспечивается за счёт древесного топлива. В то время как промышленная революция в Великобритании связана с резким ростом производства каменного угля. В 1775 году оно составляло 9 млн. тонн, в 1800 — 15 млн. тонн, а в 1850 — 60 млн. тонн[429]. Производство угля в России принимает относительно промышленные масштабы только с 1860 года, когда добывается 290 тыс. тонн угля. В 1870 году производство увеличивается до 670 тыс. тонн[430]. Россия становится крупным импортёром угля.

Перемены происходят и на традиционных для России рынках. К примеру, до начала промышленного подъёма в Великобритании Россия была крупнейшим производителем льна и пеньки (75% льна и 60% пеньки) и поставщиком на мировой рынок. Однако в первой половине XIX века её значение как экспортёра этой продукции сокращается. Это связано не только «с конкуренцией со стороны хлопка и появлением металлических канатов, но и появлением на мировом рынке новых аналогичных материалов растительного происхождения. Наиболее крупным является джут, культивируемый главным образом в Индии. Ещё в 1828 году Индия отпускала этого товара около 2.166 тыс. пудов (34.5 тыс. тонн), в 1856-м эта цифра упятерилась, а в 1894–1895 годах составляет уже более 40 млн. пудов (640 тыс. тонн)»[431].

Одним из последствий бурного развития новых производящих районов зерновых культур в Северной Америке и Австралии стало падение цен на один из важных продуктов российского экспорта. На конец XIX века цены на пшеницу составили 37.7% от цены на начало этого века, для ячменя 60%, а для овса 51.5%[432]. Среди причин такого падения был не только рост производства, но и падение цен на транспортировку, что было следствием свободной торговли, которая привела к увеличению конкуренции на рынке перевозок.

Помимо потери поставок в Европу Россия стала сталкиваться с конкуренцией с европейскими товарами даже на тех рынках, где она ранее имела хорошие позиции. К примеру, в 1830-х годах произошло падение поставок из России на рынки Северного Ирана. По данным русского консула в Тебризе, в 1830 году в этот город поступило русских товаров на 3 млн. 300 тыс. рублей ассигнациями, в 1832-м — на 2 млн. 640 тыс. рублей, а в следующем 1833 году — только на 1 млн. 88 тыс. рублей[433]. И вопрос был не только в открытии нового транспортного коридора в Северный Иран через турецкий город Трапезунд. Товары из России проигрывали европейским в качестве. Тот же российский консул в Тебризе в своём донесении в МИД указывал, что те русские купцы, которые торговали товарами из немецкого Лейпцига (в основном это были английские товары, поставленные на Лейпцигскую ярмарку. — Прим. авт.) получали больше выгод, чем те, кто торговал русскими товарами[434]. И это было весьма чувствительно для российской торговли, потому что рынки в Азии в первой трети XIX века приобретали всё большее значение для экономики России.

В том числе потому, что только здесь можно было найти рынки сбыта для российской готовой продукции. «Фабриканты и вообще русская буржуазия ещё в дореформенное время дорожили рынками, находившимися в странах, лежавших за пределами Российской империи по азиатской границе (Персия, Китай, Средняя Азия), так как западноевропейский рынок был в сущности закрыт для сбыта изделий русской промышленности, а внутренний рынок был ограничен низкой покупательной способностью сельского населения, что являлось результатом крепостнических пережитков»[435]. Невозможность конкурировать с готовой европейской продукцией стало большим вызовом для российской промышленности.

Так, в 1825 году вывоз в Азию составил всего 5.1% от общего экспорта России. В Азию было экспортировано товаров на 11 млн. 853 тыс. рублей, из них в казахские степи и Среднюю Азию — 4 млн. 217 тыс. (35.6%)[436]. Большую часть экспорта в Азию составляли меха. В Китай их отправлялось на сумму 2 млн. 973 тыс. рублей (25.1%), а также кожи — в Среднюю Азию и Китай на 2 млн. 84 тыс. рублей (17.6%). При этом готовых изделий было около трети от всего объёма экспорта. В основном это различные ткани на 3 млн. 217 тыс. рублей (27%), а также металлические изделия на 267 тыс. рублей[437]. Очевидно, что главным рынком сбыта для готовых изделий из России как раз и были казахские степи и Средняя Азия.

Данное обстоятельство имело особое значение для российской внешней торговли. Например, в 1840-х годах на европейском направлении вывоз хлеба, сырых продуктов и полуобработанных материалов составлял 96% и только 4% было готовых изделий. В то же время в азиатской торговле вывоз промышленных товаров достигал 60%[438]. «Если на европейских рынках Россия выступала преимущественно как поставщица сельскохозяйственного сырья, то на рынках Азии она была экспортёром металла, металлических и текстильных изделий и т.п.»[439].

В 1820 году из России было экспортировано хлопчатобумажных тканей на сумму 1 млн. 237 тыс. руб. ассигнациями, из них 88.2% было отправлено в Азию. В 1830 году экспорт вырос до 4 млн. 644 тыс. руб., из которых уже 94.1% отправлено в Азию. В 1840 году экспорт хлопчатобумажных тканей на азиатские рынки составлял уже 99.8%[440]. Но и здесь возникала проблема конкуренции с английскими товарами, которые выигрывали у российских по качеству и цене. К примеру, в 1838 году в Иране отмечалось, что «дешёвые русские ситцы были значительно дороже дешёвых же английских. Из сравнения сортов привозившихся товаров видно, что русские ситцы были преимущественно крашенные, английские же печатные. Это показывает, что техника печатания ситцев в России, отстававшая от английской техники, не позволяла русским фабрикантам вступать в конкуренцию с английскими»[441].

Весьма показательно, что в Азии основным рынком сбыта хлопчатобумажных тканей из России были Казахстан и Средняя Азия. Причём казахские степи потребляли большую часть этого товара. В 1833 году в Казахстан было его экспортировано на 1 млн. 962 тыс. руб. ассигнациями, а в Среднюю Азию — на 895 тыс. рублей. В 1834 году экспорт в Казахстан вырос до 2 млн. 201 тыс. руб., в Среднюю Азию он не изменился и остался на уровне 895 тыс. руб.[442]. С учётом того, что в 1830-х годах весь российский экспорт хлопчатобумажных тканей достигал 4.6 млн. руб., то только в Казахстан в 1834 году была поставлена почти половина от этого объёма.

Значение казахского рынка для торговли России было настолько велико, что российские власти в первой трети XIX века даже начали выступать против перехода казахов на оседлость. Хотя в предшествующие годы, напротив, переход кочевников к земледелию рассматривался как важное направление российской политики. Но в указанное время для российской экономики большее значение представлял имевшийся в Казахской степи спрос на готовую продукцию, те же ткани. Это имело значение в ситуации, когда российские промышленники сталкивались с трудностями при поиске рынков сбыта. При этом спрос со стороны казахов обеспечивался за счёт реализации скотоводческой продукции. Отсюда вполне логично следовал вывод, что для России лучше, чтобы казахи остались кочевниками и продолжили бы приобретать российскую продукцию.

Характерно, что оренбургский генерал-губернатор П. Сухтелен, назначенный на этот пост в 1830 году, выступил против оседания казахов на землю. «Он полагал, что кочевое состояние приносит России большую пользу, чем земледельческое. Сухтелен считал, что кочевники в большей степени, чем оседлое население, потребляют русский хлеб и изделия мануфактурной промышленности»[443]. В определённой степени это выглядело как защита важного на тот момент потребителя. Правительство России в 1820–1830-х годах «стало рассматривать Казахстан как рынок сбыта для изделий русской промышленности и как поставщика сырых продуктов скотоводства, делало попытки использования этих продуктов в качестве сырья для русских фабрик, стремилось помешать переходу казахов к земледелию по мотивам сохранения Казахстана как колониального рынка»[444].

Очевидно, что экспорт в Среднюю Азию из России был несколько ограничен собственным среднеазиатским производством хлопчатобумажных изделий. Хотя они делались вручную, но всё-таки они были ближе к месту сбыта, следовательно, были ещё конкурентоспособны по сравнению с машинным производством. Кроме того, караванная торговля через казахские степи в Среднюю Азию всё ещё требовала затрат на транспортировку товаров. Следовательно, такая торговля была требовательна к стоимости перевозимых товаров, слишком дешёвые грузы не было смысла перевозить. В то время как торговля с казахами проходила в основном в северной части степи, в том числе непосредственно на российской пограничной линии. Здесь у российских тканей не было конкурентов и можно было продавать более дешёвые товары, которые не выдержали бы конкуренции с английскими на более открытых рынках, например, как это было в Иране.

Между прочим, одним из последствий движения Кенесары на начальном этапе его деятельности было довольно значительное падение поставок хлопчатобумажных тканей в казахские степи. В 1838 году их экспорт из России составил 1 млн. 324 тыс. руб. что было существенно ниже 2 млн. 201 тыс. руб., поставленных в 1834 году. Ещё больше упал транзит в Среднюю Азию. В 1836 году он достигал 1 млн. 532 тыс. руб., а уже в 1838 году снизился до 637 тыс. руб.[445]. Очевидно, что подавление выступления Кенесары и установление более эффективного контроля над Казахской степью было связано, в том числе и с защитой важных для России в это время экспортных рынков — казахского и среднеазиатского.

При этом для Российской империи идея превратить экспортные рынки во внутренние, несомненно, была весьма привлекательна. Помимо того что эта идея сама по себе могла служить причиной для занятия территорий Казахской степи и среднеазиатских ханств, её реализация также привела бы к повышению доходности от торговли с этими территориями. Непосредственный контроль над данными рынками позволил бы избавить российские товары от конкуренции с более дешёвыми и качественными английскими товарами. В частности, это можно было бы сделать административными мерами, закрыв рынки зависимых территорий от возможных конкурентов. «Завоевание среднеазиатской территории представлялось русским купцам и фабрикантам необходимым условием для ведения торговли в Средней Азии, что казалось особенно важным в условиях, когда внутренний рынок России при крепостном праве, а затем и после реформы, при сохранении пережитков крепостного строя, был недостаточно широк для растущей русской промышленности, в особенности хлопчатобумажной, которая шла впереди других отраслей и требовала более широкого рынка сбыта»[446]. С присоединением Казахской степи и Средней Азии можно было бы также снизить издержки, например, за счёт оплаты за транзит через степь или торговых пошлин в среднеазиатских ханствах.

Присоединение новых регионов в Азии позволяло накрывать их своего рода российским протекционистским зонтиком. По мнению Бориса Кагарлицкого «узкий внутренний рынок оказывался уже недостаточен для владельцев русских мануфактур. Для того чтобы поддерживать промышленный рост, правительство, с одной стороны, прибегало к протекционизму, защищая российский рынок от английской конкуренции, а, с другой стороны, нужно было искать новые рынки. Ясно, что вывозить русские промышленные товары в Европу не было серьёзной возможности. Значит, рынки необходимо было обеспечить на Востоке — в Турции, Персии, Средней Азии. Русская внешняя политика становится по необходимости экспансионистской»[447]. Однако вопрос здесь заключался в том, что внешняя экспансия не опиралась на конкурентоспособную среду внутри самой России. По сути это была экспансия для обеспечения интересов достаточно неэффективной экономической модели, весьма архаичной для условий середины XIX века.

После 1820-х годов общая отсталость Российской империи становилась все более заметной. Особенно очевидным это было на фоне бурного роста британской экономики. Соответственно, помимо собственно геополитической конкуренции с Великобританией в рамках «Большой игры» Россия вынуждена была конкурировать с ней ещё и в области экономики.

Среди главных проблем российской экономики был узкий внутренний рынок. В свою очередь, это было напрямую связано с сохранявшимся крепостным правом. В частности, в результате его господства большая часть населения страны проживала в деревне и мало участвовала в формировании внутреннего спроса. «Как требования, так и торговые операции русской буржуазии показывают, что наступил момент, когда рамки внутреннего рынка стали тесными, что зависело от низкой покупательной способности массы населения в условиях крепостного строя»[448]. В данном случае социальная структура напрямую влияла на развитие экономики. Лично-зависимые крепостные крестьяне, а также те, кто относился к разряду крестьян государственных, главным образом были ориентированы на выплаты земельной ренты государству и представителям привилегированного слоя земельной аристократии.

Для начала XIX века подобная система выглядела крайне архаичной. Крестьянская масса, находившаяся в разной степени зависимости от помещиков и государства, выступала в первую очередь в качестве плательщиков налогов с обрабатываемой им земли. Государство и помещики претендовали практически на все имевшиеся в их распоряжении ресурсы. Поэтому крестьянское большинство населения или совсем не участвовало в формировании внутреннего спроса, а если и участвовало, то в весьма ограниченном масштабе. В связи с этим очень показательна история о том, что накануне освобождения крестьян в 1861 году в России в год производилось хлопчатобумажных тканей на 86 млн. руб. Причём это было в два раза больше по сравнению с 1830-ми годами. Но при этом льняных и пеньковых изделий производилось на 135 млн. руб. и в основном это происходило на мелких производствах и в домашних хозяйствах крестьян[449]. Зависимые крестьяне главным образом вели натуральное хозяйство, в том числе самостоятельно производили для себя необходимую одежду.

В первой половине XIX века такая система была более характерна для весьма архаичных восточных аграрных империй, например, Османской или империи Цин. В то время как в европейских государствах потребительский спрос со стороны населения уже был важным элементом развития рыночной экономики. «Ключевым фактором промышленной революции являлся внутренний рынок. После 1750 года британское население возрастало, и если благосостояние среднего британца начало ощутимо увеличиваться лишь в XIX веке, то рост численности потребителей и имевшихся в их распоряжении наличных средств вызвал беспрецедентное расширение рынка»[450]. Причём увеличение спроса было связано не только с ростом производства, он выполнял ещё и важную социальную функцию. По мнению Джоэля Мокира, «Значение спроса не сводится к одному лишь удовлетворению физических потребностей. Потребление играло и социальную роль, сигнализируя о статусе данного лица и его стремлениях, и в первую очередь это относится к хлопчатобумажной отрасли. Вообще говоря, распределение спроса на ткани в значительной степени отражало распределение дохода и социальную иерархию. Но невидимыми швами этой иерархии являлись надежды на социальный успех и подражание вышестоящим»[451]. С учётом того, что социальная структура России в первой половине XIX века оставалась неизменно архаичной, статус подавляющего крестьянского большинства населения также не мог измениться.

Кроме крепостного права, которое напрямую влияло на потребительский спрос на продукцию российской промышленности, значительные сложности были связаны ещё и с общей неразвитостью транспортного сообщения в России. «Низкая покупательная способность деревенского населения была препятствием на пути развития промышленности. Недостаточный рост промышленности и городского населения мешал сбыту хлеба в особенности ещё потому, что при плохих путях сообщения, существовавших в крепостной России, разница в уровне цен на хлеб в районах производства и потребления была очень большой. Например, в 1845 г. четверть ржи стоила в Курске 1 р. 50 коп. серебром, а в Опочецком уезде Псковской губернии 14–15 руб., то есть в 10 раз дороже»[452]. Подобная разница в цене между отдельными регионами в Российской империи сохранялась на протяжении XIX века. К примеру, ещё в конце этого века в Казахской степи «купцы Батовы, Колосовы, Строгановы за голову крупного рогатого скота платили 10–25 рублей, а продавали в России за 75–80 рублей»[453].

Британский экономист Адам Смит в своём вышедшем в 1776 классическом труде «Исследование о природе и причинах богатства народов» писал относительно государства, доход которого преимущественно зависел от земельной ренты. «Эта рента должна обязательно зависеть от количества и стоимости продукта, а оба они, в свою очередь, зависят от размеров рынка. Количество всегда будет соответствовать с большей или меньшей точностью потреблению тех, кто в состоянии платить за него, а цена, которую последние будут согласны платить, всегда будет стоять в зависимости от напряжённости конкуренции между ними. Поэтому в интересах такого государя открывать возможно более обширный рынок для продукта своей страны, предоставлять наиболее полную свободу торговли, чтобы увеличивать по возможности число и конкуренцию покупателей, а следовательно устранять не только все монополии, но и все стеснения при перевозке продукта страны из одной её части в другую, при вывозе его в другие страны или при ввозе всевозможных товаров, на которые он может обмениваться. Таким путём он, скорее всего, увеличит количество и стоимость этого продукта, а, следовательно, и своей собственной доли его или свой доход»[454]. Адам Смит здесь говорил о Бенгалии в Индии, правитель которой зависел от получения земельной ренты. Но это было типично и для других аграрных государств на Востоке.

Слабая транспортная доступность регионов внутри одной страны приводила к ограниченности масштабов внутренних коммуникаций, включая обеспечение торговли. Исключительная заинтересованность государства в извлечении земельной ренты вела к узости потребительского рынка, большую часть населения составляли зависимые крестьяне. При этом земельная рента шла на престижное потребление политической элиты и на содержание вооружённых сил. Государство не могло отказаться от этих двух видов расходов. Они обеспечивали его престиж и военную мощь.

Например, в России до Крымской войны были построены только две железные дороги. Одна между Царским селом и Санкт-Петербургом, другая от Варшавы до Вены. Обе были построены на средства государства. В одном случае это был элемент престижного потребления для царской семьи. В другом — строительство дороги было связано с престижем государства и военными интересами. С одной стороны, демонстрация возможностей железнодорожного строительства в Европе. С другой — для переброски войск на европейском направлении. В частности, в 1849 году именно по этой дороге были отправлены войска для подавления венгерского восстания. Характерно, что поражение в Крымской войне связывают с отсутствием в России железных дорог в южном направлении и невозможностью в связи с этим переброски армии из центральной части России на юг.

Здесь стоит отметить, что отсутствие железнодорожной сети в России к началу Крымской войны напрямую связано с тем, что любое такое строительство должно было осуществляться из государственных средств. В то время как доходы государства были статичны и практически исключительно зависели от земельной ренты. При том, что государственные расходы Российской империи оставались внушительными, в том числе на содержание большой армии. К тому же, напомним, в 1830-е — 1850-е Россия вела войну на Кавказе. Следовательно, государство не могло выделить дополнительные средства на дорогостоящее железнодорожное строительство.

Парадокс ситуации был связан с тем, что с конца XVIII века Россия активно развивала южные причерноморские районы, получившие название Новороссия. Завоёванные при Екатерине II и в основном освобождённые от прежнего населения степные пространства были одними из наиболее перспективных районов империи. Их освоение призвано было увеличить доходы государства. Причём речь шла как об увеличении земельной ренты с вновь освоенных земельных районов, так и о развитии торговли через южные порты Чёрного моря. В этой ситуации можно было ожидать, что развитие причерноморских степей станет стимулом, в том числе и к железнодорожному строительству. Но этого не произошло, к Крымской войне дороги так и не были построены.

Во многом потому, что освоение причерноморских степей осуществлялось по общепринятым в Российской империи принципам. Здесь широко распространилось крепостное право и помещичье землевладение. То есть государство всё также делало ставку на земельную ренту, просто увеличивая размер сельскохозяйственных территорий, облагаемых затем налогом на землю. В определённой степени это соответствовало политике Московского государства XVII века или Османской империи, когда расширение территорий с податным сельскохозяйственным населением позволяло увеличивать количество поместий для увеличения количества дворянской конницы (в Московском государстве) и конницы сипахи (в Османской империи). В случае с Новороссией речь шла об увеличении доходов бюджета, но в данном случае они были не слишком большими. К тому же они все тратились на строительство новых военных укреплений на том же юге России.

Заметим, что в это же самое время бурный рост промышленности в Великобритании поставил вопрос о новых источниках получения хлопка для британской текстильной промышленности. В середине XIX века главным производителем хлопка были США, что было одной из причин сохранения здесь рабства. С учётом роста производства промышленники в Великобритании полагали, что Индия может стать новым поставщиком хлопка. Но так как коммуникации в Индии были весьма неважными, а основные районы производства хлопка находились в её центральных районах, то на повестке дня встал вопрос о железнодорожном строительстве. Первая железная дорога в Британской Индии была построена уже в апреле 1853 года частной железнодорожной компанией на частные инвестиции под государственные гарантии прибыли в 5% годовых[455]. Экономическая потребность привела к достижению договорённостей между частным капиталом и государством ради повышения транспортной доступности и развития районов вдоль линии железных дорог.

При этом британские власти исходили также и из военных соображений. Так, в соглашении предусматривалось, что в обмен на гарантии, железная дорога будет бесплатно перевозить почту, войска и правительственные грузы. Но всё же главным стимулом была не политика правительства, а стремление частного капитала к инвестициям. Причём мотивация частного капитала, инвестирующего в строительство железных дорог, среди прочего основывалась на потребности британской промышленности в хлопке.

То есть потенциал развития рынка хлопка в Индии стимулировал частные инвестиции в железнодорожное строительство в этой британской колонии. Данные инвестиции основывались на спросе на хлопок в самой Великобритании. В то же время они были довольно рискованными, поэтому государство гарантировало инвесторам определённую доходность. При этом средства на строительство инвесторы выделили сразу и передали государству, которое обеспечивало строительство и контролировало расходы. В то же время в российской Новороссии после полувека её освоения не оказалось частных капиталов, способных к инвестициям в железные дороги. Даже если бы российское государство захотело гарантировать такие инвестиции, оно не смогло бы это сделать.

Так или иначе, к середине XIX века российская модель организации государства и общества сталкивалась с большим вызовом в связи с масштабными изменениями в экономике Европы в целом и промышленной революцией в Великобритании в частности. Главная проблема была связана с тем, что бурный рост промышленности сначала в Великобритании, а затем и в остальной Европе, привёл к тому, что Российская империя с её статичным обществом, бюджетом, основанным на земельной ренте, стала резко отставать от условной европейской модели. На фоне перемен в Европе Россия стала выглядеть все более архаичной страной. Поражение в Крымской войне просто зафиксировало эту архаику и общее отставание Российской империи.

Во второй половине XVIII века, в частности, при Екатерине II, разница между Российской империей и Европой не была настолько существенной. Безусловно, что различия имели место, например, в Европе существовали самоуправляющиеся городские общины и дворянские собрания. Но крепостное право в этот момент было не только в России, но и в Пруссии. При этом Российская империя обладала значительной военной мощью, которая была обеспечена высокой степенью контроля государства над обществом. В то же время всё, что необходимо было для поддержания имиджа европейского государства, вполне можно было импортировать из Европы — от ремесленников и архитекторов до технологий. При Екатерине I Российская империя вполне могла обходиться только имитацией соответствия европейской модели. Военная мощь и престижное потребление на высшем уровне обеспечивали соответствующий статус России в Европе.

Однако в середине XIX века этого было уже недостаточно. Но инерция системы была значительной до тех пор, пока не произошло поражение в Крымской войне. После этого в Российской империи при императоре Александре II предприняли попытки реформ, которые были призваны ликвидировать накопленную разницу с Европой. Это была очередная попытка догоняющего развития. Но одновременно с внутренними реформами, начавшимися в 1860-х годах, Российская империя продолжила политику использования военной мощи, в том числе для территориального расширения. В определённой степени это было сочетание интенсивного и экстенсивного развития.

Интенсивное развитие предполагало реформы внутри страны с целью повысить её конкурентоспособность, а экстенсивное развитие — новые территориальные приобретения. В связи с тем что территориальная экспансия в основном проходила в рамках противостояния с Великобританией в рамках «Большой игры», она требовала от государства новых расходов. При этом внутренние реформы, как часть интенсивного развития страны, ещё не были в состоянии обеспечить государство достаточными ресурсами для внешней экспансии. Более того, внутренние реформы, в частности, обстоятельства отмены крепостного права, формировали новые трудные моменты для российского государства, об этом мы будем говорить дальше по тексту.

Для нашего исследования важно, что в любом случае в 1860-х годах в Российской империи начались масштабные перемены, которые напрямую сказались на том влиянии, которое она оказала на процессы в Казахской степи. Парадоксально, но общая отсталость социально-экономических структур Российской империи до момента её поражения в Крымской войне привела к тому, что казахи встретились с масштабной крестьянской колонизацией только ближе к концу XIX века. Этому способствовало не только то, что внимание России было привлечено к освоению причерноморских и северокавказских степей.

Другой момент был связан с крепостным правом и тем значением, которое оно имело для государственных и частновладельческих нужд дворянского сословия. В ситуации, когда земельная рента была главным источником доходов государства и его важнейшего сословия, они не могли позволить малейших изменений в положении главного налогоплательщика. В том числе это касалось его географического размещения. Следовательно, слишком масштабное перемещение крестьян на новые земли не отвечало текущим интересам ни государства, ни дворян. Те немногие возможности, которые они могли себе позволить, полностью исчерпывались задачами освоения причерноморских степей.

Поэтому крестьянское переселение на восток Российской империи до отмены крепостного права было не слишком значительным. Пётр Хворостанский в вышедшей в 1907 году статье «Киргизский вопрос в связи с колонизацией степи» писал, что «крестьянский переселенческий вопрос поставлен правительством в очередь с момента открытия работ по постройке сибирской железной дороги. В прежнее время оно практиковало заселение охотниками, иногда и принудительно, того или иного района на окраинах в целях военно-политических и хозяйственных, но переселенческого вопроса в настоящем его значении и объёме не существовало. До этого правительство стояло на страже интересов крупного дворянского землевладения и всеми мерами препятствовало желавшим уйти в переселение, чтобы не оставить землевладельцев без дешёвых рабочих рук и невольных арендаторов»[456]. При этом Хворостанский оценивал ситуацию уже после отмены крепостного права, поэтому он упоминает «невольных арендаторов». Очевидно, что крупные землевладельцы и после отмены крепостного права нуждались в дешёвой рабочей силе для обработки земли. Можно представить, что во времена крепостного права вопрос о средствах удержания крестьян от переселения даже не возникал.

В середине XIX века вследствие сохранявшегося крепостного права в России мобильность сельского населения была не слишком значительной. Соответственно, ни у самих крестьян, ни у российских властей ещё не было особой мотивации к крестьянской колонизации степных территорий. В связи с этим в казахских степях изъятие земель для нужд крестьян-переселенцев стало проблемой позднее, чем могло бы быть, если бы в Российской империи была другая ситуация с организацией сельского хозяйства и социальной структурой общества. В определённом смысле некоторая архаичность Российской империи предоставила казахам время для хотя бы частичной адаптации под условия жизни в аграрном централизованном государстве. В XIX веке избежать подобной участи кочевникам, не только казахам, но и многим другим в Азии и Африке, было уже практически невозможно. Поэтому время здесь имело значение.

Поражение в Крымской войне для Российской империи стало тем кризисом, который привёл к попытке переломить неблагоприятно складывающуюся ситуацию, как в экономике, так и во внутренней и внешней политике. Сразу после подписания в 1856 году невыгодного для России Парижского мирного договора главные усилия были сосредоточены на восстановлении военного престижа. Это было важно не только в международном плане. Власти явно хотели сгладить негативное восприятие от поражения в военной среде. С учётом значения военной мощи для российского государства для него были важны настроения в армии. Для этого в первую очередь было решено завершить Кавказскую войну.

В 1859 году был взят в плен имам Шамиль, что означало завершение войны в восточной части Кавказа. В 1861 году российские войска начали наступление в западной части Кавказских гор. Эта война велась достаточно жёстко. Во многом потому, что одно из опасений времён Крымской войны было связано с возможностью доступа неприятеля на Кавказ по морю. В связи с этим в России приняли решение очистить западные кавказские горы от местного населения. «Автором проекта «этнической чистки» был Дмитрий Милютин, в то время начальник главного штаба Кавказской армии, будущий архитектор военной реформы и один из наиболее современных и «европейских» государственных деятелей. Его авангардный геноцидальный план был реализован в первой половине 1860-х годов»[457].

При этом горцам предоставлялась альтернатива — либо эмигрировать в Турцию, либо переселиться на равнину и жить среди русских поселенцев. Очень образно российскую политику этого периода охарактеризовал участник Кавказской войны генерал Ростислав Фадеев: «Горцы сопротивлялись чрезвычайно упорно, они встречали удары наших войск с каким-то бесчувствием; как один человек в поле не сдавался перед целым войском, но умирал, убивая, так и народ, после разорения дотла его деревень, произведённого в десятый раз, цепко держался на прежних местах. Мы не могли отступить от начатого дела и бросить покорение Кавказа, потому только, что горцы не хотели покоряться. Надобно было истребить горцев наполовину, чтобы заставить другую половину положить оружие. Но не более десятой части погибших пали от оружия; остальные свалились от лишений и суровых зим, проведённых под метелями в лесу и на голых скалах. Особенно пострадала слабая часть населения — женщины и дети. Когда горцы столпились на берегу для отправления в Турцию, по первому взгляду была заметна неестественно малая пропорция женщин и детей против взрослых мужчин. При наших погромах множество людей разбежалось по лесу в одиночку. Летучие отряды находили людей, совсем одичавших от одиночества. Разумеется такие особняки большею частью гибли; но что было делать? Позволю себе повторить несколько слов графа Евдокимова (командующий российскими войсками на Восточном Кавказе. — Прим. авт.) по этому поводу. Он сказал мне раз: «Я писал графу Сумарокову, для чего он упоминает в каждом донесении о замёрзших телах, покрывающих дороги? Разве великий князь и я об этом не знаем? Но разве от кого-нибудь зависит отвратить это бедствие?»»[458]. Такая длинная сноска оправдана образностью и информативностью мысли автора.

Между прочим, тот же автор указывал, что после выселения в Турцию кочевых ногайцев из района Пятигорска в 1860 году, здесь освободилось 300 тыс. десятин земли, которые могли бы быть использованы для поселения кавказских горцев, выселяемых с западной части гор[459]. В принципе некоторые российские авторы XIX века придерживались весьма жёстких позиций. «Земля закубанцев была нужна государству, в них самих не было никакой надобности. В отношении производства народного богатства десять русских крестьян производят больше, чем сто горцев; гораздо было выгоднее заселить прикубанские земли своими»[460]. В этой цитате отражена позиция представителя аграрного государства.

Однако при этом Фадеев был ещё и генералом, а для военной элиты Российской империи были весьма характерны как раз экспансионистские планы. «Перед нами слишком много ещё кочевых орд и безмерных пространств, в которых будущие русские губернии спят покуда, как младенец в утробе материнской»[461]. Конечно, историй подобных массовому выселению горцев Западного Кавказа в 1860-х годах или ранее кочевников Причерноморья и Северного Кавказа в конце XVIII века было не так много. И у каждой была своя мотивация, к примеру, связанная с военно-политическими целями, как в случае с горцами Западного Кавказа. Но тем не менее они имели место. То есть это был достаточно серьёзный фактор с учётом военной мощи Российской империи и существующими у неё интересами к увеличению количества собственного земледельческого населения.

К лету 1864 года военная операция на Западном Кавказе была завершена. Если учесть, что до Крымской войны боевые действия на Кавказе продолжались несколько десятилетий, то такое быстрое их завершение было для Санкт-Петербурга несомненным успехом. Это позволило сгладить ущерб, нанесённый престижу государства от поражения в Крымской войне. Одновременно это освободило от необходимости присутствия на Кавказе многочисленной и закалённой в боях армии. Соответственно, её можно было использовать для решения других задач.

Среднеазиатское направление было вполне естественной следующей целью для российской внешней экспансии. «Вопреки мнению А.М. Горчакова и министра финансов М. Рейтерна, боявшихся увеличения расходов, намечавшаяся активизация русских войск в Средней Азии имела ряд позитивных моментов. Во-первых, для подчинения ханств не требовалось многочисленного войска, поскольку обременённые войной между собой, они не представляли серьёзной силы. Во-вторых, вследствие малочисленности требующихся войсковых соединений, расходы на них не представлялись запредельными. В-третьих, после окончания Кавказской войны стабилизировалась обстановка на Кавказе, и опытные, обученные армейские части могли быть эффективно использованы в Средней Азии. И, наконец, наступление русских войск на азиатской границе (своеобразная демонстрация) могло отвлечь внимание опасавшейся за свои индийские владения Англии от восстания в Польше в 1863 году»[462].

Здесь стоит отметить и ещё ряд важных обстоятельств. В 1857 году в Индии произошло масштабное восстание сипаев против английской власти. Это восстание продемонстрировало, что власть Британской империи над Индией может быть непрочной. Кроме того, с 1861 года в США началась гражданская война, что привело к сокращению экспорта хлопка на мировые рынки. Это напрямую задело интересы текстильной промышленности многих стран. Хотя очевидно, что для Великобритании с её большими объёмами производства кризис с поставками американского хлопка был более болезненным, чем для других стран, включая Россию. С 1860 по 1861 год ввоз американского хлопка в Россию сократился в шесть раз, в то время как поставки среднеазиатского хлопка выросли в три раза. На ярмарке в Нижнем Новгороде цена хлопка выросла с 4–5 руб. за пуд в 1860 году до 22–24 руб. за пуд в 1864 году[463]. Естественно, что дефицит хлопка на рынке в любом случае повышал ценность тех районов, где его возможно было производить. Среди таких районов были Индия и Средняя Азия.

В этом смысле наступление на Среднюю Азию в 1864 году позволяло России решить сразу две задачи. В первую очередь можно было взять под контроль среднеазиатское производство хлопка. Во вторую очередь приблизиться к Индии, с тем чтобы организовать проблемы для Великобритании. Это можно было сделать либо с помощью демонстрации военной мощи у индийских границ, либо с созданием непосредственной угрозы её владениям в Индии.

Для России имел значение ещё один момент. На него указывал Ростислав Фадеев. «Если бы какое-нибудь европейское могущество могло раздвинуть пределы своих азиатских владений до южных границ степей и войти в прямое соприкосновение с массой кочевников, нынешнее положение вещей могло бы круто измениться. Подстрекательство и ввоз хорошего огнестрельного оружия могли бы создать великую для нас опасность»[464]. Продолжающееся противостояние России с Великобританией вполне допускало такую возможность. Естественно, что в таком случае завоевание Средней Азии потребовало бы больше усилий. В то время как к 1860-м годам российская армия всё ещё обладала подавляющим военным превосходством над вооружёнными формированиями среднеазиатских государств. Но с учётом активизации в регионе британской стороны вполне возможно было, что ситуация изменится.

Таким образом, к началу 1860-х годов возникли условия для организации масштабного российского наступления на Среднюю Азию. В 1862 году войска генерала Колпаковского заняли кокандскую крепость Пишпек. В начале 1863 года произошло польское восстание. Оно привело к обострению отношений с Великобританией. Британский премьер-министр Пальмерстон написал ноту протеста российскому правительству, что было оценено в Петербурге крайне отрицательно. Великобританию в этом поддержала также Франция.

«Царское правительство, отлично понимавшее, что Англия играла ведущую роль в предпринятом нажиме, решило осуществить контрманёвр на Востоке. Дело было, однако, не только в конфликте по «польскому вопросу». Российская империя стремилась использовать каждую возможность для реванша за поражение в Крымской войне»[465]. 20 декабря 1863 года Александр I подписал указ на основании доклада военного министра Милютина о наступательных действиях в Средней Азии.

Весной 1864 года российские войска начали наступление сразу с двух стратегических направлений. В июне этого года наступающий с запада отряд под командованием полковника Верёвкина занял город Туркестан, а восточный отряд полковника Черняева город Аулие-Ату. В июле Черняев совершил поход на Чимкент, но вынужден был отступить. Однако уже в сентябре город капитулировал.

После этого в российском руководстве возникла короткая дискуссия о том, следует ли продвигаться дальше. 20 ноября 1864 года министр иностранных дел А. Горчаков и военный министр Д. Милютин в своей совместной записке на имя императора Александра II писали, что «в настоящее время дальнейшее распространение наших владений в Средней Азии не будет согласно ни с видами правительства, ни с интересами государства. Всякое новое завоевание, увеличивая протяжение наших границ, требует значительного усиления военных средств и расходов, между тем, как подобное расширение владений не только не усиливает, а ослабляет Россию, доставляя взамен явного вреда лишь гадательную пользу. Нам выгоднее остановиться на границах оседлого населения Средней Азии, нежели включать это население в число подданных империи, принимая на себя новые заботы об устройстве их быта и ограждения их безопасности. Приняв за основание, что правительство не желает завоеваний в Средней Азии, виды наши в этой стране можно ограничить 1) прочным утверждением русской власти на занятом уже пространстве, устройством быта и введением цивилизации между подвластными ордынцами. 2) действительным ограждением этих племён о хищничеств и нападений среднеазиатских народов, поставив их в невозможность вредить нам. 3) приобретением нравственного влияния на среднеазиатские ханства, не вмешиваясь в их управление, внутренние дела и политические отношения… развить нашу азиатскую торговлю и открыть новые рынки для сбыта русских произведений, 4) удешевлением содержания наших войск»[466]. Явное нежелание Горчакова и Милютина продвигаться дальше в Среднюю Азию исходило из понимания масштаба общегосударственных проблем Российской империи.

Фактически ключевым моментом в данной записке являлось высказывание «принимая на себя новые заботы». Несомненно, что это имело значение для России, особенно после отмены крепостного права в 1861 году. Отмена крепостного права среди прочих связанных с ней моментов вела к определённым переменам в налоговой политике. В частности, они были связаны с изменением роли земельной ренты. Кроме того, на повестке дня стояли другие реформы. В связи с этим представители центральной бюрократии стремились избежать лишнего увеличения расходов. Поэтому и была принята следующая рекомендация. «На основании вышеизложенных соображений, МИД и военное министерство, по взаимном обсуждении системы будущих действий наших в Средней Азии, пришли к заключению, что в настоящее время Россия может ограничиться уже достигнутыми результатами, отказываясь от дальнейшего наступления»[467]. Если бы эта рекомендация была принята, тогда Чимкент становился бы главным опорным городом Российской империи на границах со Средней Азией. По крайней мере, именно этому городу в записке Горчакова-Милютина уделялось особое значение.

Здесь стоит отметить, что в последующем опасения Горчакова — Милютина вполне оправдались. Территории Средней Азии под российским правлением вплоть до 1917 года были хронически убыточны и требовали постоянного финансирования из центра. Например, в отчёте генерал-губернатора Туркестана К. Кауфмана указывалось, что с 1867 по 1881 год дефицит бюджета составил 67 млн. 123 тыс. руб. В то же время, по словам Ф. Гирса, который проводил ревизию Туркестана, расходы центрального бюджета на Туркестан с 1867 по 1881 год составили 85 млн. руб. По его утверждению, на Туркестан расходовалось в четыре раза больше средств, чем на все привисленские (так называли польские территории в составе Российской империи. — Прим. авт.) губернии[468].

При этом большая часть расходов была связана с содержанием российских войск в этом регионе. По данным того же Кауфмана, военные расходы составили 75.45% бюджета, в то время как гражданские соответственно 24.55%[469]. Позже ситуация несколько выправилась. К примеру, в 1896 году дефицит был снижен до 440 тыс. рублей.

В этом году доходы по Туркестанской губернии составили 9 млн. 147 тыс. руб., а расходы 9 млн. 582 тыс. Но это было исключением, уже в следующем 1897 году дефицит вырос до 1 млн. 330 тыс. руб. Причём расходы на российские войска и администрацию поглощали практически все доходы губернии[470].

Несмотря на все опасения центральной администрации на среднеазиатском направлении в 1865 году и позднее особую роль играли российские военные. Естественно, что для них, как и для других сторонников территориальной экспансии в России, большее значение имели вовсе не вопросы экономики и финансов, а военно-политические причины. Среди них были и противостояние с Великобританией, и соображения имперского престижа. Однако всего этого было бы недостаточно, если бы среднеазиатские ханства не оказались весьма слабыми в военном отношении. Поэтому война против них для российской армии оказалась довольно лёгким делом. Сравнительно небольшим российским отрядам удалось без особых усилий разбить войска доминирующей в регионе силы — Кокандского ханства. Затем также легко в 1868 году разгромить армию Бухарского эмирата.

Конечно, свою роль в этом сыграли политические моменты, связанные с борьбой за власть, к примеру, внутри Кокандского ханства. Но кроме этого определённое значение имело и то обстоятельство, на которое указывал генерал Фадеев. Оно было связано с отсутствием у государств Средней Азии лёгкого доступа к источникам получения современного для своего времени оружия. К примеру, английским войскам приходилось вести в Индии весьма длительные войны с местными традиционными государствами — три войны с Майсуром, три войны с маратхами, две войны с сикхами.

Позднее в ходе первой и второй англо-афганских войн стала очевидной сложность ведения войны против формирований азиатских кочевых племён. Англо-индийские войска несколько раз терпели поражения в открытых столкновениях от ополчений пуштунских племён. Впоследствии англичанам так и не удалось завоевать племена горных пуштунов на границе с Афганистаном. Им пришлось заключать с ними соглашения, в результате которого в Британской Индии появилась так называемая зона свободных племён. Одним из факторов, который повлиял на длительность военных действий англичан с традиционными государствами и племенами, как раз и был связан с имевшимся у последних доступом к современным видам оружия.

Удалённость региона Средней Азии была одной из причин того, что местные государства и просто ополчения различных племён не имели такого доступа к современному оружию, какой был, к примеру, у афганских племён на границах с Британской Индией. Во многом в связи с этим завоевание среднеазиатских государств было осуществлено весьма небольшими российскими силами с минимумом потерь и без больших затрат ресурсов.

Соответственно, опасения властей в Петербурге относительно рисков, связанных с необходимостью вести длительную и затратную войну против Средней Азии, оказались неоправданными. Но в то же время очевидно, что к 1865 году общая ситуация в регионе в целом складывалась в пользу для России. И это касалось не только общей отсталости среднеазиатских ханств и недостатка в современных вооружениях, но также и их организационной слабости вследствие внутриполитической борьбы за власть. В первую очередь это имело отношение к Коканду.

Важно было также то, что в условиях разворачивающегося российско-британского соперничества в рамках «Большой игры» англичане находились ещё сравнительно далеко от Средней Азии. При всём желании и даже при немногих предпринимаемых попытках они не имели реальной возможности попытаться вести антироссийскую игру на среднеазиатской территории. Кроме того, между Средней Азией и Британской Индией находился Афганистан. В середине XIX века политика в отношении этой страны, а также пограничных пуштунских племён, имела для британцев главный приоритет. Соответственно, Россия в середине 1860-х годов могла не опасаться в Средней Азии активного противодействия со стороны Великобритании, за исключением дипломатических демаршей и отправки отдельных военных и дипломатов с разведывательными миссиями. В итоге среднеазиатские ханства не стали буферной территорией между двумя империями, какой впоследствии оказался Афганистан.

Среди факторов, которые благоприятствовали продвижению России в регионе, было также и произошедшее в середине XIX века заметное ослабление империи Цин в Китае. После поражения от Великобритании в так называемой первой опиумной войне, продолжавшейся с 1840 по 1842 годы, маньчжурская империя Цин столкнулась с серьёзным внутриполитическим кризисом. В 1851 году на юге Китая началось масштабное тайпинское восстание. С 1856 по 1860 год шла вторая опиумная война, на этот раз не только с Великобританией, но ещё и с Францией. После поражения в этой войне империя Цин вынуждена была подписать Пекинский договор. Он был подписан на двусторонней основе с Великобританией, Францией, а также и с Россией. Согласно договору Россия приобрела Уссурийский край на Дальнем Востоке и согласовала прохождение линии границы с Китаем по рекам Амур и Уссури. Причём линия границы проходила по китайскому берегу.

На западе Китая согласно Пекинскому договору линия границы должна была проходить от маяка Шабин-Дабага в Саянских горах до озера Зайсан, оттуда южнее озера Иссык-Куль до кокандских владений[471]. В сентябре 1864 года в развитие положений Пекинского договора был заключен Чугучакский договор, который конкретизировал границы между Россией и империей Цин от Алтая до Тянь-Шаня. В состав России вошли Иссык-Куль и верховья реки Нарын[472]. Однако практически сразу после подписания Чугучакского договора в западных районах Китая, общим китайским названием для которых был Синьцзян, в 1864 году началась серия восстаний. Этому способствовало ослабление маньчжурского государства вследствие ряда восстаний в самом Китае, крупнейшим среди которых было тайпинское. Кроме того, в 1862 году произошло восстание дунган в провинции Ганьсу, которое отрезало Синьцзян от связей с правительством Цин и лишило возможности получать помощь из центра. В результате всех этих восстаний империя Цин потеряла контроль над всем западным регионом.

Соответственно, для Российской империи возникла принципиально новая ситуация. Серьёзное ослабление Китая изменило для европейских государств характер отношений с ним. Они стали разговаривать с ним с позиции силы. В целом «центр тяжести в отношениях между Россией и Китаем переместился в сторону колониального по своему характеру политического и экономического проникновения России в Китай»[473]. Естественно, что это напрямую имело отношение и к политике России. Теперь к востоку от контролируемых ею территорий в Казахстане находилась уже не огромная империя Цин, а сравнительно небольшие владения с мусульманским населением. И если раньше Россия должна была учитывать позицию китайской стороны, то к середине 1860-х годов в этом уже не было необходимости.

Например, когда в 1847 году было построено укрепление Копал, китайцы потребовали его ликвидации. В ответ министр иностранных дел Нессельроде. «Киргизы этих мест ранее ни от кого не зависели и добровольно вступили в подданство России. Поскольку в последнее время их притесняли кокандцы, которые не имели на них никаких прав, то ограждения киргизов по их просьбе было построено Копальское укрепление. Оно не угрожает китайцам»[474]. Империя Цин этим объяснением удовлетворилась, но характерно, что Россия в процессе своего наступления на юг хотя бы формально, но всё же в силу общей неопределённости пограничного вопроса учитывала мнение китайской стороны. После заключения Пекинского соглашения и потери империей Цин контроля над западными районами с мусульманским населением в этом уже не было необходимости.

Таким образом, в 1865 году Россия вполне могла имеющимися у неё на границах со Средней Азией сравнительно небольшими силами продолжить наступление в южном направлении. Российские военные убеждали власти в Петербурге, что это не потребует дополнительного усиления. В 1865 году полковник Черняев атаковал и захватил Ташкент, на защиту которого пришли основные войска Кокандского ханства во главе с неформальным правителем муллой Алимкулом. После быстрого захвата Ташкента и сравнительно лёгкой победы над кокандской армией, Алимкул погиб в сражении, вопрос о дальнейшем продвижении в Среднюю Азию уже не вызывал в России особых сомнений.