В начале XIX века Россия находилась на пике своей военно-политической мощи. После победы над Наполеоном, в которой российская армия сыграла решающую роль, и Венского конгресса 1815 года, определившего расстановку сил среди европейских держав, Россия стала одним из доминирующих государств в Европе. Данное обстоятельство, несомненно, оказало большое влияние на российскую политику.

Здесь важно, что хотя с 1815 года Россия и считалась одним из оплотов консервативного устройства в Европе, тем не менее необходимость вести активную политику на европейском направлении, несомненно, способствовала относительному ослаблению жёсткости власти как во внешней политике, так и во внутренней. К примеру, при Александре I Польша и Финляндия пользовались самой широкой автономией в составе Российской империи.

Собственно, это было продолжением тенденции, которая наметилась в политике России с XVIII века с петровских времён и заметно усилилась во времена правления Екатерины II. Эта тенденция была связана со стремлением российских монархов приблизиться по своему положению к своим европейским коллегам. Вопрос стоял не только в заимствованиях из Европы некоторых принципов организации и управления и связанных с этим изменениях в жизни государства и общества, а также приглашении специалистов самого широкого профиля. Вопрос был связан с тем, что российские императоры после Петра стремились быть именно европейскими монархами. В то время как с доминирующей европейской точки зрения Россия в XVIII и XIX веках всё-таки продолжала отличаться от Европы. Она воспринималась больше, как восточная деспотическая империя, которая ещё совсем недавно, до реформ Петра, немногим отличалась от Османской империи того же времени.

Пётр, безусловно, изменил принципы организации России в сторону большей бюрократизации и централизации, что привело к усилению военно-политической мощи государства. Но обратной стороной этого процесса было усиление жёсткости власти, следовательно, и уровня деспотизма в управлении Россией. В то же время при Петре в составе Российской империи оказалась Прибалтика, где были сохранены принципы европейского городского самоуправления. Фактически, основная часть империи и её прибалтийские губернии управлялись по разным принципам.

Конечно, в истории России были примеры, когда в её состав входили различные образования с разной степенью автономности управления. Можно вспомнить Касимовское ханство в составе Московского государства, украинскую Гетманщину или Калмыцкое ханство. Однако несомненно, что сохранение городского самоуправления в Прибалтике, а затем и автономия Польши и Финляндии в начале XIX века имели принципиально иной характер, чем пример Калмыцкого ханства в XVIII веке. Последнее было традиционным племенным государством кочевников и находилось в зависимости от России.

В то время как Прибалтика с её немецким дворянством и самоуправляющимися городами до момента присоединения к России была составной частью европейского пространства. Главным отличием здесь как раз и было наличие самоуправления, по крайней мере, на уровне автономных торговых городов — Риги, Ревеля, Выборга, Нарвы. Хотя самоуправление не затрагивало зависимое от немецких дворян местное крестьянское население. Но при этом сами по себе лифляндские дворяне также обладали развитой системой самоуправления, опиравшейся на корпоративные и земельные дворянские организации[307]. Данная система была прямым следствием политической практики из времён правления в Прибалтике Ливонского ордена. Стоит отметить, что даже после присоединения к России социальные процессы в немецкой Прибалтике больше были связаны с развитием Европы, чем России. Так, крепостное право в Прибалтике было отменено гораздо раньше, чем в собственно России, в самом начале XIX века. Причём отмена крепостного права происходила практически одновременно с аналогичным процессом в Пруссии.

В целом в начале XIX века для России возникла новая ситуация. С одной стороны, более жёсткое, но в то же время в военно-политическом плане с точки зрения концентрации ресурсов общества гораздо более эффективное централизованное правление в основной России. При этом в его основе продолжали использоваться деспотические принципы управления. С другой стороны, присутствие элементов европейского городского самоуправления, в частности, на новых территориях империи в Прибалтике, в Польше и Финляндии. Причём именно деспотический характер власти над российским обществом, собственно, и обеспечивал военно-политическое могущество империи. Именно это и дало возможность присоединить ту же Прибалтику. В то же самое время новые территории в Европе с их отличными от основной России принципами управления как раз и предоставляли российским монархам шанс ощущать себя европейскими правителями. Данное обстоятельство имело для них большое значение. Можно напомнить, что императрица Анна Иоанновна первоначально являлась герцогиней Курляндской.

Хотя у российских властей были также и вполне экономические причины сохранять в Прибалтике прежнее устройство. Дело в том, что прибалтийские губернии приносили существенно больше дохода. К примеру, в Прибалтике (Лифляндская и Эстляндская губернии, Выборг и Нарва) было в три раза меньше населения, чем в Украине (635.4 тыс. человек против 1.8 млн.). В то же время из прибалтийских земель в бюджет России поступало в два раза больше налогов, чем с Украины. В 1739 году бюджет получил с Прибалтики 539 тыс. рублей, а с Украины около 260 тыс.[308]. Конечно, имело значение то обстоятельство, что в первой половине XVIII века в Украине преобладало сельскохозяйственное производство. Причём естественно, что Украина того времени занимала сравнительно небольшую территорию. В неё не входили правобережная Украина, за исключением Киева, и южные районы. В то время как в Прибалтике кроме сельского хозяйства велась также развитая торговля через портовые города, крупнейшими из которых как раз и были прибалтийские Рига, Ревель и Выборг. Но всё равно разница в экономической выгоде для российского государства была весьма существенная.

Характерно, что на присоединённых в XVII веке территориях Украины и Беларуси также существовали элементы европейского самоуправления, в частности магдебургское городское право. Оно осталось в наследство от сначала Великого княжества Литовского, а затем Польши, в составе которых находились бывшие западнорусские земли. Украинская «гетманщина имела собственную законодательную систему, основанную на древнем Литовском статусе и магдебургском праве для некоторых городов»[309]. Однако впоследствии при Екатерине II магдебургское право было ликвидировано. Это было естественно в соответствии с логикой развития централизованного государства. По мере укрепления его власти любые автономии постепенно ликвидировались, а их территории включались в состав империи на общих основаниях. Так, собственно, и произошло с украинскими и белорусскими территориями. Но с Прибалтикой XVIII века, а также Польшей и Финляндией начала XIX века ситуация была уже другой.

Свою роль здесь как раз и играло то обстоятельство, что в XVIII веке в России одновременно с укреплением центральной власти сформировалась также общая ориентация российской правящей элиты на Европу. Данная тенденция только усилилась с появлением на троне императоров, тесно связанных с Европой на личном уровне. Наиболее ярко это проявилось во время правления Екатерины II, немецкой принцессы по своему происхождению. Для неё было естественным стремиться к европейским моделям государственного устройства. Дэвид Гриффитс считал, что «по её мнению (Екатерины II. — Прим. авт.) деспотизм был необходимой чертой правления в начале века (XVIII. — Прим. авт.) — необходимой потому, что исторической миссией Петра было силой вернуть Россию на предначертанный ей европейский путь, с которого она сошла во время монгольских завоеваний. Екатерина утверждала, что Россия готова к правлению, основанному на господстве права»[310]. Безусловно, идея о «господстве права» для XVIII века в России была слишком радикальной. Тем не менее вполне естественно, что Екатериной II, особенно на начальном этапе её правления, всё же были предприняты определённые попытки изменить принципы управления российским обществом.

В этом контексте она ориентировалась на новые идеи, которые в это время активно развивались в интеллектуальной мысли Европы. Её очевидным желанием было стать просвещённым правителем. Для выходца из Европы было естественным выглядеть в первую очередь европейским монархом, а не восточным деспотом. В то же время это давало основание современным российским историкам, авторам сборника «Азиатская Россия», утверждать, что «российский имперский проект Екатерины II был таким же продуктом эпохи Просвещения, как и революционный республиканизм (во Франции времён революции. — Прим. авт.). Он также был основан на вере в рациональное преобразование природы и общества, на признании решающей роли правильно сформулированных законов для достижения закона и справедливости. Сама Екатерина стремилась воплотить просвещенческий идеал «философа на троне», выступающего в роли «политической функции» природы режима и местных условий, а не самодура, собственника земель и людей»[311]. Здесь очень показательно, что для коллектива российских авторов было важно подчеркнуть общие черты в развитии России и Европы XVIII века.

Для сторонников такой версии Екатерина II и её стремление уйти от существующего имиджа восточного деспотического характера возглавляемой ею империи являются достаточным основанием для подчёркивания идеи об общих закономерностях тех процессов, которые во времена Екатерины происходили в России и в Европе. Это имело отношение в том числе и к тому влиянию, которое оказывало Просвещение. К примеру, в книге «Мир Просвещения. Исторический словарь» указывалось, что «Русское Просвещение XVIII века породило не так много интеллектуально значимых фигур, как Просвещение французское, немецкое или английское. Однако оно лежало в едином русле с вдохновлявшими его идейными течениями Западной Европы и являлось составной частью европейской культуры. В то же время, оно было глубоко своеобразным, и это своеобразие в полной мере отразилось на всём последующем развитии России»[312].

Французский историк Элен Каррер д'Анкросс писала, что «в отличие от Петра Великого, отношения между государством и обществом занимают центральное место в екатерининском проекте, что соответствует её изначальному побуждению — духу эпохи Просвещения»[313]. Конечно, нельзя отрицать культурного влияния европейского Просвещения на отдельных представителей интеллектуальной среды в императорской России XVIII века. Но с точки зрения развития общественных процессов гораздо большее значение имело то влияние, которое Просвещение могло оказать на различные социальные слои населения. Важно, кто, собственно, воспринимал новые идеи и как это на них повлияло.

И в данном контексте становится очевидным, что в случае с Россией только личность Екатерины II связывала и российское государство и общество с идеями европейского Просвещения. Именно императрица главным образом воспринимала новые идеи и даже стремилась применить их на практике в России. «Реформам Екатерины не предшествовала никакая общественная интеллектуальная работа — если не считать личной рефлексии императрицы по поводу теорий просветителей»[314]. Фактически в Российской империи речь шла почти исключительно о верхушке политической власти. Кроме Екатерины это были немногие интеллектуалы, а также придворные, которые к тому же в значительной степени были выходцами из европейских стран. В то время как в Европе идеи Просвещения широко распространялись среди городских слоёв населения.

И в этом заключается главное отличие тех процессов, которые происходили в Европе и в России во второй половине XVIII века. Здесь совершенно очевидно, что при разнице в системе организации любые новые идеи воздействовали на Россию и на государства в Европе по-разному. С одной стороны, находилась аграрная империя с её строгой централизацией власти и сильной бюрократией. С другой стороны, многочисленные европейские государства, среди них были как монархии, пусть даже с абсолютистской властью, как Франция, так и страны с республиканским правлением, например, итальянские республики и Голландия. Но во всех этих странах Европы исторически были развиты принципы самоуправления, как минимум, на уровне городов. Поэтому идеи Просвещения и произвели такое воздействие на европейские общества, что впоследствии привело к глубоким социальным изменениям в Европе.

Во многом потому, что у новых идей была солидная поддержка внушительной частью общества, в первую очередь городским населением. Именно оно относилось к так называемому третьему сословию. Даже в условиях абсолютистского государства во Франции третье сословие не просто существовало во французских городах, но и довольно активно участвовало в местном самоуправлении. К тому моменту, когда король Людовик XVI в 1789 году в условиях острого кризиса созвал Генеральные штаты, третье сословие уже имело собственную программу действий, сформулированную, в том числе под влиянием идей Просвещения.

В Российской империи времён Екатерины, кроме Прибалтики, больше нигде не было городского самоуправления и связанных с ним традиций. Кроме того, намерение Екатерины приблизить Россию к Европе не могло выходить за те пределы, за которыми возникал риск потери военно-политической мощи государства. Екатерина и её преемники не могли поставить под сомнение основы своего могущества, которые напрямую были связаны с деспотической природой их власти над российским обществом. Любые попытки перемен в этом направлении могли привести к риску ослабления власти государства над обществом, а значит, и к последующему снижению уровня военной и государственной мощи. Естественно, что это было нежелательно для правящей династии. Для неё собственно российское общество было в первую очередь средством для построения империи, которая после этого играла бы важную роль в Европе. Последнее обстоятельство и имело первостепенное значение.

Хотя, естественно, что европейские процессы не могли не оказывать своего влияния на Россию. Поэтому правящая элита периодически выдвигала идеи попытаться изменить организацию российского общества с помощью верхушечных реформ. Причём большая эффективность европейской организации была только одной из причин. Важное значение имели также соображения имиджевого характера, связанные со стремлением оказаться в ряду глав первостепенных европейских государств.

При этом Россия не могла отказаться от военно-политической мощи централизованного государства. Именно благодаря этой мощи она добивалась весьма значительных результатов, в том числе в той же Европе. В частности, в самом начале XIX века к России по итогам русско-шведской войны была присоединена Финляндия. После завершения наполеоновских войн в состав России вошла та часть Польши, которая ранее составляла зависимое от французов герцогство Варшавское. Польше была предоставлена самая широкая автономия, включая собственные конституцию с правом иметь собственную армию, парламент и денежную систему. Де-факто обладание Финляндией и Польшей делало российского императора Александра I европейским конституционным монархом, пусть даже только на какой-то отдельной части возглавляемой им империи. В целом присоединение на таких условиях Финляндии и Польши только усиливало двойственный характер организации Российской империи.

В определённом смысле она состояла из двух неравных частей. С одной стороны, централизованная бюрократическая система на основной территории России и зависимых от неё восточных землях, основанная на деспотической власти. С другой — самоуправляющиеся области на западе, которые были ближе к европейской модели организации государства и общества. Такая двойственность государственного устройства создавала сложную ситуацию. В стремлении быть европейской монархией, правящая династия Российской империи должна была теоретически стимулировать начало модернизации на базовой территории империи. В частности, во времена Александра I попытка модернизации была связана с так называемыми друзьями императора, среди которых был Михаил Сперанский.

Но одновременно Россия должна была сдерживать перемены в европейской части своих владений, которые угрожали её власти. Так, к примеру, в Польше в 1831 году произошло восстание против власти России, его поражение привело к сокращению польской автономии. Кроме того, Российская империя в рамках Священного союза, созданного по итогам Венского конгресса, предпринимала также попытки сдерживать перемены и в большой Европе. По сути, при Александре I Россия пыталась найти точку равновесия между собственной централизованной бюрократической организацией восточного типа и европейским государственным устройством с его высоким уровнем самоуправления. В связи с победой над Наполеоном в 1815 году у неё впервые появилась такая значительная возможность влиять на положение дел в Европе.

При Александре I Россия оказывается среди наиболее могущественных стран Европы и предпринимает усилия для того, чтобы соответствовать этому статусу. Речь идёт не только, к примеру, об автономии для Польши, но и попытке модернизировать систему управления страной. Параллельно происходит также и модернизация политики России на её восточных окраинах, в частности, в казахских степях. Характерно, что оба этих процесса были связаны с именем российского реформатора Михаила Сперанского. Собственно, весьма показательно, что первая российская попытка административного устройства казахских степей была связана с именем человека, который стремился модернизировать саму Россию, но потерпел в этом неудачу.

Но для нашего исследования в данном случае имеет значение, что ориентация правящей элиты России на Европу в целом способствовала появлению тенденции к определённому смягчению политики империи как внутри страны, так и на её внешних границах. Соответственно, в тот момент, когда Российская империя в начале 1820-х годов перешла к активной политике в казахских степях, она уже в значительной степени отличалась от того государства, которым она была в конце XVIII века, когда после успешных русско-турецких войн ею были завоёваны степи Причерноморья и Северного Кавказа.

Здесь стоит отметить, что в результате всех этих войн и последующей политики Петербурга по освоению новых земель проживавшее здесь ранее довольно многочисленное кочевое тюркоязычное население практически полностью исчезло с данных территорий, остались только его весьма незначительные осколки. В частности, среди оставшихся можно упомянуть небольшие группы ногайцев на Северном Кавказе, крымских татар в Крыму, а также тюркское население в Буджаке в современной Молдавии. Собственно, именно исчезновение практически всего кочевого населения степей Причерноморья и Северного Кавказа и создало условия для освоения этих территорий, получивших название Новороссия.

Безусловно, свою роль в этом как раз и сыграли тяжёлые многолетние войны второй половины XVIII века, в которых на стороне Османской империи активно участвовали тюркоязычные кочевники от Буджака на западе до Кубани на востоке. В составе войск Крымского ханства они принимали участие в основных полевых сражениях этих войн, как в составе турецких войск, так и самостоятельно, например, в боях против калмыков на Кубани. Из них также во многом состояли гарнизоны турецких крепостей на черноморском побережье — Измаила, Очакова и других.

Естественно, что постоянные поражения в этих войнах негативно сказывались на кочевниках Причерноморья и Северного Кавказа. Однако по итогам Кучук-Кайнарджийского мира 1774 года из тактических соображений Россия добилась независимости Крымского ханства. В частности, в договоре указывалось, что «все татарские народы; крымские, буджатские, кубанские, едисанцы, жамбуйлуки и едичкулы, без изъятия от обеих империй (Российской и Османской. — Прим. авт.) имеют быть признаны вольными и совершенно независимыми от всякой посторонней власти»[315]. Таким образом российские власти стремились ослабить связи причерноморских и кубанских кочевников с Османской империей. Смысл здесь заключался в том, чтобы лишить Османов возможности в случае будущих столкновений использовать против России военный потенциал местного кочевого населения. Кроме того, это позволяло России начать выстраивать с ними собственные отношения, в том числе и зависимости.

Насколько серьёзно к этому относились в Петербурге, наглядно демонстрирует следующий пункт из договора. «Российская империя оставит сей татарской нации, кроме крепостей Керчи и Ениколя, которые Российская империя за собой удерживает, все города крепости, селения, земли и пристани в Крыму и на Кубани, оружием её приобретённые, землю, лежащую между реками Бердою и Конскими водами и Днепром, а также всю землю до польской границы, лежащую между реками Бугом и Днестром»[316]. То есть на короткий период времени обширная полоса степных территорий от Буга до Кубани стала формально неподконтрольной двум империям. Более того, 8 ноября 1774 года Екатерина рассматривала возможность учредить среди ногайцев Причерноморья и Северного Кавказа независимое государственное объединение, отдельное от Крыма[317].

На первый взгляд возникла классическая ситуация буферной степной территории между двумя конкурирующими друг с другом крупными аграрными империями — Российской и Османской. Например, казахские степи также находились между двумя аграрными империями — Российской и империей Цин. Однако разница заключалась в том, что у причерноморских и северокавказских кочевников на первом этапе формирования отношений их зависимости по отношению к России не было стратегической глубины. С одной стороны, они занимали огромную степную территорию, но с другой — их степи достаточно узкой полосой располагались между российскими владениями, а также Чёрным морем и Кавказскими горами. Фактически они были прижаты к морю и горам, что исключало для кочевников какую-либо возможность проведения самостоятельной политики.

Кроме того, сами степи, в первую очередь Причерноморья, представляли слишком большую ценность для земледельческого населения и к тому же были легко достижимы, так как находились недалеко от основной территории России. Немаловажно также, что длительное противостояние России с южными кочевниками на протяжении XVI–XVIII веков создало крайне негативный фон по отношению к последним. Если же взять только войны XVIII века, то участие кочевников в войне против России после поражения Османской империи уже способствовало эмиграции в Турцию довольно значительной их части. При этом Османская империя с их помощью пыталась добиться установления протурецкой власти в ставшем теперь независимым Крымском ханстве, что приводило к периодическим восстаниям в Крыму и на Кубани.

Это было одной из причин, почему Россия в итоге решила отказаться от формально независимых кочевников в Причерноморье. Среди других причин было то, что Россия, очевидным образом не нуждалась в своего рода степном буфере между нею и Османской империей. После Кучук-Кайнарджийского мира между её границами и Чёрным морем оставались только кочевые племена. Естественно, это снижало ценность причерноморских кочевников для военно-политических целей империи. Выше указывалось, что аналогичная история произошла с монголами после разгрома Джунгарского ханства. После гибели джунгар Империи Цин больше не нужна была конница монголов для ведения степной войны.

Важно также, что разбросанные по обширной территории от Буджака до Кубани разрозненные кочевые объединения уже не представляли из себя серьёзной военной силы, чтобы российские власти должны были о них беспокоиться. В общем, со всех точек зрения кочевники Причерноморья не были слишком ценным приобретением для Российской империи. Характерно, что ещё в марте 1770 года в разгар русско-турецкой войны, закончившейся Кучук-Кайнарджийским миром, созданный Екатериной II совет при высочайшем дворе принял следующее постановление. «Совет разсуждал и обще согласился, что крымские и другие под властию хана находящиеся татары, по их свойству и положению, никогда не будут полезными подданными её императорского величества, и по первому, никакие с них порядочные подати собираемы не могут быть, а по второму и к обороне границ её служить не будут: ибо с той стороны не будет уже никакого соседа, который бы покусился нападать на российские границы»[318]. В 1783 году указом Екатерины II Крымское ханство было присоединено к России.

В результате было ликвидировано политическое объединение кочевников Причерноморья и Северного Кавказа. В данном случае сказалось, что их политический центр находился в Крыму. Соответственно, его ликвидация привела к потере пусть даже слабой, но всё же политической организации. Оставшиеся племена по отдельности оказались под сильным давлением со стороны организационной мощи Российского государства. В результате этого давления усилилась эмиграция кочевников из причерноморских и северокавказских степей. Постепенно, причём в весьма короткий период времени указанные территории остались без своего прежнего населения.

Андреас Капеллер оценивал данную ситуацию с западной точки зрения. «Мало известное миру массовое переселение жителей Кавказа и крымских татар из России было трагедией, которая во многих отношениях превосходила депортации XX века»[319]. В данном тексте говорится о событиях одновременно и XVIII, и XIX веков. Так, выселение населения Западного Кавказа происходило в середине XIX века, об этом мы будем говорить позже. Но в XVIII веке речь шла именно о кочевниках Причерноморья, их было больше, чем собственно татар из Крыма.

В то время как в современном сборнике «Азиатская Россия» на положение дел смотрели с российской точки зрения. «Русский «фронтир» раздвигал на юг и восток безопасный ареал земледельческого населения, не столько вытесняя и истребляя коренное и эмигрировавшее азиатское население, сколько пронизывая его массивы «силовыми линиями» безопасности (линии крепостей, опиравшиеся на речные системы) и тем самым стабилизируя общую структуру расселения и мирной хозяйственной деятельности»[320]. Собственно, неудивительно, что в российской точке зрения акцент делается именно на земледельческом населении, его безопасность, его интересы для аграрной империи, естественно, являются приоритетными. Кочевники в этом контексте вполне могут восприниматься лишним элементом. Характерно, что российские авторы посчитали нужным сделать оговорку по поводу политики «вытеснения азиатского населения». В современном контексте такая политика выглядит слишком жёстким решением вопроса и требует определённой реакции, чего, конечно, нельзя сказать про XVIII век.

Тем более когда речь идёт о кочевом населении Причерноморских степей с его непростой историей взаимоотношений с победителем — Российской империей. Марк Раефф отмечал, что с Кучук-Кайнарджийским миром «многовековая угроза вторжения турков и крымских татар в Центральную Россию и Украину исчезла»[321]. Российский автор XIX века пишет, что с присоединением Крыма «исчезла необходимость мелкой оборонительной партизанской войны с татарами, исчезла опасность постоянного нападения, которая угрожала оседлому земледельческому населению»[322]. Хотя, конечно, идея своего рода реванша за многолетние набеги теоретически могла пользоваться популярностью, но всё же главным аргументом для Российской империи в конце XVIII века была появившаяся возможность экономического освоения новых территорий, включая побережье Чёрного моря. В любом случае такое освоение стало возможным, потому что в причерноморских степях больше не было прежнего весьма многочисленного кочевого населения.

Стоит отметить, что примерно до XIX века освобождение контролируемых территорий от прежнего населения не было чем-то необычным для политики европейских государств. И это касалось не только территории Америки, где происходило уничтожение индейцев ради использования их земель в сельскохозяйственных целях европейских поселенцев. В частности, в Европе в XVII веке, «в 1620-х годах британские войска устраивали охоту на «диких» шотландцев, которых уничтожали целыми кланами. В 1650-х годах англичане пытались принудить всех коренных ирландцев под страхом смерти покинуть их земли и переселиться в резервацию на бесплодной территории северо-западной Ирландии. Эта массовая этническая чистка не удалась главным образом потому, что англичанам для осуществления их плана не хватало организационных ресурсов. Тем не менее, четверть ирландского населения погибла, а 80 тыс. были отправлены в Вест-Индию в качестве рабской силы»[323]. Потребность в земле была главным мотивом жёстких действий в указанных случаях в отношении индейцев в Америке и ирландцев в Европе. К примеру, с точки зрения английских поселенцев в Америке, американские индейцы не использовали землю должным образом, не обрабатывали её.

Здесь стоит отметить, что при завоевании оседлых территорий различными кочевниками (сельджуки, монголы, арабы, турки-османы) главная мотивация была связана не с захватом собственно земли, которую кочевники всё равно не могли обрабатывать, а с приобретением способного платить налоги податного населения, обрабатывающего эту землю. Это было связано с трансформацией кочевых объединений после завоеваний в восточные аграрные государства-империи. Напомним, что Рэндалл Коллинз называл их аграрно-принудительными государствами. В частности, поэтому в Османской империи вплоть до её падения христиане (греки, славяне, армяне) продолжали составлять большинство населения на Балканах, и значительную часть в восточных преимущественно мусульманских районах.

Конечно, эпоха Просвещения и политические перемены в Европе в конце XVIII века, в первую очередь связанные с Французской революцией, оказали значительное влияние на политику европейских стран. Хотя XIX век был веком колониальных захватов, порой проводившихся весьма жёстко, но в Европе также параллельно распространились и идеи о важности «цивилизаторской миссии» в отношении колоний. В 1807 году в той же Англии был принят Акт об отмене работорговли. По сути, при всём негативном оттенке термина «цивилизаторство» именно он лёг в основу последующей трансформации многих зависимых от европейцев территорий в Азии и Африке. По крайней мере, политика цивилизаторства предполагала изменение принципов организации зависимых народов, которые не соответствовали европейскому пониманию цивилизации.

Естественно, что в Российской империи также восприняли идеи «цивилизаторства». Хотя те организационные отличия, которые были между самой Россией и Европой сказались и на разном понимании и разном выражении идеи осуществления «цивилизаторской миссии». Подробно об этом мы будем говорить позже. Но важно, что в конце XVIII века завоевание Россией причерноморских степей происходило в другой логике, ещё до новых тенденций в политике европейских стран. Здесь главное значение имело приобретение новых территорий для сельскохозяйственных нужд и освоение прибрежной зоны Чёрного моря для развития морской торговли. Вопрос о прежнем населении не имел в данном случае особого значения. Напротив, освобождение стратегически важных в военном и экономическом смысле земель от прежнего кочевого населения воспринимался как важная и вполне естественная задача государственной политики.

К примеру, в 1783 году специальная правительственная комиссия изучала вопрос о ногайцах Приазовья и Кубани. Характерно, что комиссия предложила переселить их в степи Поволжья, где после ухода калмыков Убаши в империю Цин в 1771 году, заметно сократилось число калмыков. Кроме того, тем, кто хотел перейти к оседлости, для поселения предлагались безлюдные земли по обеим берегам Волги[324]. Это как раз имело отношение, в том числе и к тем территориям между Уралом и Волгой, где располагались зимние пастбища Младшего жуза и где позднее в 1801 году российские власти согласились создать казахское Букеевское ханство. Этот план не удался в связи с восстаниями среди ногайцев. С 10 сентября по 4 октября 1783 года войска под командованием генерала Александра Суворова вели бои с восставшими ногайцами. «Погибло множество ногайецв и членов их семей, а 7 тыс. кибиток бежали за Кубань к сородичам, находящимся под турецкой властью»[325]. Но эти восстания были обречены на поражения, в том числе в связи с отсутствием в местных степях стратегической глубины. Кочевое население Кубани и Приазовья было зажато между наступавшими русскими войсками и горами Кавказа.

В данном случае стоит обратить внимание, что завоевание причерноморских степей фактически происходило в логике «фронтира». Такое определение из приведённого выше текста из сборника «Азиатская Россия» в определённой степени может выражать суть противостояния на степных границах. Хотя термин «фронтир» исторически применялся для обозначения границы с индейцами на американском Диком Западе, он был введён Фредериком Тернером в XIX веке. Казалось бы, такая аналогия выглядит несколько искусственной.

Но для авторов из современного сборника «Азиатская Россия» было важно подчеркнуть исторический масштаб длительного противостояния России со степными кочевниками. И в этом смысле им показалась уместной аналогия с американским фронтиром, который фактически означал продвижение земледельческого населения на территории, ранее не используемые для земледельческого производства. Соответственно, основная миссия фронтира в США была связана с освобождением земель от населявших их индейцев с последующим их освоением в сельскохозяйственных нуждах американских фермеров. Собственно, вытеснение кочевников из Причерноморья в XVIII веке безотносительно их исторических отношений с Россией в предшествующие столетия, было похожим образом связано с потребностью в земле.

Однако была и существенная разница в политике освоения свободных земельных пространств. В США это было связано с распространением фермерства, то есть системы мелких собственников. В то время как в России XVIII и начала XIX веков освоение новых территорий было связано главным образом с политикой государства. Естественно, что Российская империя способствовала распространению в степях Причерноморья в первую очередь помещичьего землевладения и крепостного права. Хотя в США этот процесс продолжался до конца XIX века, вплоть до полного освоения того самого Дикого Запада, а рабство было отменено только в 1865 году, всё же в Европе ситуация отличалась от американской.

По сути единственным европейским фронтиром в конце XVIII века как раз и было степное Причерноморье. Заметим, что его завоевание Российской империей происходило ещё до Французской революции, в частности, Крымское ханство было присоединено в 1783 году, за шесть лет до падения Бастилии. Но к тому моменту, когда при Александре I в 1820-х годах начали продвигаться вглубь казахских степей, и Европа и Россия находились уже в другой ситуации, чем империя при Екатерине II.

Кроме того, для Российской империи освоение новых весьма значительных территорий в Причерноморье, в том числе превращение их в сельскохозяйственные земли заняло большой промежуток времени и потребовало значительных ресурсов. «За приобретение новых территорий и их удержание приходилось довольно дорого платить. В дебет имперских финансов значились огромные военные расходы, затраты на охрану границ и формирование системы управления»[326]. При этом не было оснований надеяться на быструю экономическую отдачу с осваиваемых территорий.

Естественно, что освоение причерноморских земель на юге было наиболее масштабным проектом России в конце XVIII и первой половине XIX веков. В этой ситуации у России не было возможностей и ресурсов для реализации масштабных проектов ещё и на восточном направлении. В первую очередь речь может идти о том, что авторы «Азиатской России» назвали распространением «безопасного ареала земледельческого населения» вглубь степных территорий. Кроме того, в начале XIX века России всё ещё оставалась страной с крепостным правом. В связи с этим крестьянское переселение по-прежнему могло носить только ограниченный характер.

О тех трудностях, с которыми сталкивалась колонизация новых территорий, можно составить впечатление по предложению правителя Екатеринославского наместничества «купить у харьковских и воронежских помещиков подданных черкас (малороссиян) и поселить их в Новороссии. Купить их можно было бы, по его словам, недорого (по 40 или 50 рублей), а поселение их на новых местах не стоило бы почти ничего, потому что они охотно обратились бы из подданных в казённых крестьян»[327]. Кроме того, заселять новые земли приглашали отставных солдат и матросов, старообрядцев, выходцев из Польши, беглых преступников. В Таганрог на поселение присылались арестанты из Московской, Казанской, Воронежской и Нижегородской губерний[328]. Всё это говорит об очевидном дефиците свободных людских ресурсов для переселения на новые земли. Государству приходилось прилагать для этого значительные усилия.

Здесь стоит обратить внимание на то, что, несмотря на значительную долю свободных переселенцев в причерноморских степях, на обещания освобождения приобретённых крепостных крестьян и даже на прощение беглых, тем не менее на новых землях преимущественно распространялось помещичье землевладение. Например, земли раздавались чиновникам, офицерам и иностранцам с тем, чтобы они заселили их вольными или крепостными людьми. «Таким образом, искусственно создавалось крупное землевладение в крае, который до сих пор не имел помещичьего и крепостного элемента»[329]. Характерно, что с 1774 по 1784 год Новороссийскою и Азовскою губернскими канцеляриями было роздано помещикам и под казённые селения 4 млн. 470 тыс. десятин земли[330]. Это произошло в основном ещё до присоединения Крымского ханства и начала Русско-турецкой войны 1787–1791 годов. После присоединения Крыма «Российское государство завладело землями татар, бежавших из Крыма после его присоединения. Все эти захваты не были узаконены, а массовый исход населения значительно увеличил земельные площади, доставшиеся русскому правительству»[331]. После войны 1787–1791 годов все причерноморские степи, включая район Очакова, вошли в состав Российской империи.

В принципе логично, что российские власти распространяли на новые территории принципы организации империи. «Раздача крупных земельных участков создала в новом крае сначала земледельческое дворянство, потом и крепостное состояние»[332]. Показательно другое, власти одновременно с земельной колонизацией активно поддерживали развитие торговых городов по побережью Чёрного моря, им предоставлялись многочисленные привилегии, среди их жителей было много иностранцев. Например, в Одессе был магистрат, в котором преобладали иностранцы. С 1796 по 1800 годы в магистрат были приняты 135 российских купцов и 181 купец из числа выходцев из заграницы[333]. Это была ещё одна попытка не только развития торговли в бассейне Чёрного моря, но и создания торговых городов, близких к соответствующей европейской модели.

В определённом смысле южные города — Одесса, Мариуполь, должны были стать для России своего рода аналогом прибалтийских городов — Риги, Ревеля, Выборга. Действительно, если модель взаимодействия централизованной бюрократической империи с самоуправляющимися европейскими городами сработала на севере, то почему она не могла бы сработать на юге. Но разница здесь заключалась в том, что прибалтийские города достались Российской империи в том виде, в котором существуют торговые города в Европе, и российские власти не стали ничего менять.

Но в южных торговых городах Петербург должен был сам создать новую модель организации. И здесь, как и во всей империи, все попытки изменений в сторону европейских принципов организации останавливались на том моменте, когда возникал вопрос о стабильности системы власти. Для империи более логично и привычно было создать крупное помещичье землевладение на новых территориях, чем на самом деле способствовать возникновению самоуправляющихся торговых городов, типичных для Европы.

Но в данном случае для нас важно, что все имевшиеся людские ресурсы в Российской империи в конце XVIII и начале XIX веков шли на освоение южных степей. Напомним, что именно в это время российские власти соглашаются на создание так называемой Внутренней Орды или Букеевского ханства в междуречье Волги и Урала, а также активно приглашают казахов селиться внутри линий российских крепостей. Хотя сама идея отделения с помощью линий крепостей части степной территории предполагала её последующее заселение земледельческим населением. Но у Российской империи ещё не было достаточно крестьянского населения, которое оно могло бы направить на новые территории за линиями российских крепостей.

Так что в целом освоение Причерноморья и Северного Кавказа, а также существование крепостного права в России, создали временную паузу в распространении крестьянской колонизации в восточном направлении, что было естественно для аграрной империи. Несомненно, что крепостное право снижало степень мобильности российского крестьянства. Крестьянская масса в России приходит в движение уже после отмены крепостного права, и в это время, собственно, и начинается активное переселение на восток. Андреас Капеллер пишет в связи с этим «интенсивная колонизация русскими и украинцами вновь завоёванных, с низкой плотностью населения областей на юге и востоке империи привела к созданию широкого пояса поселенческих колоний, который протянулся от Чёрного моря до Тихого океана. Преимущественно кочевое туземное население этой огромной зоны было или выселено, изгнано со своих родных мест (как это происходило на Западном Кавказе), или вытеснено на окраины с менее благоприятными условиями жизни. Причём аграрная колонизация, поддерживаемая правительственной политикой, подрывала хозяйственные основы и разрушала традиционный образ жизни туземцев»[334]. Капеллер рассматривает этот процесс в целом, в то время как его всё же следовало бы поделить как минимум на две части.

Такое разделение логично было бы проводить по тому, использовалась ли крестьянская колонизация, или, другими словами, происходило ли расширение ареала земледельческого населения на степных территориях. В этом контексте продвижение Российской империи в казахские степи после 1820-х годов по своей сути носило главным образом военно-политический характер. Оно ещё не сопровождалось масштабной крестьянской колонизацией. Сдерживающим фактором здесь выступал архаический характер Российской империи, связанный в первую очередь с крепостным правом. Крестьянская колонизация на восток начинается только после реформ 1860-х годов, когда она приобретает весьма значительный характер.

Хотя преследование военно-политических целей также могли приводить к весьма жёсткой политике в отношении освобождения земель от местного населения, с этим, к примеру, было связано вытеснение в середине XIX века горцев Западного Кавказа с побережья Чёрного моря. Но в степных условиях именно крестьянская колонизация являлась главной мотивацией вытеснения кочевников с целью освобождения необходимой для переселенцев земли. В конце XVIII — начале XIX века в Причерноморье и Северном Кавказе именно данная политика привела к практически полному исчезновению местного кочевого населения.

В то время как в Казахской степи переселение крестьян началось во второй половине XIX века и происходило в других исторических условиях. Для этого времени была характерна ситуация, когда, по определению Суни, «модернизирующиеся империи искали новые механизмы легитимации, которые смягчали риторику завоевания и божественного провидения и предлагали в качестве обоснования существования империи цивилизаторскую миссию метрополии, демонстрируя таким образом её способность к реализации нового проекта развития»[335]. В этом смысле для России также были характерны идеи распространения цивилизации на те территории, которые считались отсталыми. Потом это назовут цивилизаторской миссией Европы по отношению к Азии и Африке.

Но проблема была в том, что Россия сама постоянно находилась в попытках провести собственную модернизацию, в том числе в стремлении приблизиться к Европе. И это, несомненно, влияло и на характер оказываемого ею воздействия в рамках политики колонизации своих окраин. В связи с этим интересен опыт реформ, которые пыталась провести в России группа реформаторов, близких к императору Александру I, наиболее известным из которых как раз и был Михаил Сперанский.

Изначально проекты реформ были связаны с унификацией законодательства. Ещё при Павле I была создана комиссия по составлению законов. Показательно, что в 1803 году возглавить её пригласили лифляндского немца Густава Розенкампфа. По образному определению авторов «Новой имперской истории Северной Евразии» Розенкампф, «формально будучи подданным империи, он не знал ни реалий её жизни, ни российских законов, ни русского языка, олицетворяя собой попытку прямого переноса «европейских» норм в Россию»[336]. Здесь стоит обратить внимание на тезис о «формальном» подданстве империи. Лифляндия оставалась внешней территорией, живущей по европейским законам и никак не связанной с основной Россией. Власти пытались использовать опыт своих европейских подданных для посредничества в использовании опыта Европы для внесения изменений в жизнь империи в целом. Но эта попытка носила заведомо искусственный характер, потому что любое внесение изменений означало бы поставить под вопрос вертикаль управления централизованной империей.

В 1808 году Сперанский был назначен курировать работу Розенкампфа в должности товарища министра юстиции. Он указывал Розенкампфу, что «вы призваны составить уложение для обширнейшей на свете империи, населённой разными языками, славящейся своей силой, рабством, разнообразием нравов и непостоянством законов»[337]. Причём Сперанский начал с гражданского уложения. Напомним, что в это время широкую известность в Европе получил кодекс Наполеона. Но в данном случае прямое заимствование из Европы идей гражданственности выглядело весьма абстрактным. Для гражданского общества необходимы были индивидуально самостоятельные граждане, взаимодействующие в рамках самоуправляющихся общин. В то время как «в российском имперском обществе основными субъектами права выступали не индивидуальные граждане, а коллективы: общины, сословия, а также этноконфессиональные группы»[338]. К этому можно добавить, что все указанные общины или коллективы Российской империи в целом не соответствовали модели самоуправляющейся европейской общины.

В Европе в основе самоуправляющейся общины находился индивидуальный собственник, который взаимодействовал с другими такими же собственниками. Если первоначально такое происходило главным образом в пределах сравнительно небольших торговых городов, а также среди дворянских корпораций, то после Французской революции мелкие собственники широко распространились и в крестьянской среде. Именно с фактом возникновения после революции во Франции в массовом порядке индивидуальных собственников и было связано появление гражданского кодекса Наполеона.

В то время как в оседлой восточной общине преобладали вертикальные отношения подчинённости. Соответственно они хорошо вписывались в структуру централизованной вертикально интегрированной аграрной империи, такой как Россия. Тем более нельзя было говорить о существовании в России за пределами дворянского сословия ни массовой индивидуальной собственности, ни собственника в каких-либо существенных размерах, который на этом основании мог бы участвовать, к примеру, в самоуправлении европейского типа.

В этой связи стоит обратить внимание на оценку самого Сперанского: «Все жалуются на смешение гражданских наших законов. Но каким образом можно исправить и установить их без твёрдых законов государственных? К чему законы, распределяющие собственность между частными людьми, когда собственность сия ни в каком предположении не имеет твердаго основания? К чему гражданские законы, когда скрижали их каждый день могут быть разбиты о первый камень самовластия»[339]. Здесь как раз указывается на базовое отличие западноевропейской и российской модели организации, связанное с характером собственности.

На Востоке земельная собственность в большинстве случаев традиционно носила условный характер и предоставлялась в обмен за службу, как это было в Османской империи, империи Великих Моголов и других государствах. Такая форма распределения земельной собственности преобладала и в России до петровских реформ. Однако даже в случае наличия частной собственности её зависимость от государства, вернее, от существующей в нём системы законов, была весьма высокой.

Конечно, Сперанский исходил из идеалистических представлений о возможностях проведения реформ в российском государстве и обществе начала XIX века. Он предлагал изменить систему управления, сделать её более эффективной и создать соответствующий правовой механизм регулирования отношений в обществе. Именно с этим была связана его критика центральной власти. «Широкие полномочия верховной власти невыгодно отражаются на всём механизме государственного управления. Ни Государственный Совет, ни Сенат, ни министерства не имеют положительных законов. Компетенция этих учреждений отличается спутанностью, и все они по существу занимаются и законодательством, и судом, и административными делами… Одним словом, в государстве нет политического органа, потому что ни одно учреждение не имеет прав»[340].

Собственно, такая ситуация была связана с характером власти, которая всё же носила централизованный и в общем и целом деспотический характер. Поэтому, несмотря на периодически предпринимаемые попытки реформ, всё же они носили больше имитационный характер. Между прочим, это имело отношение и к создаваемым институтам, как государственным, так и общественным. Несомненно, что Российская империя после Петра всё время стремилась ориентироваться на Европу. Однако в основе её военно-политического могущества находилась деспотическая система власти над собственно российским обществом, от использования ресурсов которого зависели возможности государства доминировать в европейской политике. Имперское правительство никогда не могло в полной мере отказаться от этой системы.

В начале 1812 года Сперанский был отправлен в отставку, на этом предлагаемые им реформы были свёрнуты. Затем были война 1812 года, заграничные походы русской армии. После 1815 года вопрос о реформах в собственно России уже не стоял на повестке дня, но в составе государства к этому моменту находились Польша и Финляндия с их весьма широкой автономией. Так что сохранялся двойственный характер российской системы управления с фактическим разделением на две части. Одна из них обеспечивала военно-политическую мощь государства, другая отвечала за представление и восприятие России как европейского государства. Именно в таком состоянии в 1820-х годах Российская империя начала своё продвижение внутрь Азии на юго-восточном направлении, которое началось с казахских степей.