Мужа моего первого Иваном звали. Ничего был мужичок, смолоду ладненький. Правда, насчет работы ленился маленько, все как-то не по-моему, да еще, может, чуток поглупее меня — ну уж какой достался.

Сперва не жила — терпела. И за обузу мою, за сестричек, душа изболелась. Сама-то я в новом доме как-никак молодой женой да невесткой ходила, а сестричек, бедных, свекровь невзлюбила, прямо поедом ела. Обзывала всячески, а бывало, и к столу не пускала.

Известно, не вынесла я. Пошла к госпоже Карповой, слезно ее просила хоть как-нибудь сироток призреть, и та их вскорости с собой в город Воронеж увезла, в ученье. Правда, аккурат через годок она их там бросила, сама-то в Москву переехала, замуж на старости лет опять удумала. Так мои дорогие сестрички и мыкались одни на чужбине, покуда, помню, уж совсем невестами обратно ко мне не возвернулись. Уж, почитай, после революции.

А у меня моя замужняя жизнь на миру вроде и гладко текла, а на самом деле вся как ни есть кувырком шла — только не видел никто. Иван не люб был мне вовсе, одну радость в детках видела.

Народился у меня первенький, Васенька, назвала в честь брата убегшего, и вот помер. Год ему было и девять месяцев. Отчего — не знаю, не ведаю. Тогда в старину, сынок, многие мерли неизвестно отчего. Поветрие, что ли, такое — заболел и помер. И ведь, ты гляди, как бывает. Померла перед тем только третьего дня свекровь моя злющая, и только ее, вишь, отпели, везут, значит, из церкви к кладбищу, мимо дома нашего едут, а Васенька мой аккурат тут у меня на руках и кончился.

Положили в одну могилку.

Следом Катенька померла, доченька моя ненаглядная, год и два месяца прожила. Потом Мишенька — три годика жил.

Ох и горюшка, ох и слез.

Так что не видала, я, сынок, не слыхала ни как царя скинули, ни как революция случилась. А гражданская война у меня у самой, почитай, каждый день дома шла. Нет, хотя помню, народ на улице что-то тревожный был, кто шепотком словечко скажет, а кто и криком. Мужики многие сами в город подались, других под ружьем водили. А мне все вроде как невдомек. Не до чужих забот, своих у самой хватало.

Это уж когда колхозы образовывать начали, тогда только прислушиваться стала, приглядываться. И как позвали, я и вступила. Почти что первая — вот она, думаю, и защита моя пришла, власть народная. Я ведь, сынок, не то что вы, нынешние, шутники да охальники, я всю жизнь с сознанием норовила, без веры ни граммочки и не жила.

Из своих деревенских я первая коровку отвела. Помню, срами-и-ил меня народ. Иван даже бить порывался, только я все одно отвела. На поповском дворе, где Совет основали, привязала ее, маленько поплакала да и ушла. Правда, когда на другой день за молочком пришла, наливают мне, не поверишь, с лепешками, прямо эти… котяхи поверх плавают — ну я, известно, и осерчала — рабочие они, с заводов, живого вымени и не видали никогда, одна забота у них — покрепче винтовку держать. Из колхоза, сказала, не выйду, а коровушку, вот как хотите, назад возьму, мне без нее жить, говорю, нечем. И увела.

Однако по всему теперь ясно видела — будет у нас другая жизнь.

Как раз тут и Василий, брат, из бегов вернулся — раненый, на первой той войне пуля его ударила. За ним вскорости и Катерина с Татьяной, уже барышни.

За Татьяну Кузьма прямо на другой день и посватался. Свадьбу сыграли. Потом. Василий женился — я тогда молодым на их пустой двор телочку привела — радовалась я, что все у них теперь не как у меня, а по любви, по согласию. А следом пришел ко мне Катерину в жены просить Петр Николаевич, большевик, что у нас в селе на постое стоял. Катерина в чайной работала, так он увез ее прямо оттуда — только фартучек отвязала. Села в тачанку к нему и укатила. И ты гляди ведь, не пожалела — ведь Петр Николаевич для такой красавицы все ж староват был. Ну, зато всю жизнь душа в душу.

Всех пристроила, а у самой еще сынок народился, опять его Мишенькой назвала, уж больно мне хотелось — Мишеньку. И жизнь вокруг вроде и ничего, красная. Тяжеловатая, а — справедливая.

Но тут вдруг начали стрелять колхозных председателей — известно кто: кулаки да бандиты. Постреляли, не поверишь, всех крепких мужиков, которые у нас за колхоз стояли, и, править некому. Тогда меня выбрали.

А я что? — чурка с глазами, у меня и всего-то полтора класса.

Ну выбрали и выбрали. Ладно, думаю, авось справлюсь.

На другой день пришла в правление, и, как заглянула в книги ихние, так и ахнула. Нет, говорю, отстраняйте, все дело вам провалю. Еле буквы разбираю, а вы меня таким огромадным хозяйством командовать ставите. Да еще какими людьми в придачу.

А они говорят: ничего, товарищ Павловна — так меня Павловной вскорости на всю округу величать стали, — ничего, мол, где своим умом не достигнешь, поможем, на то она и Советская власть.

И верно, приставили ко мне шустрого такого мальчонку — смека-а-алистый, комсомолец — пошло у нас дело. Но ох же, признаться тебе, и боялась я. Что убьют. Днем смело езжу, амбары у кулаков чищу, а вечером домой лесной тропкой хожу, задами; чай, верст пять лишних сделаю. И не за себя боялась — больше за Мишеньку, как он-тут без меня сиротой останется. Помрет ведь, не выживет, и жизнь моя тогда вся — прахом.