Вот, сынок. Не уберегла я и второго Мишеньку.

А какой паренек рос — крепенький, умненький, все мне помогал. Восьмой годок пошел — надо бы в школу.

Мишеньку сам отец утопил, Иван. Гроза была на Ильин день, а ему зачем-то в город понадобилось. Взял у меня не спросясь лошадь, Мишеньку посадил и поехал. Речка наша от грозы поднялась, а они все одно бродом захотели, а лошадка забоялась, споткнулась, телегу и перекувырнула.

Люди говорили: прости его, он плавает плохо. Как прости, как? Не могу я. Сам выплыл, а сына — родного сына — утопил.

А я-то, глупая, загадывала — один он у меня не болел, в трудное время, а вырос, в школу бы надо.

Я тогда, чай, взаправду с ума сошла. Всю речку избегала да исползала вдоль и поперек, обыскалась вся. Почитай, двое суток кряду. Потом нашла. Лежит так на бережку один, головка в воде, видать, всплыл недавно, и вот теченьем прибило. Синенький… Плачу. И сейчас плачу, хоть сколько лет прошло…

Ну, похоронила я его и — озлобилась. Даже в колхозе на невинных людей кидалась, какая-то лютость нашла, обидела многих, каюсь. За Иваном охотилась. Он из дома убег, в лес, в банду, а оттуда мне страшные записки слал.

А тут, вишь, в райцентре прослышали, что председатель, я то есть, вроде не в своем уме. Шибко с народом жестока, прямо чересчур. Житья, мол, от нее не стало, и никакой справедливости.

Приехали — обходи-и-ительные такие. Сперва меня послушали, потом народ. И порешили послать меня от греха на учебу. Рассудили, что всем от того будет прямая выгода.

К этому времени, сынок, я уж партийная была. В 28-м году записалась. Ослушаться не могла — поехала. Сама не своя, а поехала. В Калугу. Учиться большевистскому делу в партийной школе.