Естественно, что активизация политики России в направлении Казахской степи не могла не вызвать встречной реакции со стороны казахского общества. Новые линии крепостей, строительство которых продолжалось, отрезали свободный доступ к весьма значительным участкам земли. И хотя, как указывалось выше, на территориях за линиями крепостей затем в некоторых случаях размещались отдельные группы переселившихся из степей казахов, тем не менее для многих племён и родов потеря земель становилась серьёзной проблемой. Например, в результате строительства Новоилецкой линии, которое началось в 1811 году и закончилось в 1820-х годах, приграничный род табын потерял земли между реками Урал и Илек. Старшина этого рода Жоламан Тленчиев просил российские власти вернуть землю, но ему в этом было отказано в связи с тем, что на этих землях построены дома, укрепления, живут поселенцы и «требовать их возвращения бессмысленно»[378].

В июне 1823 года Тленчиев с собранным ополчением в 1000 человек напал на военный отряд полковника Милорадовича, состоявший из тептярей и башкир на русской службе. При этом двое тептярей было убито, а 22 взято в плен. Вплоть до 1827 года Пограничная комиссия предписывала местному чингизиду султану Мухаметгалиеву вернуть пленных и задержать Тленчиева и всех участвовавших в нападении, но это не было выполнено[379]. Проблема для пограничных казахских племён вроде того же рода табын заключалась в том, что вследствие строительства крепостей им приходилось отступать дальше в степь, где находились кочевья других племён и родов. В результате усиливалась конкуренция за пастбища, что обостряло напряжение в казахском обществе.

Вообще для казахов нахождение в непосредственной близости от российской границы имело свои как несомненные преимущества, так и очевидные недостатки. Главным преимуществом была близость к российским рынкам, где можно было сбывать продукцию кочевого хозяйства и приобретать товары ремесленного производства. Но крупным недостатком была определённая уязвимость такого размещения. С одной стороны, имело место давление пограничных властей, например, изъятие земель для строительства новых крепостей. Кроме того, также стоит отметить разворачивающуюся конкуренцию за землю с русскими казаками. С другой стороны, из-за обострения отношений между казахами и российскими властями, например, в случае периодически происходивших восстаний, приграничные племена оказывались под ударами карательных отрядов.

Причём особенностью ситуации было то, что, так как казахские племена не были политически консолидированы, происходившие по разным причинам выступления одних затрагивали интересы других. Показательно, что в различных формах реагирования со стороны казахов на действия России не было какой-либо организованной системы. Чаще всего это была реакция на появление какого-то внешнего раздражителя. В связи с тем, что причины обострения ситуации везде были разными и в основном имели локальный характер, то и казахская реакция была в основном привязана к той или иной возникавшей проблеме и, соответственно, к тем или иным территориям.

Например, восстание в Букеевском ханстве под руководством Исатая Тайманова и Махамбета Утемисова было направлено против политики хана Джангира и его окружения. Так как ханская власть опиралась на российскую поддержку, это означало, что восстание приобрело антироссийский характер. Тем не менее оно всё равно было связано с локальными интересами отдельной группы казахских племён, в данном случае из Букеевского ханства.

В связи с усилением власти хана Джангира племена Букеевского ханства столкнулись с ограничением доступа к земле. Одновременно, они несли значительные налоговые обязанности — зякет и согым в пользу ханской власти. В 1842 году старшины родов ногай — Габбас Кучаев, и черкес — Муса Айтбулатов, давали показания в Оренбургской пограничной комиссии о налоговой нагрузке в Букеевском ханстве. Они показали, что помимо зякета и согыма хан Джангир собирал денежные сборы с каждого рода, например, род берш платил 60 тыс. рублей, байбакты — 40 тыс., адай — 25 тыс., есентемир — 10 тыс. рублей. В пользу хана оплачивали также право перекочёвки на зимние пастбища, например, с каждой сотни по две головы баранов. Каждое хозяйство было также обязано хану поставками сена или его денежным эквивалентом. Зажиточные казахи обязаны были собирать по одному верблюду в подарок хану. С каждой проданной головы скота, где бы она ни продавалась, платилась пошлина в один рубль. Собирались также деньги на оплату чиновников при канцелярии хана, в том числе служителей от каждого рода. За выдачу каждого письменного разрешения на перемещение казахов по территории Российской империи нельзя было передвигаться без такого разрешения, бралось по 50 копеек[380]. Такое налогообложение было весьма обременительным для местного населения.

После смерти хана Джангира в ответ на запрос российской администрации управляющий ханством султан Адиль Букейханов написал, что «по не ведению покойным ханом не только отчётности, но даже и простой записи прихода и расхода как по сбору зякета и сугума, так и по управлению ордой и даже домашнему хозяйству, определить таковые невозможно»[381].

Характерно, что Джангир монетизировал многие выплаты в свою пользу, перевёл их из натурального в денежный формат. Очевидно, что это вообще стало возможным благодаря активной торговле с Россией. В частности, в записке, написанной Джангиром о состоянии торговли в 1835 году, указывалось, что при его ставке организованы две ежегодные ярмарки, на каждой из которых за наличные деньги продаётся до 100 тыс. баранов, 6 тыс. голов крупного рогатого скота и 2 тыс. лошадей. По его словам, торговля ведётся также в Астрахани, в русских поселениях соседних с Букеевским ханством. «Там и здесь торг от ордынцев производится менее на мену, а всегда почти на наличные деньги, денежные цены им кажутся вернее, чем меновые условия»[382]. Однако в то же самое время Джангир активно передавал земли в личную собственность, естественно, что в основном своим родственникам из числа чингизидов. Указанные выше старшины Кучаев и Айтбулатов указывали, что предоставленная ранее земля частично изымалась у казахских родов и продавалась[383].

В целом общая нагрузка на казахов Букеевского ханства при Джангире заметно выросла. Трудности с доступом к пастбищам вели к сокращению количества скота. Значит, меньше оставалось продукции кочевого скотоводства для продаж на российских рынках. Отсюда получалось меньше средств для выплаты налогов ханской администрации. Ситуация для букеевских казахов заметно ухудшилась. Тем более что до создания Букеевского ханства, и особенно до начала правления хана Джангира, они вообще не знали подобной налоговой нагрузки.

В такой ситуации откочёвка за Урал в земли Младшего жуза выглядела весьма предпочтительным вариантом решения проблемы. Налоговая нагрузка в 1820-х и 1830-х годах здесь всё ещё была весьма незначительной, если вообще имела место. Первые регулярные налоги были введены в Младшем жузе в виде кибиточного сбора только в 1837 году. Поэтому Джангир призывал российские власти не допускать перехода подвластных ему казахов на степную сторону Урала. Например, султан Каипгали Ишимов пытался уйти на восток в 1829 году. Несомненно, что именно патронаж России позволял Джангиру осуществлять столь значительное изъятие ресурсов из казахов Букеевского ханства. За ним стояла военная мощь Российской империи.

Но другим обстоятельством, которое до определённого времени позволяло букеевским казахам мириться со сложившейся ситуацией, были значительные экономические возможности. Они были связаны с торговлей за наличные деньги внутри Букеевского ханства и на соседних с ним российских территориях без посредников. В то время как на границе России с внешними казахскими племенами торговля в основном происходила на меновой основе, что предоставляло возможности для спекуляций со стороны посредников.

Но даже такие экономические преимущества не могли компенсировать налогового давления со стороны ханской власти. В показаниях Кучаева и Айтбулатова указывалось, что «Исетай Тайманов решился было сказать хану, что он слишком притесняет народ, и просил его отменить означенные сборы или, по крайней мере, уменьшить их. Хан принял его за бунтовщика, донёс об этом начальству и приказал задержать Исетая, но он ушёл с частью приверженцев своих за Урал»[384].

В то же время в конце 1820-х годов начинается масштабное движение под руководством Кенесары Касымова, сына султана Касыма Аблайханова и внука хана Аблая. Выше указывалось, что султан Касым пытался довольно жёстко оппонировать российской администрации в связи с открытием округов и задержанием султана Губайдуллы. В отличие от других чингизидов, в том числе их непосредственных родственников, которые в целом приняли реформу, эта группа потомков Аблай-хана была настроена весьма решительно.

Здесь стоит сразу отметить, что очевидной особенностью движения Кенесары, которая отличала его от других выступлений казахов в XIX веке, был стратегический размах и государственное мышление. Несомненно, что Кенесары вёл борьбу за ханство под своим руководством. Однако в отличие от многих других выступлений, связанных в основном с местной проблематикой, фактически это была борьба за казахское государство. Дело не только в том, что Кенесары оперировал на огромных пространствах Казахской степи. Здесь важно, что его интересы были связаны не только с Россией, но также и с другими стратегическими направлениями — со среднеазиатскими ханствами, с Китаем.

То есть он исходил из стратегической ситуации, соответственно, действовал как государственный деятель. Кроме того, Кенесары стремился укрепить центральную ханскую власть, с тем чтобы иметь ресурсы для борьбы за свои политические интересы. По сути, это был последний казахский государственный деятель, который использовал стратегическую глубину Казахской степи для попытки организации сильного степного государства. Фактически Кенесары ориентировался на возможности, которые предоставляли огромные степные пространства. Во время войны в Причерноморье в XVIII веке это называли степным барьером.

Даже для такой значительной и могущественной империи, какой стала к первой трети XIX века Россия, степной барьер всё ещё оставался достаточно серьёзным препятствием. Заметим, что Россия оперировала на казахской границе сравнительно небольшими силами, в основном состоявшими из казаков, башкир и тептярей. В этой ситуации объединение ополчений определённого количества казахских племён под руководством авторитетного хана теоретически могли представлять собой весьма значительную силу. Для борьбы с ней было бы недостаточно наличных ресурсов на пограничной линии. Поэтому деятельность Кенесары могла представлять большую опасность для интересов Российской империи.

Выступление семьи Касыма Аблайханова началось с 1826 года под руководством его старшего сына султана Саржана. В феврале 1824-го был открыт первый приказ в Каркаралинском округе под руководством султана Турсуна Чингисова. В августе 1826 года султан Саржан напал на него, однако его нападение было отражено прикомандированным к приказу отрядом казаков сотника Карбышева. Отряд Карбышева был сравнительно небольшим, согласно реформе Сперанского он не мог превышать пары сотен казаков, поэтому поражение султана Саржана продемонстрировало, что его военные возможности были ограниченными.

Но это было неудивительно при сохранении в целом лояльности России большей части чингизидской аристократии и основной массы казахских племён. Тем более что российское присутствие всё ещё не было слишком обременительным, результаты реформ Сперанского ещё не проявились. Открытие Каркалинского округа было только первым шагом на пути их реализации. Поэтому интересы большей части казахов Среднего жуза не были затронуты. Соответственно, для них не имело смысла поддерживать Саржана Касымова в борьбе против России. Кроме того, лояльные России казахские чингизиды располагали собственными отрядами из числа туленгутов, также они могли рассчитывать на поддержку близких к ним племён.

Поэтому возможности султана Саржана были довольно ограничены, хотя его действия несколько задержали создание новых округов. После открытия Каркаралинского и Кокшетауского округов в 1824 году новые округа начали создаваться только в начале 1830-х годов. В 1831 году был открыт Аягузский, в 1832-м Акмолинский, в 1833-м Баян-Аульский и Уч-Булакский округа, в 1834 году Аман-Карагайский. Одновременно на западе Казахской степи новым оренбургским губернатором Перовским в 1834 году было построено Новоалександровское укрепление на берегу Каспийского моря. В 1836 году была построена новая укреплённая линия от Орска до Каспийского моря. В результате Россия создала внутри Казахской степи целую сеть укреплённых пунктов. Это кардинально изменило здесь стратегическую обстановку. Российская администрация приобрела возможность контролировать внутриполитическую ситуацию в степи от Каспийского моря до Аягуза.

В целом растущее российское присутствие всё ещё устраивало большую часть казахских чингизидов. В том числе многие казахские султаны выражали заинтересованность в создании округов и получении от России военной помощи для укрепления личной власти. Так, в 1831 году уже упомянутый султан Сюк Аблайханов направил письмо генерал-губернатору Вельяминову с просьбой открыть округ в Старшем жузе в местности Каратал и командировать в его распоряжение воинский отряд. «Хотя я им со своей стороны и советую, чтобы они те баранты и грабежи оставили, и что впоследствии времени им будет за то худо, но они меня не слушают; а потому, если для усмирения сей Большой Орды киргиз не пошлётся воинский отряд, то они не будут покойны»[385]. В то же время, подобные обращения не могли не вызывать неудовольствия в российской администрации. Потому что казахские чингизиды не были способны своими силами обеспечить контроль над ситуацией среди подчинённых им родов. Они рассчитывали исключительно на военную помощь России, а это означало дополнительный рост расходов.

В 1832 году султан Саржан попытался вступить в союз с правителем Ташкента Лашкаром с титулом кушбеги. В 1834 году они вместе с крупным отрядом появились в горах Улытау в 200 километрах от Кокшетау и призвали казахов Среднего жуза присоединиться к ним. Генерал-майор Броневский выступил из Акмолинского приказа, ташкентский правитель сразу отступил, небольшой гарнизон в Улытау капитулировал. В 1836 году султан Саржан вместе со своими братьями был убит в Ташкенте, куда прибыл для переговоров[386]. Заметим, что в данной ситуации сразу сыграли свою роль новые опорные пункты в степи. Российский отряд смог сравнительно быстро выступить из Акмолинского укрепления, которое находилось в непосредственной близости от гор Улытау. То есть россияне весьма оперативно среагировали на появление ташкентского отряда. Кроме того, племена Среднего жуза не поддержали султана Саржана и его союз с Ташкентом, а без их поддержки у него не было особых шансов.

Дело здесь могло быть ещё и в том, что войска ташкентского кушбеги главным образом состояли из казахов, признававших власть Ташкента. Соответственно, появление представителей южных казахских родов на севере под командованием ташкентского правителя создавало достаточно непростую ситуацию. У казахов в целом были сложные отношения со среднеазиатскими государствами. У последних существенно был выше уровень налогообложения, об этом в степи было хорошо известно. Не случайно казахи Старшего жуза, которые регулярно сталкивались со среднеазиатскими правителями, периодически просились в подданство России. Кроме того, северные казахские племена с экономической точки зрения были более привязаны к российским рынкам.

Для пограничных с Россией казахских племён переход на сторону среднеазиатского государства не мог иметь особого смысла. И дело здесь не только в том, что в военном плане Россия была сильнее, к примеру, Коканда. И не только в том, что Россия была ближе к казахским кочевьям и ей было проще оказать военное давление, Ташкент и Коканд были далеко. Кроме того, казахские ополчения с юга, которые пришли вместе с Саржаном и ташкентским кушбеги, непременно должны были вернуться в свои кочевья. В то время как российские войска уже размещались в степи на постоянной основе и имели здесь сеть укреплённых пунктов. Более важно, что сама идея смены покровителя с России на Среднюю Азию никак не могла представлять интереса для северных казахских племён.

Казалось бы, неудача Саржана должна продемонстрировать бесперспективность выступлений против России. Однако уже в 1837 году на политической сцене выступает брат Саржана Кенесары. Весной 1837 года он появился на территории Акмолинского округа. До этого Кенесары находился в южных районах Казахской степи, контролируемых к этому моменту Кокандским ханством. Очевидно, что после убийства Саржана и всех трудностей, с которыми его семья сталкивалась с 1824 года, когда она выступила против планов России, его военные возможности не могли быть слишком значительными. Кроме того, убийство Саржана ташкентцами означало, что он не мог также рассчитывать на помощь с юга. Военные возможности казахских чингизидов напрямую зависели от поддержки племён и родов.

Поэтому теоретически появление на лояльной России территории мятежного султана с небольшой группой родственников и туленгутов, их не могло быть слишком много после многих поражений и долгих лет скитаний, не представляло для российских интересов особой угрозы. Тем более что после убийства Саржана в Ташкенте Кенесары фактически вынужден был бежать из границ Кокандского ханства. К тому же, в Казахской степи к этому моменту был создан уже целый ряд округов. Возглавлявшие их старшие султаны располагали собственными отрядами туленгутов, кроме того, в окружных приказах размещались также российские гарнизоны из казаков.

Для конкретных условий середины XIX века в Казахской степи это была достаточно внушительная сила, даже безотносительно ополчений лояльных тем или иным султанам племён. По крайней мере, было очевидно, что российские власти могли не опасаться сравнительно небольшого отряда беглецов во главе с Кенесары. Тремя годами ранее простой демонстрации казачьего отряда под командованием генерала Броневского было достаточно, чтобы довольно значительное ташкентское формирование отступило из центральной части Казахской степи. В принципе более логично было бы, если бы Кенесары обратился к российским властям с просьбой о прощении и предоставлении места для кочевания. Потому что на первый взгляд военно-политическая обстановка для него в 1837 году была практически безнадёжная.

Тем не менее при появлении Кенесары в Акмолинском округе к нему тут же примкнуло довольно большое количество людей. С учётом родоплеменной организации казахского общества это означало, что целый ряд родов поддержали Кенесары практически сразу после его появления. Очевидно, что это было связано с их недовольством сложившейся ситуацией. К 1837 году всем заинтересованным сторонам уже были вполне понятны последствия создания в Казахской степи системы административных округов. В первую очередь речь шла об усилении российского присутствия, которое всё больше стесняло казахские племена.

В данном случае речь шла об административном регулировании. Создание всё новых округов означало возникновение территориальных ограничений для родов и племён. При этом урегулирование земельных вопросов были переданы в приказы, которыми управляли старшие султаны и российские чиновники. Кроме того, в их распоряжении находились российские казачьи отряды. В целом положение тех султанов, которые оказались на российской службе, заметно укрепилось. Соответственно, нарушился баланс в отношениях между казахскими чингизидами и родоплеменной элитой. На определённый период времени казахские чингизиды получили новые возможности, связанные с представлением ими российских интересов, включая военные гарнизоны. В то же время они сохранили также все свои прежние функции. Естественно, что даже в новом статусе обеспечение последних имело для них несомненный приоритет. Поэтому свои новые возможности они использовали для усиления своих собственных позиций в казахском обществе.

Это была общая тенденция для всего казахско-российского приграничья. Напомним, что начавшееся в 1836 году восстание в Букеевском ханстве в основном было связано с политикой хана Джангира, который с российской помощью усилил давление на казахское население. В Младшем жузе местные султаны-правители также опирались на пограничную с Россией линию крепостей и поддержку казачьих формирований. Таким образом, казахские племена имели дело не только с российской администрацией, но и теми чингизидами, которые находились на её службе. Естественно, что это негативно сказывалось на имидже последних в казахском обществе. Тем более на фоне усиливающегося российского присутствия.

В 1835 году началось строительство так называемой «Новой линии» от Орска до Троицка у казахов родов жагалбайлы Младшего жуза и кипчак Среднего жуза было изъято около 10 тыс. квадратных километров территории, расположенных к западу от этой линии[387]. В 1837 году в Младшем жузе был введён кибиточный сбор в размере 1 руб. 50 копеек с каждой юрты (кибитки). Кибиточный сбор собирался натурой. «Сборщики, султаны-правители, дистанционные начальники продавали собранный в счёт налога скот, хлеб и другие продукты, и вносили деньги в казну. Разница между вырученной от продажи суммой и суммой кибиточного сбора оставалась в их пользу»[388].

В том же году по решению Оренбургской пограничной комиссии с казахов стали брать деньги за кочевание на землях, прилегающих к пограничной линии[389]. Летом 1837 года генерал-майор Александр Мусин-Пушкин представил в сибирский комитет в Петербурге записку об управлении Сибирью. По оценке Дмитрия Васильева, «Мусин-Пушкин признавал необходимым отказаться от распространения на Сибирь общегосударственных начал, считал её фактической колонией, где империи следовало осуществлять патерналистское управление, определённое и ограниченное не законом и некоторыми правами населения, но лишь волей и намерениями правителей, когда каждый администратор на своём уровне превращался в полновластного хозяина и вершителя судеб местного населения»[390]. Весной следующего 1838 года было принято «Положение об отдельном управлении сибирскими киргизами», согласно которому было создано специальное Пограничное управление.

На территории Среднего жуза, безусловно, не было такого налогового бремени, как в это же самое время в Букеевском ханстве. Но в то же время по Уставу 1822 года здесь должен был быть введён ясак с пятилетним льготным периодом на время после образования округа. Если учесть, что многие округа создавались в начале 1830-х годов, то к 1837 году их льготный период должен был как раз закончиться. Кроме того, активное создание округов внутри степей Среднего жуза привело к усилению значения казачьих войск. Именно из числа казаков главным образом формировались гарнизоны новых укреплений в степи, а также в приграничной зоне.

В связи с тем, что гарнизонов требовалось много, российской администрации нужно было иметь на службе больше казаков. В основном это было необходимо для того, чтобы не увеличивать расходы на поддержание военного присутствия России в степи. В этом смысле казачьи войска были очень удобны. Их не нужно было обеспечивать из государственного бюджета. Казаки были обязаны государству службой в обмен на предоставление им земли. Поэтому вопрос заключался только в количестве земли, которое государство могло выделить для казаков. В Казахской степи такой земли было достаточно, а открытие новых округов представляло дополнительные возможности.

В перспективе в округах можно было размещать казаков на постоянной основе, что, собственно, и произошло впоследствии. Но в 1830-х годах земля предоставлялась казакам в основном на пограничной линии. При этом их численность увеличивалась одновременно и на западе и на востоке степи. Так, на западе строительство новой линии между Орском и Троицком в 1835 году привело к созданию новых казачьих посёлков из числа крестьян. В то время как на востоке в 1839 году в пользование казакам было передано до 15 тыс. квадратных километров земли по левому берегу Иртыша.

В любом случае ко времени появления в степи Кенесары в 1837 году напряжение в Казахской степи заметно выросло. Речь шла об изменениях в правилах игры в отношениях с Российской империей, которые постепенно начали оказывать влияние на традиционный образ жизни казахского населения. Однако отдельные его группы старались бороться в первую очередь за свои интересы и только в том случае, если они были затронуты. Поэтому Жоламан Тленчиев начал борьбу против России после потери пастбищ родом табын, старшиной которого он являлся. Затем к нему присоединились род жагалбайлы и племя кипчак, которые потеряли землю после строительства «Новой линии» в 1835 году. Старшина рода берш Исатай Тайманов выступил против хана Джангира, когда столкнулся с повышенным налоговым бременем. Помимо зякета и согыма с казахов стали брать ещё и деньги за аренду земель, которые все перешли в собственность элиты Букеевского ханства. Упомянутый выше султан Сюк Аблайханов писал о недовольстве подведомственных ему казахских родов Старшего жуза, с которым он не мог справиться без российской военной помощи.

Но ни о каком совместном реагировании на возникающие вызовы не могло быть и речи. Такая ситуация была прямым следствием предшествующего ослабления государственности в Казахской степи. С середины XIX века отдельным родам казалось, что им не нужен посредник в виде общего государства в их отношениях с Российской империей. Родоплеменная элита всячески способствовала ослаблению любых проявлений общей государственности. В связи с этим параллельно с ослаблением государственности, произошло падение значения чингизидской части казахской элиты. В итоге последняя в своём большинстве сделала ставку на максимально тесные отношения с Россией, что привело к потере ею самостоятельного статуса.

Таким образом, хотя казахские территории были всё ещё внешними для России, то есть в своём большинстве были фактически независимы, но они представляли собой не государственное объединение, а разрозненный конгломерат родов и племён. При том что казахские чингизиды всё больше теряли всякую самостоятельность. Соответственно, и реакция казахского общества на внешние вызовы будь то со стороны России или среднеазиатских ханств также была довольно хаотичной.

В такой ситуации появление султана Кенесары произошло в весьма подходящий для него момент. Многим казахским родам не хватало только общего лидера для выражения их недовольства складывающейся ситуацией. В условиях ухудшения внешней среды им снова была нужна соответствующая политическая программа. Например, признанные лидеры отдельных племён вроде Жоламана Тленчиева или Исатая Тайманова такую роль выполнить не могли. Для этого у них не было соответствующей легитимности. К тому же они боролись главным образом за местные родовые интересы. С современной точки зрения их повестка была связана с решением тактических вопросов.

В то время как Кенесары был не просто чингизидом, потомком Аблай-хана, таковых в степи было довольно много и все они в основном находились на службе Российской империи. В отличие от них Кенесары не был связан с Россией, к тому же он находился в конфликте с Кокандом. После долгих лет скитаний, сражений у него не могло быть слишком много людей или большого скотоводческого хозяйства. В связи с этим в 1837 году Кенесары был наиболее удобной кандидатурой на роль даже не общеплеменного лидера, а скорее общеказахского военного вождя. Поэтому к нему сразу примкнуло много родов и это сразу же автоматически усилило его в военном плане за счёт привлечения их ополчений.

Решительность Кенесары также сыграла свою роль. Он немедленно развязал степную войну против российских войск и укреплений. В конце 1837 года Кенесары разбил небольшой казачий отряд хорунжего Рыкова. В мае 1838-го он атаковал Акмолинский приказ, летом того же года отряды Кенесары совершили нападения на целый ряд укреплённых пунктов, как внутри степи, так и на пограничной линии. Осенью 1838 года Кенесары в степях Тургая вступил в контакт с Жоламаном Тленчиевым, который к этому моменту уже больше десяти лет выступал против России и с которым российские власти не могли справиться.

С учётом того, что Кенесары теперь поддерживали казахские рода от Тургая до Балхаша, это означало теоретическую возможность формирования под его командованием весьма внушительного войска. Для Российской империи это означало бы не только потерять контроль над степью, но и столкнуться с проблемой обеспечения безопасности весьма протяжённой пограничной линии.

Ермухан Бекмаханов в своей книге привёл письмо Кенесары западносибирскому губернатору князю Горчакову. В письме Кенесары писал, что «с народа нашего берёте пошлину, следовательно вы нас притесняете, и мы тем остаёмся недовольны и с налогом вашим жить в введении вашем никак невозможно»[391]. Он также потребовал уничтожить Актауское укрепление, Акмолинский приказ и все другие опорные пункты России. По сути, здесь вполне отчётливо представлена политическая программа. Она главным образом отражает позицию казахских племён, несогласных с усилением административного присутствия России. Главные претензии связаны с налогами, которыми облагали казахов после создания округов, а также с размещением в степи российских опорных пунктов, которые служили местом управления и сбора налогов и в то же время ограничивали перемещение казахов.

Под руководством чингизида султана Кенесары выступление казахских племён сразу приобрело масштабность. С точки зрения отдельных племён это было оправданно из-за необходимости противостояния могущественной Российской империи. Поэтому им был нужен военный вождь, способный не только возглавить их объединённые силы, но и встать над межплеменными противоречиями. Собственно, это была классическая ситуация начала формирования степной государственности. Хотя в данном случае речь шла скорее о её восстановлении с учётом наследственности Кенесары от Аблая, последнего чингизида, выбранного относительным большинством общеказахским ханом в конце XVIII века. Пусть это и не было признано Россией, но Аблай в исторической памяти оставался общеказахским лидером.

Поэтому Кенесары обладал необходимой традиционной для казахского общества легитимностью, для того чтобы возглавить ополчения разных племён. Целью такого объединения было общее для всех них стремление принудить Россию свернуть своё присутствие в степи, отказаться от налогообложения и попыток внешнего административного устройства. Большая часть племён хотела вернуться в тот период своих отношений с Россией, когда они сохраняли фактическую независимость при формальном подданстве, но при этом имели доступ к российским рынкам и не сталкивались с проблемами потери земли, как на пограничной линии, так и внутри степи.

Но некий парадокс ситуации заключался в том, что племена начали борьбу за возврат ситуации, когда они обладали самостоятельностью не только по отношению к Российской империи, но и по отношению к кому бы то ни было ещё. Напомним, что основной тенденцией в Казахской степи с момента принятия подданства России было постепенное ослабление власти ханов, а следовательно, и общей государственности. Отдельные политические субъекты в степи, рода, племена, представители чингизидского сословия, стремились к максимально возможной самостоятельности. В ситуации, когда Россия удовольствовалась внешним контролем, а основные противники вроде Джунгарского ханства, сошли с политической сцены Евразии, у казахских племён не было общей угрозы, и, соответственно, не было потребности в каком-либо объединении.

И здесь же с самого начала движения Кенесары было заложено серьёзное противоречие. Потому что племена рассматривали его как военного вождя задачей которого было решить возникшие проблемы в отношениях с Россией. Однако сам Кенесары, скорее всего, полагал, что его миссия связана с восстановлением казахского государства, которое могло бы говорить с Россией с позиции силы.

То есть племена были готовы пойти на компромисс, вернее, они и стремились прийти к компромиссу. В то время как Кенесары собирался вести борьбу за сильное государство. А там, где сильное кочевое государство, там обязательно необходимы налоги и довольно жёсткое регулирование военных обязательств отдельных племён. В этой связи можно вспомнить Джунгарское или Калмыцкое ханства. Законодательство ойратов, из разных комбинаций племён которых и состояли оба этих государства, весьма жёстко регулировало жизнь общества ойратских кочевников. Оно обязывало их являться на военную службу под угрозой серьёзного наказания.

Что же касается налогов, то единственный способ избежать необходимости обременять кочевые племена налогами заключался только в организации успешных военных набегов и получения военной добычи. В противном случае любое кочевое государство просто обязано получать налоги с входивших в его состав племён. В Монгольской империи это был ясак в размере одной головы со ста голов скота, именно его и ввели в Среднем жузе согласно Уставу 1822 года. В мусульманских странах кочевников облагали уже знакомым нам зякетом в размере одной головы с сорока голов скота. Напомним, что хан Джангир ввёл зякет в Букеевском ханстве. Зякет собирали кокандцы и хивинцы с казахов на Сыр-Дарье и в Семиречье.

У Кенесары в этом смысле была непростая ситуация. Ему были необходимы источники доходов для содержания постоянной части его войск, которые состояли из лояльных лично ему людей. С одной стороны, это были принадлежавшие его семье туленгуты. Они происходили из бывших туленгутов хана Аблая и в основном были калмыцкого происхождения. С другой стороны, вокруг Кенесары собрались беглецы с территории России, среди них были отдельные русские солдаты, башкиры, поляки, а также выходцы из самых разных племён. Эти люди не были связаны с племенами или очень мало с ними связаны. Они участвовали в боевых действиях не в составе племенных ополчений, а как люди из личного отряда или войска Кенесары.

Собственно, Чингисхан начинал свою политическую деятельность с отрядом выходцев из разных племён, которые по тем или иным причинам утратили связи со своими племенами. Эти люди были лояльны лично ему, а не какому-то племени. Но это был уникальный случай в истории кочевой Евразии, который стал возможен из-за стечения целого ряда обстоятельств. Именно из этого частного случая впоследствии и возникала чингизидская государственность.

Если обратить внимание на Джунгарское или Калмыцкое ханство, то они отличались тем, что в политической структуре каждого было доминирующее племя. В Джунгарском ханстве это были чоросы, а в Калмыцком — торгоуты. Другие племена — хошоуты, хойты и дербеты, занимали подчинённое положение. Поэтому джунгарский Галдан-Церен был выходцем из элиты чоросов. В то время как калмыцкий Аюка-хан был представителем торгоутов. Доминирующее племя было в том числе в состоянии обеспечить выполнение принятых законов.

Но в случае с Кенесары ситуация была сложнее. И дело даже не в том, что его отряд был не слишком многочисленным. Проблема была в том, что для обеспечения своего войска и ведения войны он должен был вводить налоги на племена, которых было много, и они обладали самостоятельностью, а затем требовать их выплат. Естественно, что это могло создавать основу для конфликта интересов в связи с тем, что одним из лозунгов начала борьбы казахов против России как раз и был вопрос налогообложения.

Кенесары наверняка отдавал себе отчёт в возможных рисках ситуации. Он как мог откладывал вопрос о введении налогов. На первом этапе его выступления источником доходов были набеги на аулы лояльных России султанов-правителей. Они были сравнительно лёгкой добычей для военного вождя целой группы племён. Можно вспомнить, как у старшего султана Акмолинского округа Конур-Кульджи Кудаймендина люди Кенесары угнали 12 тыс. лошадей. Тем более что имидж в казахском обществе султанов, которые всё больше превращались в чиновников на службе Российской империи, был не очень высок. Но это решение привело к тому, что большая часть султанов в итоге выступала против Кенесары.

Другим источником доходов мог быть контроль над торговлей России со Средней Азией. Вся торговля проходила через Казахскую степь и к 1830-м годам приобрела довольно значительные объёмы. Кроме того, речь шла также и о торговле России собственно с казахами, которая также имела важное значение для обеих сторон.

Так, в 1834 году российский экспорт в Казахскую степь составил 4 млн. 673 тыс. рублей ассигнациями при импорте в 4 млн. 617 тыс. рублей. В том же году в Среднюю Азию было отправлено товаров на 2 млн. 430 тыс. рублей, а получено на 3 млн. 59 тыс. рублей. Однако уже в 1838 году экспорт в Казахстан упал до 3 млн. 440 тыс. рублей, импорт сократился до 3 млн. 748 тыс. рублей. В среднеазиатские ханства экспорт до 2 млн. 36 тыс. рублей, а импорт вырос до 4 млн. 155 тыс. рублей. В 1840 году импорт из Средней Азии достиг 5 млн. 950 тыс. рублей[392]. Заметим, что как раз между этими годами происходило выступление Кенесары.

Получается, что торговля со Средней Азией во время восстания не только не прекращалась, но ещё и увеличивалась в отношении среднеазиатского импорта. Это очень показательно в связи с тем, что Кенесары поддержали казахские племена на обширном пространстве Среднего жуза. К тому же, выступления против России происходили и в восточных районах Младшего жуза, где длительное время действовал Жоламан Тленчиев. Что касается торговли России с казахами, то, безусловно, она не могла не пострадать в связи с откочёвкой целого ряда родов из районов близких к российской границе и расположенных вокруг административных центров округов. Но сокращение не носило кардинального характера, торговля всё же продолжается.

То есть теоретически торговля должна была пострадать с учётом того, что фактически все основные торговые пути из России в Среднюю Азию проходили через территории, которые либо были под контролем поддержавших Кенесары племён, либо находились в пределах досягаемости его отрядов. Однако этого не произошло. Поэтому вряд ли можно согласиться с мнением Ермухана Бекмаханова, что «систематически нападая на торговые караваны, шедшие из Троицка или из Петропавловска через Акмолинск в Ташкент и Хиву, Кенесары преследовал определённую политическую цель. Полагая, что среднеазиатская торговля приносит царской России больше выгоды, он стремился ее нейтрализовать. Кенесары наивно полагал, что если это ему удастся, власти сами снимут построенные ими приказы»[393]. Как мы видим, торговля, хотя и несколько сократилась собственно в Казахской степи, на среднеазиатском направлении она даже выросла. Скорее можно прийти к выводу, что для Кенесары теоретически было бы выгоднее не прерывать полностью торговлю России со Средней Азией, а использовать доходы от транзита грузов караванами через контролируемые им районы степи для финансирования своих потребностей, включая содержание лояльных ему людей, из которых он стремился создать постоянное войско.

К тому же, к 1830-м годам именно казахи обеспечивали безопасность караванной торговли через степь, что приносило им определённые доходы. Выше приводились сведения о том, что оплата за сопровождение караванов могла составлять до 10% от стоимости грузов. Кроме того, в целом для казахского общества торговля с Россией, несомненно, сохраняла своё огромное значение. Россия оставалась важнейшим рынком сбыта для скотоводческой продукции казахских хозяйств и одновременно источником необходимых товаров — пшеницы, металлических изделий, тканей и многого другого.

Между прочим, это был важный фактор, который необходимо учитывать при рассмотрении отношений казахов и России в это время. Для тех казахских племён, которые поддержали Кенесары и откочевали от российских укреплённых пунктов, вопрос торговли с Россией всё равно сохранял свою актуальность. Очевидно, что они не могли найти соответствующую альтернативу на рынках Средней Азии. К тому же откочёвка на юг привела бы к конфликту интересов с Кокандским и Хивинским ханствами. При том всем было известно, что эти ханства в контролируемых ими южных казахских землях собирали налоги по мусульманскому законодательству.

Несомненно, что для казахов доступ к рынкам Средней Азии был связан с политическими вопросами отношений со среднеазиатскими ханствами. Здесь были возможны только две альтернативы — или признать их власть со всеми вытекающими отсюда последствиями в плане налогообложения, или вести с ними борьбу за политическое доминирование в районе Сыр-Дарьи.

По сути, к 1838 году вопрос стоял следующим образом. Смогут ли казахские племена объединиться вокруг Кенесары ради реализации самостоятельной политической программы. Потому что до этого момента у каждого племени и у каждого чингизида была своя собственная повестка дня, связанная с решением локальных вопросов. Это справедливо для Исатая Тайманова из рода берш и Жоламана Тленчиева из рода табын. Можно ещё вспомнить султана Каипгали, который ориентировался на Хиву.

Другой вопрос был в том, мог ли Кенесары в принципе сформулировать политическую программу для казахских племён, которая бы их устроила? Появление такой программы означало бы восстановление ханства с относительно сильной центральной властью, способного, с одной стороны, противостоять России, а с другой — также и среднеазиатским ханствам. Можно предположить, что Кенесары рассматривал именно такую идею. Но здесь возникало сразу несколько вопросов.

В первую очередь важно, что такое ханство не могло быть создано в степной зоне в Центральном Казахстане, куда откочевали поддержавшие Кенесары казахские племена. Они хотели таким образом избежать ударов со стороны российских войск и одновременно оказать давление на российские власти. Однако такая перекочёвка означала частичную потерю скота и очевидные сложности с пастбищами. В этом смысле откочёвка с привычных территорий могла носить только временный характер.

Расположение в Центральном Казахстане имело смысл только в том случае, если планировалась масштабная война силами всех племенных ополчений или против России, или против среднеазиатских ханств с целью добиться кардинального изменения ситуации. Для Кенесары это было вполне естественное решение, чем сильнее его военные возможности, тем больше его политический вес, в том числе и при переговорах с Россией и ханствами Средней Азии.

Но для поддержавших его казахских племён вопрос не стоял настолько однозначно. Помимо вполне очевидных сложностей противостояния России или, например, Коканду, для них вопрос заключался также ещё и в самом Кенесары. Потому что для него сильная ханская власть подразумевала возможность сбора налогов, права созывать племенные ополчения в случае военной необходимости и в целом свободное распоряжение ресурсами племён. В то время как племена за период с конца XVIII по первую треть XIX века привыкли к слабой ханской власти.

Даже хан Аблай переместил центр своей власти на юг, в присырдарьинские города, тогда здесь ещё не было Кокандского ханства. Потому что он осознавал, что сильную ханскую власть невозможно построить вблизи от российских границ. Для сильного кочевого государства необходим контроль оседлых территорий, которые способны обеспечить необходимые ресурсы для государственных нужд. В противном случае необходимо облагать налогами собственно кочевников. Это довольно непросто, если учесть, что кочевые племена формируют племенные ополчения. То есть в таком кочевом государстве у хана нет монополии на насилие.

Кенесары был эффективным военным вождём, у него было немало лояльных лично ему людей, включая выходцев из разных родов, племён, а также беглецов с российской пограничной линии. Но его личный отряд всегда был не очень большим, уступал в силе ополчениям крупных племён. Теоретически казахские племена вместе могли бы выставить весьма многочисленное ополчение. В этой связи можно вспомнить, как кочевники Причерноморья формировали отряды в десятки тысяч конных воинов для участия в войнах XVIII века. Борьба с ними требовала от той же Российской империи значительных усилий и концентрации большого количества войск.

Однако у причерноморских кочевников была политическая организация в виде Крымского ханства. В то время как у казахов подобной организации уже не было. Поэтому перед племенами стояла непростая дилемма — или согласиться с сильной ханской властью ради рискованной борьбы с могущественными противниками с юга и севера, или уступить обстоятельствам.

После первых успехов Кенесары племена рассчитывали, что его деятельность поможет им избавиться от чрезмерного российского присутствия. Однако Россия не собиралась идти на уступки. Жестокое наказание послов, которых Кенесары отправил с письмом на пограничную линию, выглядело как демонстрация решительности намерений российских властей. Их прогнали через строй солдат с палками (шпицрутенами), каждый получил по тысяче ударов, и отправили на каторгу. В 1839 году российские военные отряды при поддержке казахских султанов проводили периодические рейды вглубь степи. В ответ Кенесары совершал нападения на пограничную линию. Один из таких отрядов весной 1839 года атаковал аул самого Кенесары, было захвачено много пленных.

Последний инцидент наглядно продемонстрировал, что российские войска вполне в состоянии участвовать в степной войне и совершать глубокие рейды вглубь занимаемой Кенесары территории. Это в корне меняло стратегическую ситуацию, потому что даже откочёвка далеко на юг не спасала примкнувшие к Кенесары казахские племена от возможных ударов со стороны российских формирований. Кроме того, на стороне России выступали казахские отряды под руководством приграничных султанов, что также усугубляло ситуацию. В связи с тем что участие в рейдах российских войск тех или иных казахских отрядов вызывало ответные нападения людей Кенесары на их аулы. Естественно, что они были более лёгкой целью, чем укреплённые российские пункты. В результате происходило расширение масштабов степной войны.

Но самое главное, к 1839 году стало очевидно, что добиться какого-то результата от России будет очень непросто. Кроме того, Кенесары постепенно начал создавать политическую организацию. Он ввёл институт есаулов, которых направлял в каждый поддержавший его власть род[394], взял в свои руки назначение биев, в том числе из числа своих есаулов, следовательно, и судебные функции[395], и, в конце концов, начал вводить налоги, в первую очередь зякет[396]. Здесь показательно, что Кенесары ввёл именно зякет, который являлся основным налогом для кочевых народов в мусульманских странах. Скорее всего, это следствие опыта, полученного во время проживания семьи отца Кенесары Касыма Аблайханова в пределах Кокандского ханства. Но в то же время это отражало стремление Кенесары найти новые основания для казахского кочевого государства.

Понятно, что государство не может без налогов, как минимум для содержания государственного аппарата и постоянного войска. Но в рамках казахской традиции, которая была частью обычной кочевой традиции, система налогов была слабо развита. В частности, из опыта Монгольской империи был известен ясак. Именно его пытался использовать и Сперанский в 1822 году. В то же время для взимания ясака было необходимо доминирование государства над кочевым племенем. Главная проблема была в том, что в кочевых государствах не было монополии на насилие, что было типично для оседлых земледельческих государств. Военную мощь кочевого государства составляли ополчения племён и принудить их к выплатам налогов было крайне непросто. Типичный пример представляют собой казахские племена в XVIII веке, усиление которых сопровождалось ослаблением государства. Даже такой авторитетный хан, как Аблай, не мог в конкретных условиях XVIII века осуществлять доминирование над племенами.

Стоит отметить, что в XIX веке все претенденты на сильную власть на территориях, где обычно преобладала родоплеменная традиция, ориентировались на мусульманское законодательство. Например, на Кавказе это рассматривалось как один из важных шагов к мобилизации традиционных обществ в противостоянии в данном случае Российской империи. Отсюда имамат Шамиля в Чечне и Дагестане, где традиционное право адат заменили на шариат, а власть в местных общинах осуществляли назначенные Шамилем наибы. Соответственно, и типичное мусульманское налогообложение казалось наиболее удобным вариантом.

Хан Букеевской Орды Джангир также применял мусульманское право и зякет в налогообложении местных казахов, но у него была другая мотивация, связанная главным образом с личной властью. Оказавшиеся под властью Кокандского и Хивинского ханств казахи также платили именно зякет.

Но для того чтобы принудить традиционные общества к выплатам зякета и тем более распространить шариат вместо адата необходимо было иметь соответствующие возможности. За Джангиром стояла мощь Российской империи, Коканд и Хива обладали военным преимуществом. При этом мотивация чеченского и дагестанского обществ была связана с ожесточённой борьбой с российским военным давлением и связанной с этим потребностью в политической организации для более успешного сопротивления. Но даже при этом Шамиль осуществлял репрессии против отдельных общин с целью вынудить их подчиниться общим правилам.

По сути, Кенесары на определённом этапе своей деятельности должен был попытаться создать более жёсткую организацию. Следовательно, обложить казахские племена налогами. Но так как он изначально не обладал военным преимуществом над племенами, он должен был сначала попытаться договориться с ними на основе некоей общей программы действий. Но к 1839 году стало очевидно, что серьёзных результатов добиться уже не получится. К концу этого года Кенесары в основном стал действовать на территории Младшего жуза. Этот факт означал, что многие племена Среднего жуза в силу возникших трудностей и отсутствия перспектив борьбы прекратили своё участие в активных действиях.

Однако в 1839 году положение дел для Кенесары изменилось. В этом году оренбургский генерал-губернатор Василий Перовский совершил неудачный зимний поход на Хиву. От холода и болезней было потеряно не меньше трети участвовавших в походе солдат. Это нанесло весьма болезненный удар по самолюбию оренбургского губернатора и престижу Российской империи. Естественно, что Перовский искал способ добиться реванша. В этой ситуации он обратил внимание на Кенесары.

Если западносибирский генерал-губернатор Пётр Горчаков рассматривал Кенесары, как опасного мятежника, который подрывал основы порядка в вверенной его попечению области сибирских казахов, то Перовский видел в нём возможного полезного союзника в борьбе против Хивы. Губернатор Оренбурга смотрел на ситуацию с военной позиции. С этой точки зрения неудача Хивинского похода была связана с существованием так называемого «степного барьера» по аналогии со степным барьером в Причерноморье, который долгое время в XVII и XVIII веках мешал российским войскам вести здесь успешные войны.

Степные условия не благоприятствовали регулярным войскам, вели к большим потерям от болезней, жажды и прочего. Неудачный поход Перовского зимой 1838–1839 годов на Хиву своими потерями напоминал походы на Крым русской армии Голицына в конце XVII века, а также армий Миниха и Ласси в 1730-х годах. В этой ситуации особую ценность для России приобретали формирования из кочевинков, в наибольшей степени приспособленные к ведению степной войны. Что же касается недовольства губернатора Горчакова относительно нелояльности Кенесары и нанесённого им ущерба, то это не имело слишком принципиального значения на фоне более актуальных военно-политических потребностей.

Можно вспомнить приведённую выше ситуацию, когда российские власти накануне войны с Османской империей и Крымским ханством уговаривали вернуться на Волгу калмыцкого тайшу Дондук-Омбо. Этот калмыцкий правитель с большим количеством кибиток ранее откочевал на Кубань, проявив тем самым нелояльность к России и подчинённым ей властям Калмыцкого ханства. Россияне уговаривали Дондук-Омбо, потому что нуждались в калмыцкой коннице для войны против крымских татар и кубанских ногайцев. Точно также Перовский наверняка полагал, что ему необходима казахская конница под командованием Кенесары для борьбы с Хивинским ханством. В результате, пользуясь своими связями в Петербурге, Перовский смог добиться амнистии для Кенесары, которая была объявлена в мае 1841 года.

Для Кенесары это был хороший вариант, особенно в связи с тем, что к моменту амнистии он вовсе не выглядел потерпевшим поражение. У него была собственная небольшая армия, некоторый аппарат управления, который занимался взиманием пошлин с торговых караванов и в определённой степени налогов с населения. Фактически в его распоряжении была независимая государственная структура. Можно понять недовольство сибирского губернатора Горчакова, организованная Перовским амнистия де-факто легализовала государство Кенесары.

В этой связи очень показательно мнение Горчакова, высказанное им в ответ на письмо Перовского. «Все мои стремления клонятся лишь к одной цели — оберегать пределы моего генерал-губернаторства от вторжения хищнических шаек, то есть от Кенесары Касымова, мятеж которого тем опаснее, что своё грабительство султан покрывает политической маской, обещая кайсакам возвращение их былой вольности. Оттого-то он имеет в степи столько сподвижников, обольщённых не одной выгодой лёгкой наживы, но и мечтой о восстановлении их древней независимости»[397]. Собственно, Горчаков увидел в происходящем главное, что речь идёт о восстановлении независимого Казахского ханства.

Естественно, что для российских властей такая перспектива выглядела принципиально невыгодной. Для них гораздо удобнее было взаимодействовать с отдельными султанами и племенами, чем с сильным ханством под руководством авторитетного хана. Но для Перовского более важным было решение тактических военно-политических вопросов. Между прочим, даже после своей отставки в 1842 году Перовский «писал вице-канцлеру, что для «упрочения русской власти над киргизами лучшее средство воспользоваться Кенесарою и исполнить его просьбы»»[398].

Кенесары решил воспользоваться предоставленными ему возможностями. В связи с тем, что противостояние с Россией выглядело все более бесперспективным, он обратил внимание на юг. Если невозможно было создать казахское государство на севере, тогда можно попытаться сделать это на юге. Здесь как раз очень кстати для него произошли события в Кокандском ханстве. В 1840 году началась война между Кокандом и Бухарским эмиратом, в которой Бухара была наступающей стороной.

Ослабление Коканда создало для Кенесары чрезвычайно удобную ситуацию. Теоретически Перовский ожидал от него содействия в борьбе против Хивы, это означало действовать в нижнем течении Сыр-Дарьи. Кенесары решил атаковать контролируемые Кокандом территории в районе среднего течения Сыр-Дарьи. Он попытался воспользоваться ситуацией в своих интересах и отбить у кокандцев исторические присырдарьинские города.

Если бы этот план удался, то Кенесары получил бы в своё распоряжение не только экономическую базу для создания казахского государства в земледельческих районах, но и стратегически выгодную позицию на подступах к Средней Азии. Такая позиция позволила бы влиять на военно-политическую ситуацию в Среднеазиатском регионе, как это произошло после походов казахского хана Тауекеля на рубеже XVI–XVII веков. Кроме того, Кенесары взял бы под контроль всю среднеазиатскую торговлю с Россией, а также получил бы доходы с земледельческого населения и торговых присырдарьинских городов. В свою очередь, это позволило бы ему отказаться от налогообложения казахских племён, что, несомненно, укрепило бы его положение в степи.

Без всякого сомнения, идея войны за присырдарьинские земли и последующего воссоздания Казахского ханства выглядела уже как вполне приемлемая политическая программа. В сентябре 1841 года Кенесары был провозглашён ханом и немедленно выступил в поход на юг. Очевидно, что два этих события были связаны друг с другом. Те племена, которые поддержали его на выборах хана, затем приняли участие в походе на Кокандское ханство. В основном это были племена из Младшего жуза — табын, жаппас, шомекей, торткара и некоторые другие[399]. Участие племенных ополчений Младшего жуза заметно усилило военные возможности Кенесары. Кроме того, многие из них имели зимние кочевья в районе Сыр-Дарьи. Соответственно, можно было ожидать, что Кенесары поддержат также другие южные казахские племена, которые к этому моменту признавали власть Коканда.

Войска Кенесары атаковали целый ряд кокандских городов, среди них Ак-Мечеть, Созак, Яны-Курган. Ему удалось захватить Созак. В это время Коканд находился в осаде и ничем не мог помочь своим пограничным северным территориям. В апреле 1842 года Коканд был взят бухарской армией. Казалось, сложились чрезвычайно благоприятные условия для реализации планов Кенесары. Однако ему так и не удалось добиться серьёзных успехов и приблизиться к наиболее важным городам Туркестану, Шымкенту и тем более Ташкенту.

В 1842 году Кенесары вернулся на север. Собственно, это означало, что ему не удалось реализовать идею использовать внутренние проблемы Кокандского ханства и занять территории вплоть до Ташкента. Вполне возможно, что местные казахские племена ограничились тем, что освободились от контроля Коканда, в том числе от налогов с его стороны. Естественно, что только своими силами, без поддержки племенных ополчений Кенесары не мог вести дальнейшую борьбу за присырдарьинские территории.

Очевидно, что для России самостоятельная война казахов против Коканда была нежелательна. Пусть даже Кенесары только формально был российским подданным. Об этом говорит его переписка с Перовским. После нападения казахских отрядов на Коканд, кокандцы направили посла в Омск и заявили о невозможности вести переговоры, пока Кенесары опустошает кокандские земли. Перовский запросил Кенесары о принятии титула хана и войне против Коканда без согласия России. Кенесары отказался от (факта принятия ханского титула) и сказал, что ходил выручать своих соплеменников[400]. Очевидно, что Кенесары хотел сохранить общую свободу манёвра в отношении как России, так и Коканда. Перовский этим объяснением удовлетворился, он рассматривал Кенесары как союзника, в том числе в среднеазиатской политике. Но для российских интересов в целом ситуация была не настолько однозначной.

Дело было не только в том, что для экономики России приобретала всё большее значение торговля со Средней Азией. Кроме того, среднеазиатское направление в целом представляло для России значительный стратегический интерес. В результате действий Кенесары заметно выросла непредсказуемость дальнейшего развития событий. Например, если бы Кенесары укрепился в районе Туркестана и Ташкента, то там возникло бы самостоятельное Казахское ханство.

Естественно, что оно сразу приобрело бы значительное влияние на казахское население на всей степной территории. С учётом нелояльности Кенесары в предшествующие годы российские власти могли опасаться такой перспективы. Самое сложное для них заключалось в том, что, опираясь на базу в районе Сыр-Дарьи, Кенесары мог оперировать на огромных пространствах, создавая напряжение на всей протяжённой пограничной линии и оказывая давление на лояльных России казахов. При этом он получил бы доступ к рынкам огнестрельного оружия в Средней Азии, включая артиллерию. Пусть даже оно было неважного качества, но в условиях манёвренной войны могло сыграть свою роль. Фактически российским властям пришлось бы вести степную войну.

Неудачный поход Перовского на Хиву зимой 1838–1839 годов и последовавшая в 1843–1844 годах война против Кенесары в российском приграничье наглядно продемонстрировали, насколько это была сложная задача. Российский генерал Михаил Терентьев писал в своей «Истории завоевания Средней Азии» про действия Кенесары: «Началась нескончаемая степная война. Отряды безсильны в погоне по степям за увёртливым и выносливым кочевником и что только постоянные укрепления среди и кругом кочевий могут что-то сделать»[401]. Стоит также обратить внимание, что в начале 1840-х годов российские власти уже были всерьёз обеспокоены развивающейся конкуренцией с Англией за влияние в Азии.

В 1842 году лояльно настроенный к Кенесары губернатор Перовский был отправлен в отставку. Вместо него назначен новый губернатор Обручев. В том же году было нарушено перемирие между российскими властями и Кенесары, которое было частью соглашения между ним и Перовским. Отряды из Западно-Сибирского генерал-губернаторства атаковали личные аулы Кенесары и захватили в плен его жену. В 1843 и 1844 годах шла активная пограничная война между ним и российскими властями. В этой войне наглядно проявились все сложности ведения боевых действий против кочевников на огромных степных пространствах. Российские отряды совершали походы вглубь степи, но в манёвренной войне им было сложно противостоять мобильным отрядам Кенесары, которые легко уходили из-под ударов и появлялись в неожиданных местах. Так, летом 1844 года Кенесары сначала разбил отряд султана Ахмета Джантюрина в верховьях реки Тобол, затем атаковал аулы не поддержавших его родов жагалбайлы и торткара на реке Орь, а потом Екатерининскую станицу на Оренбургской пограничной линии[402].

Характерно, что указанный род жагалбайлы был среди тех, кто потерял свои земли в результате строительства Новой линии в 1835 году. В этой ситуации, очевидно, что отношения Кенесары с отдельными казахскими племенами были очень неровными. На одни и те же племена он сначала опирался в своей борьбе, затем атаковал их. Несомненно, что Кенесары хотел более жёстких обязательств со стороны племён, в то время как сами племена, естественно, беспокоились, в том числе и о своих интересах. В 1844 году произошёл эпизод с уничтожением казахами рода жаппас отряда сборщиков зякета под командованием родного брата Кенесары Наурызбая. Это было проявлением кровной мести за то, что ранее Кенесары казнил старшину рода жаппас Алтыбая Кубекова. В ответ в следующем 1845 году аулы жаппас подверглись разгрому.

Такие инциденты наглядно демонстрировали, что многие казахские племена теперь уже в Младшем жузе вполне могли устать от длительных военных действий, которые негативно сказывались на их хозяйстве. Для них всё большее значение имело то, что в этих действиях не было перспективы. Если российские отряды не могли нанести в степи поражение отрядам Кенесары, то и он, в свою очередь, не мог добиться заявленных целей, в частности, вынудить Россию пойти на уступки. В 1843–1845 годах фактически шла война на истощение сил сторон, а в такой войне преимущество было у российской стороны. Скотоводческое хозяйство в целом весьма уязвимо, тем более когда военные действия идут внутри степной территории. Поэтому усталость племён и нежелание идти на дополнительные риски были причиной, по которой многие из них стали отказываться от поддержки Кенесары.

Безусловно, свою роль в этом сыграло и изменение расстановки сил в степи. В 1845 году российские власти начали строительство двух новых укреплений на реках Иргиз и Тургай. Их появление дало возможность России накапливать войска в самом центре враждебной территории, а также опираться на данные укрепления при проведении операций против отрядов Кенесары. Естественно, что это резко сократило его возможности осуществлять манёвры в данном районе.

В итоге в 1845 году Кенесары покинул территорию Младшего жуза. После ещё одной неудачной попытки укрепиться на Сыр-Дарье, на этот раз он действовал против Коканда с помощью Жанхожы Нурмухамедова, Кенесары вынужден был отойти на территорию Старшего жуза. Племена и султаны Старшего жуза ещё не сталкивались с российской административной системой. Зато им приходилось иметь дело с администрацией Коканда. Поэтому многие из них обращались за поддержкой к России, например, тот же Сюк Аблайханов.

После появления на их территории Кенесары они оказались в сложной ситуации. С одной стороны, он находился в конфликте с Россией. С другой — вёл войну против Коканда. При этом все его предыдущие попытки добиться успеха против кокандцев на Сыр-Дарье оказывались неудачными. Кроме того, Россия не оставляла Кенесары своим вниманием, за ним были посланы российские военные отряды, что не могло не беспокоить племена Старшего жуза. Они должны были определить своё отношение к происходящему.

В отличие от племён Среднего и Младшего жузов у них не было какого-либо негативного опыта взаимодействия с Российской империей. Они не сталкивались с изъятием земли, с налогообложением, они не вели степную войну против России под флагами Кенесары. Поэтому мятежному хану было сложно увлечь казахов Старшего жуза идеей продолжения борьбы против России. Маловероятно, что их могла привлечь идея создания ханства под руководством Кенесары. Потому что поддержка ими такой идеи означала конфликт всё с той же Россией. Кроме того, появление ханства Кенесары могло привести к появлению налогообложения в виде зякета.

Более привлекательным для казахов Старшего жуза могла показаться идея борьбы с Кокандом, который до начала политического кризиса в начале 1840-х годов осуществлял сбор зякета на южных казахских территориях. Коканд мог вернуться, в 1845 году кризис в этом государстве в целом закончился. В этом смысле присутствие не слишком большого, но хорошо вооружённого формирования Кенесары могло оказаться выгодным делом. В то же время наличие такого отряда на своей территории нельзя было игнорировать.

В этой ситуации шла сложная игра, в которой участвовали все заинтересованные стороны. Характерно, что 17 апреля 1847 года управляющий министерством иностранных дел Нессельроде написал записку императору Николаю I по поводу казахов Старшего жуза. «Нет сомнения, что Большая Орда, по недавнему своему поступлению в подданство России, по отдалённости своей от России, не может быть подчинена тому же порядку, как Средняя Орда; учреждение там приказов и предоставление всего ближайшему надзору и управлению поставленных от правительства чиновников неминуемо встревожило бы недавно покорившихся киргиз, даже обложение их хотя лёгким ясаком по многим причинам признаётся неудобным, или по крайней мере, рановременным»[403]. При этом четырёх султанов Старшего жуза Нессельроде предлагал уравнять с возглавлявшими административные округа старшими султанами Среднего жуза. «Султанов Сюка Аблайханова, Галлия, Гакима и Рустема утвердить в начальствовании подчинёнными им родами с назначением им жалования наравне со старшими султанами Средней Орды»[404]. Из этих людей как минимум султаны Сюк Аблайханов и Рустем были родственниками Кенесары.

Фактически российская администрация собиралась вообще какое-то время не облагать казахов Старшего жуза налогами. Естественно, что для последних это было весьма привлекательное предложение. И понятно, что оно было гораздо более привлекательным, чем перспектива вести борьбу против России под флагами Кенесары. Тем более что Россия своей военной мощью смогла бы не допустить возвращения кокандцев.

Сохранение реальной самостоятельности при отсутствии налогообложения, доступе к рынкам и одновременном нахождении под зонтиком у России не могло не быть чрезвычайно интересным для казахов Старшего жуза. Точно так же, как ранее такая модель выглядела весьма привлекательной для казахов Младшего жуза, а потом и Среднего. Здесь стоит отметить, что каждый раз это было справедливо для текущего момента. Но на длинной дистанции это вело к потере самостоятельности, а следовательно, ставило в зависимость от принимаемых в России решений относительно жизни тех же казахов всех трёх жузов.

В любом случае для племён это было более приемлемо и менее затратно, чем реализация проекта Кенесары по созданию ханства. Но ещё раз напомню, что в Старшем жузе не могли игнорировать внушительный военный отряд во главе с авторитетным и энергичным ханом. Кроме того, у самого хана не было другого выхода, кроме как продолжать борьбу против России или Коканда. Собственно, из Семиречья он мог отступить только на восток. Соответственно, присутствие Кенесары создавало местным племенам определённое неудобство.

В некотором смысле его трагическая гибель в 1847 году во время похода против киргизов способствовала снятию в регионе политического напряжения. По крайней мере, для тех, кто не хотел рисковать, вступая в конфликт с Россией и Кокандом. Хотя всё ещё остаётся актуальным вопрос, зачем вообще Кенесары отправился в этот поход. Ермухан Бекмаханов писал в связи с этим: «В этой борьбе Кенесары преследовал основную цель — борьбу с господством Коканда, как врага казахов и алатауских киргизов, и против киргизских манапов, являвшихся верными союзниками кокандских беков. Поэтому поход в Киргизию он рассматривал, как ответ на действия манапов, передавшихся Коканду»[405]. Здесь Бекмаханов по советской традиции старается разделить киргизский народ и манапов. Соответственно, по этой логике только на последних лежит ответственность за их переход на сторону Коканда, что, по его мнению, не отвечало интересам киргизского народа.

Но здесь стоит учитывать, что киргизы традиционно играли определённую роль в истории Кокандского ханства. По крайней мере, те из них, которые проживали с южной стороны гор Алатау, в горных районах Ферганской долины. При этом основные кокандские опорные пункты в районах севернее гор Алатау располагались главным образом на киргизских землях. Поэтому если Кенесары собирался вести борьбу с Кокандом, то ему необходимо было решить вопрос с позицией киргизских племён. Их племенные ополчения занимали важное стратегическое положение в горах и могли оказать давление на левый фланг любого, кто из степного Семиречья намеревался вести наступление на Коканд. Кроме того, киргизы поддерживали отношения и с российскими представителями. Поэтому исходя из общей ситуации Кенесары мог прийти к выводу, что киргизов надо либо привлечь на свою сторону, либо попытаться нейтрализовать.

Вполне можно допустить, что вопрос о киргизах был поставлен султанами и родоплеменной элитой Старшего жуза. Они могли убедить Кенесары в том, что нельзя отправлять ополчения племён Старшего жуза против Коканда или даже против России, оставив кочевья севернее гор Алатау без защиты от нападения со стороны киргизов. В любом случае именно местные казахские племена хорошо знали своих соседей и специфику местности, на которой предстояло вести боевые действия. Уроженцы степей Среднего и Младшего жуза, составлявшие костяк отрядов Кенесары, привыкшие вести манёвренную степную войну, наверняка не представляли себе специфики войны в горах. Известно, что в критический момент султан Рустем и Сыпатай Алибеков покинули лагерь Кенесары[406].

Очевидно, что гибель Кенесары привела к радикальному изменению стратегической ситуации в Казахской степи. Для многих заинтересованных лиц, включая Россию, Коканд, представителей чингизидской и родоплеменной элиты исчез серьёзный раздражающий фактор. В определённом смысле после гибели Кенесары ситуация в регионе стабилизировалась, Старший жуз и киргизы получили возможность выстраивать собственные отношения с Россией и Кокандским ханством.

Для казахов это была не просто последняя попытка воссоздать государство и использовать для этого всё ещё немалый военный потенциал племенных ополчений. Это был последний раз в истории традиционного казахского общества, когда претендент на общее руководство действовал, преследуя масштабные политические цели, оказывал серьёзное влияние на политическую ситуацию во всём регионе. После Кенесары любые выступления были связаны уже исключительно с проблемами местного характера. И не случайно Кенесары был всё-таки последним казахским ханом. И дело даже не в том, что его избрали только некоторые племена, главным образом из Младшего жуза. Дело в том, что он был настоящим ханом по масштабу своей деятельности.

Конечно, вероятность того, что Кенесары смог бы в конечном итоге реализовать план создания казахского государства, была не очень высока. В XIX веке ни одно традиционное общество не могло устоять перед военно-политической мощью европейских колониальных держав. Характерно, что в том же 1847 году, когда погиб Кенесары, в Алжире сдался французам вождь местных арабских племён Абд аль-Кадир. Он был избран эмиром в 1832 году и долгие годы вёл войну против французов, пытаясь создать из разрозненных племён централизованное государство. Абд аль-Кадир в этой войне добивался серьёзных успехов. Он создал административную, финансовую системы, пытался сформировать постоянную армию, чтобы не зависеть от племенных ополчений. Но длительная война на истощение привела к тому, что племена стали отказываться от участия в борьбе против французов и переходили на их сторону.

Позже, в 1859 году российским властям сдался имам Шамиль. Созданное им теократическое государство пыталось встать над родоплеменной системой горцев Северного Кавказа. Шамиль смог объединить горцев для более эффективного сопротивления России. Но в конечном итоге Российская империя, несмотря на огромные издержки, выиграла эту войну, которая велась на истощение сил сторон.

Так что объективно у подобных попыток было мало шансов противостоять европейским государствам. Даже если бы у Кенесары, Абд аль-Кадира или Шамиля получилось, то подобные государственные образования, силой или идеологией объединявшие племена и родовые общины, не могли существовать долго. Их появление было возможно именно в качестве реакции на вызов, который был связан с появлением европейских государств.

В то же время даже безнадёжная борьба имела важное значение для истории народа, который становился объектом колонизации. В том числе потому, что колонизация может завершаться деколонизацией. И какие бы изменения ни происходили во время процесса колонизации, даже если они были прогрессивными, всё равно они затрагивали вопрос идентичности народа, которая неизбежно оказывалась под внешним колонизационным воздействием. А для идентичности народа, если она, конечно, не растворяется полностью в государстве или империи того, кто его колонизует, очень важна идея сопротивления. Сопротивление становится частью новой идентичности в процессе деколонизации, даже если оно не было слишком масштабным и даже если оно не было связано с прогрессом.

В этом смысле попытка Кенесары создать новое Казахское ханства в борьбе одновременно против России и Коканда, скорее всего, не имела перспективы. Во многом его борьба была безнадёжной. Но размах этой борьбы и масштабы его деятельности сделали Кенесары чрезвычайно важной фигурой для казахской народной идентичности. Точно так же как Абд аль-Кадир стал важной частью идентичности алжирцев, а имам Шамиль — горцев Северного Кавказа.

Но 1847 год, когда погиб Кенесары, можно считать завершающим этапом существования осколков казахской государственности. Именно Кенесары был последним, кто вёл борьбу за её воссоздание. После него остались только отдельные племена, последние из них вошли в состав России примерно через два десятилетия, когда российские войска вышли на внешние границы Казахской степи. Весьма точное определение сложившейся накануне наступления России на Среднюю Азию ситуации было дано в коллективной работе ещё советских времён «Казахстан и Средняя Азия во внешней политике России». «Казахстан был политически раздроблен, точных границ между ним, среднеазиатскими ханствами и Россией не было»[407]. Собственно, это была исчерпывающая характеристика относительно положения дел на середину XIX века.