К началу XIX века Казахская степь в целом всё ещё оставалась внешней территорией для Российской империи. Отношения с казахами развивались по ведомству министерства иностранных дел, торговля учитывалась по одной категории с остальной Азией — Китаем, Ираном, ханствами Средней Азии. При этом немаловажно, что таможенная граница России проходила по линии крепостей, где основные таможенные пункты находились в пограничных городах, среди которых были Оренбург, Петропавловск, Семипалатинск и другие. Именно здесь в первой трети XIX века находилась фактическая граница Российской империи с казахами. «Казахская территория не включалась официально в состав империи, продолжая считаться внешней для России»[341].

Естественно, что все передвижения границы с казахами были связаны со строительством новых укреплённых линий, за которыми, собственно, и начиналась территория, которую Россия надёжно контролировала и могла считать своей. Например, в 1820-х годах была построена Новоилецкая линия, которая отрезала часть территории кочевий Младшего жуза. В то же время, выше по тексту указывалось, что Россия ещё не имела возможности освоения всех приобретённых таким образом территорий и довольно активно привлекала к поселению на них казахов из-за линии.

Несмотря на периодически повторявшееся принятие различными казахскими племенами российского подданства, реально в своём подавляющем большинстве они оставались вне границ российского государства. Ещё в 1844 году штабс-капитан Фомаков в своём описании Казахской степи указывал, что «большее или меньшее удаления киргиз от линии может служить мерой расположения их к России. Там, где влияние слабо, преданность киргиз сомнительна, где оно непосредственно, там непосредственно и надёжно»[342]. В целом Россия ограничивалась косвенным контролем за политическими процессами в Казахской степи.

Тем не менее, хотя Российская империя ещё не имела возможности непосредственного управления казахскими племенами, она уже обладала в степи весьма значительным влиянием. Фактическая отмена ханской власти в первой четверти XIX века наглядно продемонстрировала заметно возросшие возможности России. Особенно когда после смерти хана Уали в Среднем жузе российские власти не только отказались признавать ханскую власть его сына и преемника султана Губайдуллы, но и смогли предотвратить принятие им знаков ханского достоинства от прибывших в степь представителей империи Цин. Более того, после это они задержали Губайдуллу.

Здесь стоит отметить, что произошедшее ослабление ханской власти было связано не только с большими возможностями России, но также зависело и от внутриполитической ситуации в Казахской степи. Её главной особенностью было постепенное ослабление ханской власти. В конце XVIII — начале XIX века ханы на российской границе скорее выступали в роли посредников между Россией и казахскими племенами. При этом тесные связи с российской администрацией повышали уровень зависимости ханской власти от внешней поддержки. Соответственно, ханы всё чаще выступали скорее в роли представителей России в степи. В результате очень часто они фактически оказывались между империей и казахским обществом.

В этой ситуации проживавшим вдоль всей линии границы казахским племенам и их элите, как чингизидской, так и родоплеменной, для взаимодействия с российскими представителями по большому счёту не нужны были посредники в лице ханской власти. Как указывалось выше, имперская администрация охотно поддерживала контакты практически с любыми группами казахов, готовыми проявить лояльность. В то же время для самой России ценность ханской власти в степи всё время снижалась, поскольку ханы не могли контролировать положение дел в степи и, напротив, часто сами требовали поддержки — и военной и материальной.

Поэтому решение российских властей отказаться от признания новых ханов, скорее всего, было связано с тем, что в конкретных условиях первой трети XIX века они не видели для себя особой необходимости в сохранении этого института. Но данное решение всё-таки было прямым следствием того, как относились к ханской власти сами казахские племена. Российская империя весьма прагматично учитывала текущую ситуацию. К примеру, в случае с Джунгарским ханством в XVIII веке Россия поддерживала отношения именно с ханами, потому что их власти и влияния было достаточно, чтобы представлять на переговорах с внешними силами всех джунгар.

В то время как в разных частях Казахской степи ханская власть становилась все более слабой. Немаловажно также, что у неё не было политической и экономической базы для реализации своей власти. Она не имела возможности собирать регулярные налоги с кочевого населения, её участие в судебной власти было ограниченным местным правом (адатом), у неё не было средств принуждения казахских племён к военной службе. Если снова обратиться к опыту Джунгарского ханства, то можно вспомнить, что его законы довольно жёстко регулировали именно явку джунгар на военную службу. Соответственно, джунгарские ханы до начала внутренних междоусобиц обладали серьёзной военной мощью, что заставляло считаться с ними внешние силы. В то время как казахские ханы не имели таких возможностей, в связи с чем российские власти могли с ними не считаться.

Единственным официально признанным Россией казахским ханом в первой трети XIX века оставался только правитель Внутренней Орды, или, другими словами, Букеевского ханства, Джангир. Существование этого ханства вообще является весьма показательным для понимания политики России на казахском направлении. Какими бы ни были мотивы его создания при Павле I в самом начале XIX века, но к 1820-м годам это было крупнейшее псевдогосударственное казахское объединение внутри территории Российской империи, которое к тому же находилось под прямым российским управлением. Остальные казахские племена, которые по приглашению России в конце XVIII — начале XIX века селились в её внутренних районах за линиями крепостей, не имели такой самостоятельной организации.

В этом смысле Букеевское ханство с самого начала своего существования выглядело как теоретически возможная модель организации для казахского общества. Фактически Россия предприняла попытку создания образцового казахского ханства, которое бы полностью находилось под её контролем и управлением. Скорее всего, это могло быть связано с тем, что на протяжении XVIII века у России так и не получились все попытки создать подконтрольное себе ханство в той части Казахской степи, которая располагалась за линиями российских крепостей. Здесь российская власть могла рассчитывать только на косвенный контроль над казахами.

В то же время Букеевское ханство оказывалось в полной зависимости от России в изолированном пространстве между реками Урал и Волга, к тому же ещё и в кольце российских крепостей. Соответственно, здесь было возможно проверить эффективность подобной модели управления, её возможности и ограничения. Важно также, что в отличие от остальных казахов, отношения с которыми в России по-прежнему находились в ведении министерства иностранных дел, казахи Букеевского ханства управлялись уже министерством внутренних дел. Де-факто Букеевское ханство находилось уже на внутренней российской территории. К примеру, в 1807 году именно министр внутренних дел князь Куракин направил оренбургскому губернатору предписание предотвратить нападения зауральских казахов на людей, связанных тогда ещё с Букей-султаном[343]. То есть две группы казахов Младшего жуза фактически проходили по разным ведомствам российского бюрократического аппарата.

Характерно, что Джангир был признан Россией ханом в 1823 году. При этом была отклонена просьба султана Шигая утвердить именно его ханом. Хотя после смерти хана Букея он был фактическим правителем Букеевского ханства и в целом не давал повода сомневаться в своей лояльности. Возможно, выбор Джангира был связан с тем, что Шигай был представителем старой казахской элиты, он наверняка всё ещё был тесно связан с Младшим жузом. В то время как молодой Джангир уже не имел таких обширных связей и больше ориентировался непосредственно на Россию. Если допустить, что российские власти хотели реализовать в Букеевском ханстве своего рода социально-политический эксперимент и одновременно ослабить связи Букеевского ханства с Младшим жузом, то, несомненно, что Джангир лучше подходил на эту роль, чем Шигай.

Деятельность Джангира в роли хана Букеевского ханства имела двойственный характер. С одной стороны, он стремился усилить ханскую власть по примеру обычных мусульманских правителей. Отсюда введение налогов, типичных для мусульманской государственности, например, зякет. С другой стороны, он фактически являлся высокопоставленным чиновником на службе российской администрации, глубоко интегрированным в систему управления империей.

В этом смысле очень показательна его переписка, в которой он вёл себя согласно стандартной бюрократической процедуре. К примеру, в августе 1824 года молодой хан сообщает астраханскому губернатору Попову о том, что на время своего отсутствия он передаёт дела двум султанам и по возникающим вопросам просит до его возвращения связываться с ними[344]. В 1820 году в ответ на запрос Красноярского суда Джангир, который ещё не был ханом, готовит вполне бюрократическую справку о количестве скота у подвластных ему казахов.

Между прочим, данная справка весьма любопытна. В ней указывается, что у казахов Букеевского ханства на ноябрь 1820 года было 630 тыс. лошадей, 315 тыс. голов крупного рогатого скота, 95 тыс. верблюдов и 3.5 млн. овец. К весне пало 140 тыс. лошадей, 140 тыс. голов крупного рогатого скота. При этом прибавилось 2 млн. овец. Было также продано 300 тыс. овец, 1.5 тыс. лошадей и 4 тыс. голов крупного рогатого скота[345]. Эти цифры говорят о весьма внушительных размерах скотоводческого хозяйства у казахов, проживавших между Уралом и Волгой.

С учётом того, что в указанное время это была фактически внутренняя российская территория, очевидно, что в Букеевском ханстве скотоводческое хозяйство ориентировалось на российские рынки. Отсюда крупный рогатый скот, который непривычен к содержанию в степных условиях, поэтому такая высокая доля павших животных при возникновении неблагоприятных природных условий. В то время как более привычные овцы перенесли их без особых потерь и являются главным товаром для продажи в Россию.

Несомненно, что наличие такого количества скота в Букеевском ханстве говорит о тех возможностях, которые предоставлял российский рынок и, в общем, объясняет, почему многие казахи Младшего и Среднего жузов вдоль всей линии российско-казахской границы стремились перейти на внутренние российские территории за линиями крепостей. Очевидно, что переход давал, кроме всего прочего, ещё и возможность получить облегчённый доступ к торговле на российских рынках.

В то же время ориентация на товарные отношения вела к возникновению дефицита пастбищ, что приводило к обострению земельных отношений. Тем более что в Букеевском ханстве хан Джангир, пользуясь своим статусом и близостью к российской администрации, активно распределял землю среди представителей близкой к нему казахской элиты. Впоследствии это привело к восстанию в Букеевском ханстве против местной ханской власти под руководством Исатая Тайманова и Махамбета Утемисова.

Пример искусственно созданного Россией Букеевского ханства очень показателен. К 1820-м годам Букеевское ханство было социально-политическим и, что немаловажно, управленческим экспериментом на границах Российской империи с Казахской степью. Таким образом, российская администрация пыталась оценить свои возможные действия по взаимодействию с казахами на тот случай, если она выйдет за линии своих крепостей в казахские степи. В первой трети XIX века такая вероятность становилось весьма вероятной.

Но к этому времени государственное начало у казахов, во многом связанное с ханской властью, в ходе длительного взаимодействия с российскими властями уже заметно ослабло. Поэтому, собственно, даже такое полностью подконтрольное России ханство, как Букеевское, тем более с достаточно сильной ханской властью, опиравшейся на законы шариата, а также с местной аристократией, получавшей от неё обширные участки земли в собственность, уже не соответствовало той ситуации, которая сложилась в остальной Казахской степи.

Поэтому Букеевское ханство в истории освоения Российской империей казахских территорий осталось частным случаем, своего рода изолированным примером возможного развития ситуации. Административный опыт управления этой территорией не был нигде использован. Ханство просуществовало до момента смерти хана Джангира в 1843 году, после чего было ликвидировано за ненадобностью. Хотя сохранилась административная принадлежность территории бывшего ханства к Астраханской области.

Но вопрос поиска возможностей организации управления казахами оставался для Российской империи весьма актуальным. Во многом этом было связано с наметившимся к 1820-х годам увеличением её интереса к торговле с Азией. Кроме того, российская администрация стремилась к установлению большей степени контроля над казахскими племенами, проживавшими вдоль границы. Если управление теми казахами, которые поселились внутри линии крепостей, можно рассматривать, как первый шаг к установлению непосредственного контроля над ними, то попытка переноса системы управления вглубь Казахской степи стала важным следующим шагом.

Новая политика России в отношении казахов была связана с именем Михаила Сперанского. После своей отставки в 1812 году в 1819-м он был назначен генерал-губернатором Сибири. Здесь его реформаторская деятельность нашла своё выражение в целом ряде документов. Среди них был принятый в 1822 году Устав о сибирских киргизах. Данный документ призван был регулировать жизнь казахов Среднего жуза, которые как раз и находились в ведении сибирского генерал-губернатора.

Согласно Уставу в казахских степях производилось территориальное деление на округа, состоявшие из волостей, которые, в свою очередь, формировались из аулов. Это было важным новшеством в политике Российской империи в отношении казахов. В этой связи можно вспомнить попытку управленческих реформ губернатора Игельстрома в Младшем жузе в 1780-х годах, там предполагалось создать так называемые расправы. Характерно, что данные организационные единицы должны были быть организованы согласно существующей племенной структуре казахского общества. Например, одна расправа для группы племён байулы, другая для жетыру. Естественно, что в данном случае не было никаких территориальных границ. Игельстром следовал родоплеменной структуре казахского общества.

В отличие от него Сперанский создал в степи новую территориальную структуру, которая в определённой степени учитывала казахские родовые традиции, но была привязана в первую очередь к территории, а не к племенной системе. В связи с тем что в политической организации кочевых народов племена традиционно имели приоритет над территорией, это было важное новшество, которое в то же время означало вмешательство во внутреннюю структуру казахского общества. Хотя в Уставе напрямую указывалось, что «округи преимущественно составляются из тех волостей, кои считаясь в одном роде или поколении, обыкли уже быть совокупно, и из волостей, им соседственных»[346]. Но сама первичность территориального деления по отношению к родоплеменному делению, несомненно, вела к вмешательству в традиционную родовую структуру. «Новое административное деление привело к тому, что отдельные большие рода вынуждены были отойти в разные административные единицы, т.к. величина этих родов не позволяла входить им в один округ»[347].

При этом территориальная организация предусматривала непосредственное размещение в степи представителей российской администрации. Каждый округ должен был иметь окружной приказ, в котором были два русских чиновника, назначаемых губернатором. Для обеспечения их положения в округе размещалась внутренняя стража из числа казаков, которые находились здесь на временной или постоянной основе. То есть фактически речь шла о создании системы постоянного присутствия российского аппарата управления, которое к тому же опиралось на постоянную вооружённую силу. Военные гарнизоны должны были стать опорными точками российского управления. Напомним, что в случае с реформами Игельстрома главную роль играл Пограничный суд, который располагался на границе в Оренбурге. Выдвижение российских чиновников и военных гарнизонов внутри степи тогда не предполагалось.

Другую часть организованной системы управления составляли казахские представители. Устав предусматривал создание управленческой иерархии. В аулах население избирало на три года старшин, которых затем утверждал окружной приказ. Во главе волостей находились султаны, их власть была наследственной. Волостные султаны в свою очередь избирали старшего султана (ага-султан). А старшины выбирали двух казахских заседателей в состав окружного приказа. Таким образом, наверху управленческой вертикали — в приказе, одновременно оказывались ага-султан и два представителя от старшин, то есть от родоплеменной элиты.

Если вспомнить, что Сперанский был приверженцем идеи правильно организованного государства, то проводимая им реформа преследовала целью создать новую систему организации казахского общества, которая должна была обеспечить условия для лучшего управления им. С этой целью казахскую элиту включали в состав российской бюрократии с предоставлением соответствующих позиций в табели о рангах. Старший султан получал звание майора и 8-й класс в табели о рангах, заседатели окружных приказов, как русские, так и казахские, — 9-й, а волостные султаны — 12-й класс. Всего в российской табели о рангах было 14 классов. Первые восемь классов давали право на потомственное дворянство, следовательно, старший султан в округе формально получал такое право и мог войти в состав дворянства Российской империи. Но это не происходило автоматически.

Согласно параграфу 51 Устава для этого надо было прослужить три срока и только после этого просить «диплом на достоинство Российской империи»[348]. Тонкость ситуации заключалась в том, что согласно Уставу и табели о рангах только отдельные казахские чингизиды теоретически могли получить российское дворянство. Только они могли бы стать частью высшего и наиболее привилегированного сословия империи. То есть казахская аристократия в своём большинстве де-факто исключалась из дворянского сословия.

И дело здесь даже не в том, что ранее в истории России чингизиды весьма активно включались в состав высшего класса империи. Однако это происходило примерно до XVII века. Позже подобная практика также была широко распространена в отношении местной аристократии на многих присоединённых к России территориях. Например, прибалтийского дворянства, грузинской аристократии и некоторой части элиты других кавказских народов. Для такого монархического государства, как Российская империя, было естественным опираться на аристократические круги при присоединении той или иной территории.

Но в XVIII и XIX веках мусульмане в целом и кочевники в частности уже не могли рассчитывать на это автоматически. В случае с казахской традиционной аристократией вопрос заключался в том, что в среднесрочной перспективе российские власти сознательно отказывались от признания самого существования традиционной казахской аристократии как отдельного сословия. Характерно, что обычные волостные султаны получали один из самых нижних классов в российской бюрократии. Те же, кто не занимал такой должности, вообще оставались без какого-либо позиционирования в обществе. В условиях Российской империи с её системой сословий это означало серьёзную потерю в статусе.

Конечно, казахская чингизидская (белокостная) аристократия слабо контролировала казахские племена. К тому же она была довольно многочисленной, что создавало проблемы с её материальным обеспечением. В отличие от аристократии земледельческих районов, например, в Прибалтике и Грузии, у кочевой знати не было земельной собственности, соответственно, не было экономической устойчивости. В те же времена, когда российское государство охотно принимало в состав собственной аристократии выходцев из чингизидских государств — улуса Джучи, Ногайской Орды, оно нуждалось в них, как в профессиональной военной силе, способной вести военные действия на степных территориях.

К началу XIX века в этом уже не было необходимости. Кроме того, к этому периоду кочевые народы с европейской точки зрения относились к разряду отсталых, и это имело отношение к их элите. Андреас Капеллер писал по этому поводу, что «рецепция идеи прогресса и европейской mission civilisatrice увеличили разрыв между оседлыми русскими христианами и (кочевым) нерусским населением степей и лесов. Аристократия кочевников уже не рассматривалась как равноправный партнёр»[349].

То есть с позиции империи казахские чингизиды уже не соответствовали статусу привилегированного дворянского сословия. Поэтому для России не было никакого смысла включать в его состав всех представителей казахской аристократии, тем более как отдельной самостоятельной группы. С имперской точки зрения, если уж соглашаться с этим, то только на индивидуальных основаниях и только в обмен на службу в рядах бюрократического аппарата управления. Это вполне соответствовало логике централизованной бюрократической империи.

В этой связи весьма характерен параграф 50 Устава, где указывалось, что «все вообще киргизские старейшины, будучи избраны к отправлению должностей и утверждены в их звании, без воли высшего правительства и без сдачи преемникам не слагают с себя произвольно ни прав, ни обязанностей. Они суть местные чиновники, для управления народом поставленные»[350]. По мнению Казбека Жиренчина «реформа 1822 года привела к резкому ослаблению позиций султанского сословия казахского общества и усилению положения биев и старшин. Как султаны, так и бии и старшины превратились в бюрократическую касту чиновников колониальной администрации, не в полной мере эффективной, но всё же позволяющей проводить с её помощью колониальную политику»[351]. Очевидно, что именно бюрократизация управления была главной идеей реформ Сперанского. Хотя с точки зрения преимуществ, которые получили представители разных групп казахской элиты, ситуация не настолько однозначная.

Несомненно, что с помощью Устава российские власти хотели противопоставить две главные группы казахской элиты. Поэтому власть в округах предоставили султанам-чингизидам, подкрепив её вооружённой стражей в лице российских казаков. Естественно, что это ослабляло позиции родоплеменной элиты, которой с бюрократической точки зрения оставались только позиции старшин в аулах. Тем более что небольшие по своей сути аулы (50–70 юрт) не могли представлять более крупные родовые группы. Соответственно, заметно ослаблялось положение наиболее авторитетных лиц из больших племенных объединений. Поэтому всё выглядело так, что как раз, напротив, с формальной точки зрения произошло усиление позиций султанской аристократии.

При этом российские власти стремились соблюсти паритет. Так, два казахских заседателя в приказах избирались старшинами. Вместе с русскими заседателями они вполне были способны помешать старшему султану полностью доминировать в возглавляемом им округе. «Коллегиальный порядок рассмотрения вопросов в приказе давал возможность царской администрации ограничивать власть старшего султана и проводить через него собственные решения»[352]. Причём представители российской власти оказывались в очень выгодной позиции между чингизидской аристократией в лице султанов и родоплеменной элитой в лице старшин. Обе стороны должны были апеллировать к представителям России в случае возникновения между ними противоречий. И, наконец, российские представители могли отстранить султана от должности. Естественно, что такая форма организации власти была более выгодна для России, чем существование ханства с более сильной, а значит, менее зависимой от внешнего влияния властью хана и близкой к нему аристократии.

Хотя на первый взгляд ситуация казалась весьма выгодной для казахской аристократии, которая получила власть в округах от имени Российской империи, всё же реформа 1822 года создавала условия для ослабления в дальнейшем её положения в казахском обществе. Во-первых, султаны, причём далеко не все, стали частью российской бюрократии. Если раньше они фактически были посредниками между казахским обществом и Россией, то теперь они стали непосредственными представителями российских властей. Во-вторых, с созданием округов именно здесь стали происходить судебные разбирательства. И даже в том случае, если они проводились по прежним обычаям, всё равно это означало, что местная судебная функция оказывается под российской юрисдикцией. Соответственно, казахская аристократия теряла важную функцию осуществления своего влияния в степи. К примеру, судебные разбирательства в значительной степени были связаны с распределением пастбищ. В-третьих, аристократия теряла политическую власть и связанные с нею материальные преимущества. Даже если речь не шла о систематических налогах, вроде зякета, всё равно аристократия могла рассчитывать на различные формы поддержки со стороны общества (согым).

В целом большая часть чингизидской (белокостной) аристократии по итогам реформы 1822 года теряла своё ранее привилегированное положение и со временем переходила в разряд обычных кочевников. Ермухан Бекмаханов писал в связи с этим, что «на основе устава 1822 года и в результате политического преобразования Младшего жуза, за исключением султанов-правителей и старших султанов (ага-султанов), перешедших на царскую службу и получивших от правительства потомственное звание дворянства, остальная часть чингизидов потеряла свои привилегии. Потомки «белой кости» слились с остальной массой»[353]. В современной российской работе «Центральная Азия в составе Российской империи» указывалось, что «правительство, приступая к постепенной ликвидации прав и привилегий казахской аристократии — султанов, стремилось постепенно уравнять их в правах с рядовыми кочевниками с последующим причислением казахов к сословиям государственных крестьян, мещан и купечества»[354].

Заметим, что это вполне соответствовало сложившейся в Российской империи со времён Петра I практике по отношению к мусульманской аристократии, в поддержке которой у российских властей уже не было прежней необходимости. «Экономическое благополучие мусульманских помещиков оказалось подорванным после того, как государство в период между 1682 и 1718 годами лишило их всех вотчин, заселённых земледельцами-христианами. Кроме того, при отказе от крещения они утрачивали свой дворянский статус, и приписывались к государственным крестьянам или купечеству»[355]. Понятно, что представители казахской аристократии не рассматривали проблему в таком разрезе. Тем более что влияние реформы, в том числе на представителей аристократии, сказалось не сразу.

С одной стороны, для Российской империи это был первый опыт перехода к непосредственному управлению казахским обществом. «Образование округов, тесно связанных с органами пограничного управления, должно было содействовать гражданской и военной колонизации, закрепить казахские кочевые аулы на определённой территории, организовать новое политико-административное управление, что создало бы условия для завершения присоединения казахских жузов к России»[356]. У последней ещё не было достаточно военных и материальных ресурсов, чтобы надёжно контролировать положение дел за линиями крепостей. Поэтому округа создаются последовательно, по мере создания для этого соответствующих условий.

С другой стороны, реформа Сперанского предполагала грандиозные перемены в жизни традиционного казахского общества, затрагивала основы его организации. Естественно, что это не могло не встретить сопротивления. И если для части казахской, причём как чингизидской (белокостной) аристократии, так и родоплеменной элиты, это было естественным продолжением их отношений с Российской империей, то для других реформы означали качественное изменение их отношений с Россией. И это изменение было связано с потерей самостоятельности.

В связи с этим очень показательно письмо, которое в сентябре 1824 года написал султан Касым Аблайханов, сын Аблай-хана, отец Кенесары, генерал-губернатору Капцевичу по поводу создания округов и задержания султана Губайдуллы. Султан Касым призывал закрыть округа и объяснить причину задержания Губайдуллы. Тон письма весьма решительный, Касым пишет его не как подданный, а как самостоятельный правитель представителю иностранного государства. «Ежели с вашей стороны произойдут военные действия, то и мы по возможности своей глядеть не будем и не в состоянии терпеть чинимые от России в пределах наших народам вреда, притеснений и всякие обманы. О всём вышеизложенном меня немедленно известить»[357]. Очевидно, что такая позиция влиятельного казахского султана была в том числе связана с чётким пониманием выгодности занимаемого им стратегического положения.

Российская империя всё ещё не имела возможности военным путём установить непосредственный контроль за Казахской степью. Несомненно, что в случае проявления враждебности со стороны казахов и минимальной политической организованности с их стороны немногочисленные российские гарнизоны в новых степных округах оказались бы в весьма уязвимом положении. В то время как казахи теоретически могли оперировать на огромном пространстве, создавая напряжение на весьма протяжённой линии российской границы. Поэтому для успешного проведения реформы Сперанского было важное условие, чтобы её приняли добровольно. Поэтому к недовольству части казахской элиты российские власти всё ещё относились со всей серьёзностью.

Хотя в своём большинстве казахская элита вполне добровольно приняла реформу. С одной стороны, этому способствовали длительный опыт взаимодействия с российскими властями, возникшая зависимость от её поддержки, в первую очередь это касалось чингизидской аристократии. С другой стороны, существовала экономическая заинтересованность казахских племён, как в доступе к российским рынкам, так и в обеспечении торговли между Россией, Средней Азией и Китаем.

Кроме того, казахская элита не могла не отдавать себе отчёта, что ситуация вокруг Казахской степи к началу XIX века заметно изменилась. И дело здесь было не только в самой России и заметном увеличении её военно-политических возможностей. Большее значение имело также усиление среднеазиатских ханств, которые к этому моменту уже доминировали в районе Сыр-Дарьи, присырдарьинских городов и даже частично контролировали Семиречье. В связи с этим у казахов больше не было того пространства для стратегического манёвра, которое у них было ещё в конце XVIII века.

На юге на границах со Средней Азией казахи больше не были политически доминирующей силой. В случае открытого конфликта с Россией им просто больше некуда было откочёвывать, как это делали во второй половине XVIII века противостоящие России Срым Датов, султан Каратай и другие. Между прочим, именно в это время представители Старшего жуза всё чаще обращаются к России с просьбой о принятии в подданство. Это тоже является свидетельством того, что давление на южных казахов со стороны среднеазиатских ханств, в данном случае речь идёт о Коканде, становится слишком масштабным.

Поэтому казахская элита в целом не возражала против предложенной российскими властями реформы. Отдельные её составляющие — султаны-чингизиды и родоплеменная элита, искали у российской власти поддержку для укрепления своего положения в казахском обществе. Кроме того, в Уставе 1822 года было закреплено важное для казахов положение. В параграфе 188 было записано, что каждый казах «имеет право сбывать собственные произведения и изделия свободно как внутри своего округа, так и вне оного, даже и на самой линии, чрез заставы и таможни»[358]. В следующем параграфе 189 указывалось, что каждый казах «может пригонять стада свои через таможни и заставы для продажи во внутренние города»[359]. Султаны также получили серьёзный материальный стимул. Они могли отправлять товары не только в Россию, но и получали право внешней торговли. «Султаны могут отправлять целые караваны за границу»[360]. Доступ к российскому рынку был чрезвычайно важен в целом для казахов, а посредническая торговля между Россией и Средней Азией, а также Китаем, была выгодным предприятием для султанов-чингизидов.

Собственно, поэтому реформа была реализована сравнительно малыми силами и не встретила серьёзного сопротивления. В ней казахскому обществу было предложено очень много «пряников». Кроме того, представители казахской элиты могли полагать, что реформа не будет иметь серьёзных последствий, российское присутствие в степи не станет слишком обременительным и, скорее всего, весьма формальным. Введение бюрократической системы управления на неподготовленную почву заведомо было слишком трудной задачей.

Очень показательно мнение Чокана Валиханова, одного из родственников Касыма Аблайханова, высказанное гораздо позднее указанных событий. «В 1822 году Сперанский составил Сибирское уложение, которое было в 1824 году введено в киргизскую степь. Народ неграмотный, кочевой, с своеобразными понятиями и обычаями был подчинён ни с того ни с сего бюрократической централизации со всеми её мудрёными инстанциями, атрибутами и названиями канцелярскими, непонятными до сих пор не только киргизам, но и русским»[361]. Несомненно, что формальные бюрократические требования к организации процесса управления должны были наталкиваться на объективные сложности.

Очевидно, что казахские ага-султаны в округах при содействии всего четырёх чиновников, двое из которых были выбранными из числа местных казахских старшин, явно были не в состоянии организовать процесс согласно бюрократическим формальностям Российской империи. Причём казахские представители в округах, что сами султаны, что выборные старшин, в принципе никак не могли работать в качестве настоящих чиновников, в частности, вести всю необходимую переписку, судебные расследования, ещё и бухгалтерию. Они не обладали для этого никакими навыками.

В принципе невозможно было в один день сделать чиновников из вчерашних степных аристократов. К тому же, выполнение всех заявленных требований Устава 1822 года требовало более значительного административного аппарата, причём очевидно, что теоретически он должен был состоять в первую очередь из числа выходцев из местного населения. Заведомо было понятно, что невозможно обеспечить жёстко регламентированную систему управления кочевым казахским населением только за счёт командирования чиновников из России.

Но Устав вообще не учитывал необходимости какой-либо предварительной подготовки управленческих кадров из местного населения. Он предусматривал только обучение отдельных детей султанов в русских школах. Между прочим, это вообще было важным отличием модернизации, проходившей в рамках Российской империи от опыта европейских колониальных империй. К примеру, в Британской Индии в той её части, которая находилась под непосредственным британским управлением, управленческая администрация создавалась в основном из местных кадров с соответствующей системой подготовки.

Немаловажно также, что Устав возлагал на местные власти в лице султанов целый ряд обязательств, которые выходили за рамки чисто бюрократических функций. Например, согласно параграфу № 138 «содержание духовенства вообще возлагается на попечение султанов»[362]. В принципе это была обычная практика для кочевой государственности. Но вопрос заключался в источниках финансирования таких расходов. Согласно Уставу султаны рассматривались в качестве российских чиновников, им полагались выплаты содержания от государства. При этом Устав допускал, что казахи «могут, по нынешнему их обыкновению делать вспоможения своим султанам»[363]. Речь в данном случае шла о традиционных выплатах вроде «согыма» и других формах поддержки в натуральном виде в пользу чингизидской аристократии.

Однако такие выплаты поддерживались только обычаем и не могли считаться стабильным источником доходов для султанов, особенно в условиях происходящих в степи перемен. В принципе на первом этапе реформы они могли рассматривать жалованье от российской власти в качестве приятного дополнения к обычным доходам. Среди них были поступления от выполнения султанами политических функций, когда они ещё обладали реальным влиянием в степи, к примеру, доходов от посреднической торговли со Средней Азией. Султаны обладали влиянием в земельных вопросах, в распределении пастбищ. Они располагали целой группой зависимых только от них людей, которых называли туленгутами, содержали большие хозяйства, получали подарки от внешних государств, той же России.

Естественно, что с потерей политического статуса у чингизидской аристократии все эти доходы должны были со временем потерять своё значение. К примеру, без политического веса султанов их претензии на подарки от населения больше не имели никакого практического смысла. Кроме того, у степной элиты не было такого важнейшего источника доходов, типичного для аграрных империй, как собственность на землю. В то же время движимое имущество в виде скота зависело от её политических возможностей.

Поэтому, собственно, реформа Сперанского предполагала одновременно сохранить и все обычные обязательства степной элиты, а также и её возможности. Дополнительно, для обеспечения доходов новой администрации вводился ясак, который собирался в размере одна единица со ста голов скота. Кроме того, на казахов возложили также поддержание внутренних связей внутри округов[364]. Такая система налогообложения полностью соответствовала практике времён Монгольской империи и была хорошо знакома и российским властям и казахам. Обязанность обеспечивать внутренние связи в Монгольской империи, а потом и в России, называлась ямской повинностью. Размер ясака в одну голову со ста голов скота также вполне соответствовал традиционным налогам кочевого населения в исторических государствах чингизидов.

Но к началу XIX века в казахском обществе такого налога, как ясак, уже не существовало. Его сбор должен был стать частью обязанностей новой администрации. Она должна была собирать его от имени России, опираясь при этом на российские гарнизоны. Само по себе это было очень сложной задачей.

Несомненно, что сам факт введения такого налогообложения и плюс к этому ещё и пятилетнего льготного периода на время после образования каждого округа, говорит об очевидной осторожности российской администрации. Для неё введение административного устройства в Казахской степи было абсолютно новым и довольно важным делом и она, несомненно, хотела избежать сложностей. Традиционная имперская монгольская система налогообложения была знакома кочевникам и в то же время не являлась чрезмерно обременительной. В любом случае она выглядела более выгодной, чем налогообложение по мусульманским законам (зякет) в южных казахских районах, которые оказались под управлением среднеазиатских ханств.

Зякет с кочевников обычно взимался в размере 1/40 часть от имевшегося скота. Султан Сюк Аблайханов из Старшего жуза в 1832 году писал губернатору Омской области, что кокандцы взяли с подведомственных ему казахов, которые уже считались подданными Российской империи, пошлину по одному с 50 или 40 штук баранов[365]. Естественно, что такая налоговая нагрузка воспринималась как более тяжёлая по сравнению с российской, которая, как указывалось выше, рассчитывалась по ставке один к ста. К тому же она была ещё не слишком обязательной к исполнению. Это во многом объясняет, почему казахи из южных районов в начале XIX века обращались к России с просьбой о принятии подданства. Очевидно, что их беспокоило, если они должны платить налоги одновременно и России, и Коканду. Поэтому Сюк Аблайханов просил российские власти о защите от кокандцев.

Характерно, что реформа Сперанского сочетала как современные для своего времени подходы к организации управления обществом, так и довольно архаичные, вроде системы налогообложения из чингизидского периода истории. Здесь было предусмотрено конкурентное разделение властей в округах, не в контексте классического понимания исполнительной и законодательной властей, а с точки зрения традиционной чингизидской аристократии, которую теперь назначали на должность, и конкурирующих с ними выборных представителей от родоплеменной элиты.

При этом собственно чингизидская аристократия воспринималось только как чиновники на службе, никак не аристократическое сословие общества. В параграфе 274 прямо указывалось, что «султаны, над подведомственными им киргизами не имеют права ни владетеля, ни помещика, но суть только волостные правители, от высшего начальства с согласия народа поставленные»[366]. Для Российской империи в первой трети XIX века с её крепостным правом это было весьма прогрессивным подходом.

Важным моментом в Уставе была отмена рабства в Казахской степи. Устав отменил положение 1808 года, разрешавшее российским подданным приобретать казахов в частное владение[367]. Здесь надо отметить, что в кочевом обществе значение рабства заметно отличалось от земледельческих обществ. В последних труд рабов применялся в основном для проведения тяжёлых масштабных работ, организованных государством, например, орошения или строительства укреплений. В XIX веке наиболее показательным было применение рабства в США для работы на плантациях. В определённой степени крепостное право в России, а также Пруссии до начала XIX века также было связано с принудительной обработкой земли.

В то время как в казахском обществе, как и в других кочевых обществах, не существовало «специфической рабской формы труда. Труд рабов постоянно сочетался с трудом свободных общинников и не составлял основы производства ни в одной отрасли хозяйства»[368]. Турсун Султанов указывал, что в Казахском ханстве «рабский труд бытовал лишь на уровне домашнего рабства, а сами рабы, прямо или косвенно всегда входили во владевшую ими семью как бесправные её члены»[369]. Надо отметить, что рабы очень часто появлялись в кочевом обществе в результате военных действий. Ещё в начале XIX века у казахов, к примеру, было некоторое количество рабов калмыцкого происхождения.

При этом отмена рабства касалась как самих казахов, оказавшихся в неволе на пограничной линии, так и тех, кто находился в рабстве внутри казахского общества. Конечно, рабство в казахском обществе в начале XIX века играло не слишком значительную роль, но решение о запрете этого института было, безусловно, прогрессивным шагом для своего времени. Напомним, что в Англии рабство отменили в 1807 году, в США гораздо позже, в 1865-м. При этом в самой России крепостное право отменили в 1861 году. Хотя многие не считают крепостное состояние рабством в классическом понимании этого слова, но всё же оно предполагало продажу человека с землёй или без неё.

При всём этом важно также отметить, что, несмотря на попытку организовать систему управления, на предоставление казахам российского подданства, а также на право свободного перемещения за линию российской границы, тем не менее согласно Уставу в России ещё не рассматривали казахские земли как вполне российскую территорию. Согласно параграфу № 198 «впредь до утверждения действительной государственной границы линия таможенных учреждений остаётся на сибирских линиях»[370]. Кроме того, сохранялся контроль над передвижением населения через эту границу. Параграф № 269 предусматривал, что «каждый другой российский подданный имеет право отлучаться в киргизскую степь, как бы в соседственную губернию, с узаконенным паспортом, но не иначе, как через таможню»[371]. Очевидно, что для реализации реформы и установления прочного административного контроля в Казахской степи нужны были время и ресурсы. До этого момента было бы нелогично менять обустроенную границу Российской империи.

Казахская степь продолжала оставаться приграничной территорией. Тем более что в политике России на среднеазиатском направлении ещё не было полной определённости, хотя уже было общее понимание государственных интересов. «С точки зрения подавляющего большинства российских чиновников — представителей центральной и сибирской администрации, степная зона не обеспечивала надёжных границ для государства, а кочевое население не представляло значительного экономического интереса»[372]. Елена Безвиконная писала в связи с этим, что «материалы, связанные с проведением военно-топографического обозрения Омской области в 1832 году, свидетельствуют о том, что за основу разделения региона были взяты «естественные пределы», то есть реки, озёра, горные хребты, которые могли стать вехами для постановки пограничных знаков. Совершенно очевидно единство взглядов центральной и сибирской администрации по вопросу о целях дальнейшей имперской экспансии в Центральной Азии. Фактически стратегической целью имперской политики России являлось продвижение в регион до границ с Китаем и Афганистаном. Статус пограничных опорных пунктов постепенно должен был перейти от крепостей, расположенных на Сибирской линии, к административным единицам внутри Степного края — окружным приказам»[373].

Очевидно, что продвижение в степь после 1822 года не должно было ограничиваться только задачами установления более плотного контроля над кочевым казахским населением. Но также естественно, что установление контроля над казахской степью было важным условием для любой попытки выйти на естественные географические рубежи. В этой связи интересна оценка ситуации, данная в современном российском сборнике «Азиатская Россия». «Завершение к 1824 году реформирования системы административного управления казахами Младшего жуза позволило сформировать за укреплённой линией русских крепостей, на северо-восточных подступах к Сыр-Дарье и казахскому мелкосопочнику номадический «пояс безопасности», который одновременно становился плацдармом для продвижения в Среднюю Азию»[374]. Такая оценка выглядит весьма оптимистической, потому что реализация реформ в Казахской степи заняла довольно много времени. Поэтому сложно говорить о существовании «номадического пояса безопасности» уже с 1824 года. Но в целом в начале XIX века для Российской империи сама идея выхода на новые более удобные в географическом плане границы была, несомненно, довольно логичной. Но для этого необходимо было установить контроль над Казахской степью, которая находилась на пути к указанным границам.

К 1820-м годам уже был прецедент с освоением степных пространств Причерноморья и Северного Кавказа. Здесь установление контроля над самой степью сопровождалось также реализацией концепции выхода на «естественные пределы» на юге, таковыми пределами в данном регионе были Чёрное море и Кавказские горы. Хотя при этом задача обеспечения политических интересов Российской империи в Закавказье привела её к необходимости вести борьбу за контроль над собственно Кавказом. С этого времени на длительную перспективу именно Кавказ стал точкой максимального приложения сил и ресурсов империи.

Это было одной из причин, почему направление на Среднюю Азию стало на определённое время второстепенным для российской политики. В том числе потому, что Россия стремилась избежать лишних расходов. «Целью всех этих мероприятий (принятие «Устава о сибирских киргизах». — Прим. авт.) было постепенное включение новых территорий в ординарную жизнь государства при минимизации политических и материальных затрат»[375]. Для Российской империи вопрос расходов сначала на завоевание, а потом на обустройство территорий, имел первостепенное значение. При том, что мотивация продвижения на новые земли была в основном связана с реализацией военно-политических задач. В ситуации, когда Россия должна была тратить ресурсы на завоевание Кавказа, дополнительные расходы в казахских степях, а возможно, что и далее, в направлении Средней Азии, были нежелательны.

Во многом поэтому Россия избегала слишком резких изменений на казахском направлении. Устав о сибирских киргизах был принят в 1822 году, начал реализовываться в 1824-м с открытия первого округа в Каркаралинске. Причём генерал Капцевич указывал, что округа будут открываться на добровольных началах. В то же время в 1824 году был принят документ под названием «Мнение об оренбургских киргизах», подготовленный по проекту губернатора Оренбурга Петра Эссена. Характерно, что проект был подготовлен в 1822 году, но так называемый азиатский комитет утвердил его только в 1824 году. При этом в состав данного комитета входил и сам Михаил Сперанский.

Очевидно, что азиатский комитет при утверждении нового документа рассматривал также и выпущенный ранее Устав о сибирских киргизах. Естественно, что речь здесь шла не о практике его применения, которой ещё просто не было. Напротив, высокопоставленные российские чиновники оценивали его с точки зрения возможности применения его на практике. В этой связи сразу бросается в глаза одно важное отличие Устава о сибирских киргизах 1822 года от «Мнения об оренбургских киргизах» 1824 года.

На территории Младшего жуза, отношения с которым находились в ведении оренбургского губернатора, в отличие от Среднего жуза, относившегося к сибирскому губернатору, уже не предусматривалось создания округов. Вместо этого его разделили на три части — Восточную, Среднюю и Западную, во главе которых стояли не старшие султаны, а султаны-правители. При этом данное разделение учитывало родоплеменное устройство казахов. Например, в Западной части оказались рода из подразделения байулы. В то время как в Среднюю часть вошли жетыру и частично алимулы. При этом восточную часть составили алимулы и, что показательно, кипчаки из Среднего жуза. То есть территориальный принцип при разделении Младшего жуза всё же также присутствовал.

Кроме того, собственно система управления казахами Младшего жуза должна была располагаться не в степи, а на российской границе со степью. Здесь размещалась Пограничная комиссия и российские чиновники. Они не должны были находиться среди казахов. Это касалось также и военных команд из российских казаков, которые прикреплялись к каждому султану-правителю. То есть российские власти в 1824 году в отличие от 1822 года не планировали размещать военные гарнизоны в казахских степях. Стоит также отметить, что вместо волостей, из которых должны были состоять округа в Среднем жузе, на территории Младшего жуза создавались дистанции. Их особенностью являлось расположение вдоль пограничной линии между её отдельными крепостями, собственно, с этим было связано и название дистанции.

Очевидно, что размещение органов управления на границе одновременно с отказом от создания в степи центров с военными гарнизонами, а также образование дистанций, которые были напрямую привязаны к границе, говорит о том, что в 1824 году в Младшем жузе фактически создавалась система внешнего управления. Естественно, что она резко контрастировала с теми идеями, которые были заложены в Уставе 1822 года. И это при том, что сам Сперанский входил в состав азиатского комитета и участвовал в разработке документа об управлении казахами оренбургского ведомства.

Конечно, можно предположить, что свою роль в такой существенной разнице вариантов управления для Сибирской и Оренбургской губернии сыграло мнение местных оренбургских властей. Но итоговое решение всё же принималось в политическом центре — в Петербурге. Кроме того, между 1822 годом, когда был принят Устав о сибирских киргизах и 1824-м, временем принятия «Мнения об оренбургских киргизах», прошло некоторое время. Соответственно, центральные российские власти имели возможность рассматривать различные варианты развития событий. Они должны были учитывать очевидные трудности с реализацией реформы, предложенной Сперанским.

Во-первых, Россия ещё не имела такой степени контроля над казахами, для того чтобы реализовывать такие масштабные проекты. Во-вторых, казахская элита, ни чингизидская её часть, ни родоплеменная, не могла автоматически, простым распоряжением российских властей, трансформироваться в чиновников. К тому же имеющих возможность выполнять все предусмотренные этим статусом должностные обязанности.

В-третьих, реформа предполагала рост затрат со стороны России — на содержание чиновников, военных гарнизонов, их снабжение и поддержку. При этом реформа не предусматривала для этого внутренних источников финансирования. Архаичный по своей сути ясак не мог бы стать таким источником. Кроме того, при отсутствии возможности контролировать положение дел в степи, можно было предположить, что, с одной стороны, ясак не будет собираться в полной мере. С другой — необходимость его сбора потребует дополнительных расходов на усиление военного присутствия, в частности для того, чтобы помочь тем же султанам собирать его в интересах российской администрации.

В-четвёртых, выдвижение в степь сравнительно небольших военных гарнизонов могло привести к тому, что они при неблагоприятной конъюнктуре оказались бы в уязвимом положении. Это потребовало бы от России дополнительных затрат и военных ресурсов. В-пятых, у российских властей ещё не было понимания относительно идеи продвижения вглубь казахских степей вплоть до Средней Азии. Собственно, не было для этого и необходимых ресурсов. Соответственно, продвижение в казахские степи и их административное обустройство могли привести к нежелательному росту расходов.

Скорее всего, именно поэтому центральные власти Российской империи решили не форсировать развитие событий. В этом контексте принципы управления казахами Младшего жуза исходили из более реального учёта положения дел в степи и действительных возможностей российской власти. Поэтому фактически было решено сохранить идею внешнего управления казахами, осуществив при этом её некоторую модернизацию. Отсюда происходит разделение на три части с использованием уже не только родоплеменного, но частично также и территориального принципа. При том, что основные органы управления и военные формирования размещаются в районе границы.

В то же время в Среднем жузе были сохранены основные принципы реформы Сперанского от 1822 года. В результате образовалось сразу две модели административного управления казахскими территориями — условно говоря, сибирская и оренбургская. Сюда можно добавить ещё и третью модель — Букеевского ханства. Заметим, что при обсуждении записки оренбургского губернатора Эссена от 1822 года Букеевское ханство рассматривалось как ещё одна часть нового административного устройства Младшего жуза. Соответственно, всего должно было быть четыре части. Но в конечном документе Букеевское ханство было исключено из этого списка.

Показательно, что Джангир был назначен ханом Букеевского ханства в 1823 году. Вполне вероятно, что это не случайное совпадение. В отличие от местных губернских властей, в имперском центре в Петербурге смотрели на ситуацию более масштабно. Перед ними стояла задача определения политики в отношении Казахской степи в целом с перспективой выхода на её внешние границы. От решения этого вопроса зависело формирование дальнейшей политики Российской империи в отношении Средней Азии в частности и восточного направления в целом. Такая постановка вопроса вполне оправдана, если согласиться, что занятие казахских степей было необходимым предварительным условием для реализации восточной политики. Однако у центральной российской администрации ещё не было чёткого понимания, какая политика в отношении кочевников-казахов была бы наиболее эффективной.

Дело ещё и в том, что к 1820-м годам прежний опыт российской политики по отношению к кочевникам уже выглядел несколько несовременным. Очевидно, что Александр I не мог использовать опыт Екатерины II в отношении кочевников Причерноморья. Дмитрий Васильев по этому поводу писал: «не следует забывать, что Устав появился в период, когда в российских властных кругах ещё сохранялось очарование европейским Просвещением, когда правительство позиционировало себя ретранслятором европейской цивилизованности на «полудикие» народы»[376]. В этом смысле тот же Сперанский был чиновником общеимперского уровня, приверженцем масштабных прогрессивных для своего времени реформ в России. Его идеи по устройству управления в казахской степи вполне соответствовали европейским концепциям о правильно организованном государстве, в котором есть место для заботы о потребностях населения, включая кочевников.

Здесь стоит отметить, что при всех существующих вопросах к самой идее цивилизаторской миссии, бывшей частью колониальной политики европейских стран, всё же политика воздействия на неевропейские народы с целью их развития выгодно отличалась от политики прямого силового воздействия. В первую очередь, конечно, для тех, кто являлся объектом подобного воздействия. Именно с последним были связаны процессы захвата земель, вытеснения с них прежнего населения, как это происходило в Ирландии, той же Северной Америке и степном Причерноморье. В случае же необходимости осуществлять цивилизационное влияние доминирующая европейская страна должна была проводить политику, которая способствовала бы изменению образа жизни зависимого населения, если не до европейских стандартов, то хотя бы формально соответствующих им.

В этом смысле реформа Сперанского от 1822 года в казахских степях вполне соответствовала идеям европейского Просвещения. Не имея возможности реализовать свои идеи во всей империи, он попытался провести некоторые реформы среди российских «инородцев», включая в их число казахов-кочевников, которые ещё даже не входили полностью в состав России. При всей утопичности идеи создания малыми средствами среди кочевников правильно организованной административной системы, реформа Сперанского всё же стала первым шагом к созданию администрации внутри степи. Естественно, что появление такой задачи заметно отличало политику Российской империи в начале XIX века от её политики в отношении кочевников Причерноморья и Северного Кавказа последней четверти XVIII века.

Хотя, несомненно, что условия на причерноморском направлении XVIII века и на казахском направлении первой половины XIX века заметно отличались друг от друга. Напомним, что в степях Причерноморья и Северного Кавказа Россия вела длительные войны с Османской империей. В этой войне местные кочевники принимали самое активное участие. Кроме того, у них не было стратегической глубины для манёвра, в тылу у них было Чёрное море и Кавказ. И, наконец, причерноморские степи находились в непосредственной близости от России и представляли большой интерес для земледельческого населения.

В то время как на казахском направлении у России не было такого противника, как Османская империя. Соответственно, казахи не участвовали в длительных войнах против России. Более того, с начала XVIII века они были её формальными подданными. У казахов была большая глубина территории для стратегического манёвра. Казахские степи всё ещё представляли собой серьёзный степной барьер. И, наконец, за ними находилась Средняя Азия.

Поэтому гипотетически возможная политика постепенного вытеснения казахского кочевого населения с помощью строительства новых линий крепостей или прямых военных действий, как это произошло в степях Причерноморья и Северного Кавказа, не имела особого смысла. Это привело бы только к усилению ханств Средней Азии за счёт казахских ополчений и, что, может быть, более важно, сделало бы казахские степи ареной боевых действий. Поэтому вовлечение казахов в структуры империи было важной частью российской политики не только на казахском, но и в целом на среднеазиатском направлении. Административное обустройство Казахской степи было частью этой политики.

Отсюда можно сделать предположение, что власти в Петербурге рассматривали использование разных моделей управления казахами как способ найти наилучший способ для дальнейшего применения на практике. После 1824 года всего таких моделей оказалось три. Первая это собственно реформа Сперанского в области сибирских казахов. Здесь речь шла о создании внутренней администрации с использованием российских чиновников и размещением военных гарнизонов. Вторая модель внешнего управления, которая реализовывалась в области оренбургских казахов, где администрация и военные гарнизоны размещались на пограничной линии. И, наконец, третья модель была применена в Букеевском ханстве.

Дмитрий Васильев писал, что «многообразие административно-организационных форм в первой половине XIX века свидетельствует не об отсутствии единой региональной политики империи, а о поиске наиболее оптимальной модели для управления всем казахским регионом. Сохранение одних пограничных территорий в ведении министерства иностранных дел и других под высшим надзором военного министерства, передача уже адаптированных земель в ведение министерства внутренних дел и министерства государственного имущества означают этапы территориальной ассимиляции большого региона. А создание трёх принципиально отличных моделей управления следует рассматривать как поиск магистральной для административной унификации всей Казахской степи и для её дальнейшей адаптации к общегосударственным условиям»[377].

В связи с тем, что Букеевское ханство находилось во внутренней части империи и здесь российские власти полностью контролировали ситуацию, интересно, что хан Джангир стремился реализовать модель восточного по принципам организации ханства с тенденцией создания из чингизидской элиты земельной аристократии. Естественно, что это отличалось от концепции реформ, заложенной в Уставе 1822 года. С одной стороны, это в большей степени соответствовало обычной практике восточных государств, отсюда налоги вроде зякета. С другой стороны, это было попыткой скопировать российскую модель с доминирующим аристократическим сословием, власть которого опирается на земельные владения.

Для казахской чингизидской элиты это было бы весьма перспективным вариантом. Её представители могли в итоге стать правящим сословием казахского общества, сочетая при этом и восточные, и российские подходы к управлению. Налоги вроде зякета и контроль над землёй должны были обеспечить более надёжную основу власти, чем прежние традиции казахского кочевого общества. В то же время, это противоречило идеям, заложенным в Устав Сперанского, где казахская элита должна была стать чиновниками на службе Российской империи. При этом это касалось только отдельной её части, остальные её представители должны были слиться с категорией государственных крестьян.

В 1820-х годах вполне возможно, что модель, которую Джангир-хан пытался реализовать в Букеевском ханстве, представляла интерес для российской власти не с точки зрения поиска оптимальных способов управления казахским обществом. Эта модель могла рассматриваться с позиции уже вполне вероятного продвижения России дальше в Среднюю Азию и предстоящего взаимодействия с элитами этого региона.

Характерно, что при всех трёх использованных Россией моделях возможной организации казахского общества сохранялись отдельные элементы самостоятельного государственного устройства. В полностью зависимом Букеевском ханстве существовала независимая система налогообложения. Хан и его окружение, пусть при поддержке России и под её контролем, но всё же сами определяли основные направления внутренней политики. В Младшем жузе контроль со стороны России был внешним и был сконцентрирован на границе, остальные казахские племена были достаточно самостоятельны. В Среднем жузе была аналогичная ситуация, создание округов по Уставу 1822 года ещё только начиналось. По всей Казахской степи чингизидская аристократия в целом продолжала играть доминирующую роль. Здесь стоит отметить, что при всём ослаблении её влияния, всё же именно она связывала казахское общество с прежней чингизидской государственной традицией. Показательно, что именно её представители предприняли последнюю масштабную попытку сохранить казахскую государственность.