— Что разгулялась тут, телешом-то? — беззлобно покрикивала на дочь Марфа. — Ступай к себе в комнату форсить.
— Не-а.
— Хоть застегнись хорошенько, бесстыдница.
— Не-а.
Все утро Верка по квартире незапахнутой ходила.
— Знала бы, не доставала.
— А вы не смотрите.
— Хоть бы дядю Потапа постеснялась.
— Еще чего. Он свой.
— Свой я, — сказал Соков. — Пусть.
— Ты меня, Потапушка, уж, прости, — беспокоилась Марфа. — Думала, она из комнаты своей не выйдет.
— Да пусть, — сказал Соков. — Хорошо же ей.
Воскресное утро, когда школы нет, у Верки всегда дремное какое-то, скучное, и Марфа, чтобы дочь не томилась, пожалев, подарок ей, перед завтраком вынула, купальник, как она его называла, «двуштучный», бело-розовый, яркий. Они с Соковым, еще к 8 Марта ей загадывали купить, да тогда поздновато спохватились, галантерею перед праздником мигом вычистили (дешевыми духами тогда обошлись). А вот две недели спустя купили.
Верка, примерив купальник, из своей комнаты вышла и все, тут крутилась, у большого, зеркала в гостиной, радовалась, мать приступами целовала и на Сокова благодарно смотрела. Ни за что не хотела снимать, так купальник понравился. То так повернется, то эдак.
Налюбовавшись, халатик ситцевый сверху накинула (уж и мал стал, отметил Соков, короток, тесен — вот растет), стянула напереди кое-как руками, внапах, и вприпрыжку на кухню побежала.
— Ма! А завтракать будем?
Сели втроем, вместе. Только в выходной и удавалось.
От подарка Верка горела, пела вся. Ела и балабонила с матерью наперебив. Соков слеп, на нее глядя. Боялся смотреть — лицо в тарелку кунал. Боком вилки яичницу резал, пухлые дрожащие глазки-желтки, подцепив, поднимал, осторожно ко рту подносил, слизывал, а когда губы хлебом промокал, как бы из-за куска косо и коротко на падчерицу взглядывал, и тотчас опять глаза хоронил.
Марфа с Веркой забывчиво, в охотку между собой о нарядах говорили, о тканях, о том, где бы чего новенького да модненького Верочке сшить. Сокову чудилось, правда, что Марфа не только с дочкой говорит, но и потихоньку за ним наблюдает, однако уверен в том не был.
Жгло его что-то, на месте не сиделось, извертелся весь. Когда Верка открытая и такая, ей-богу, безоглядная, что и мужика в нем не чует, не раз уже Сокову мутно, стыдно и как-то пропаще и одиноко делалось. Последнее время это с ним, чтобы так накатывало, недавно, прошедшую зиму, считай, и весну — Верка как раз вызрела, оформилась, налилась. Много непонятного вздерга внутри, сосущей тяжести и опаски. Чересчур.
И тянет тогда сразу куда-то. Скрыться охота, спрятаться ото всех, одному нахлынувшее переждать.
Допив чай, спасибо сказал и вышел в прихожую. Оттуда, надевая пальто и кепку, бодро, стараясь, чтобы виновато не получилось и подозрений не вызвать, сказал, что покурить на улицу выйдет, пройтись.
Марфа, выбив из-под себя стул, в коридор выбегла проводить. Лицом померкла, а голос ласков:
— Ладно, Потапушка, погуляй.
И Соков, уходя, понял, что все она про него знает, видит, что с ним творится, и переживает.
Был конец марта. Снег почти весь исшел, с утра под туманным воздухом без солнца из унизившихся сероватых отвалов его засочились смирные ручейки.
Поселок принарядился. Многие теперь семьями гулять вышли. Коляски перед собой толкали, детей постарше за руку вели. Ходили взад-вперед от ДК к киоску «Союзпечати». Главная улица, все здесь — и магазины, и мороженое, и кино, здесь и остановка, автобус с левого берега приходит, из города. И асфальт здесь, на тротуарах, сейчас открылся почти везде догола, не так сыро гулять. К реке, конечно, не подойти, всюду вода под обманчивым снегом стоит. И тропки в рощу, как вчера днем по теплу оттоптали, так с отпечатками сапог, ботинок и туфель и схватились за ночь — то наросшие гребешки торчат, а то вдруг хрумким свежим ледком ямка затянутая; если идти по ним, того и гляди, ноги свихнешь или ухнешься, где подтаяло или некрепко.
Свежо, но не холодно было, и — беззаботно ему, хотя и бежал от соблазна. Соков закурил, кепку на затылок спихнул, постоял. Доминошники во дворе втроем сонно двигали фишками, звали Потапа четвертым, чтоб с азартом постучать, — отказал.
Потихоньку пошел, как все, в потоке, к ДК.
Гулять хорошо, приятно. Жаль не один только, знакомые все, здороваться надо.
Матвей Евсюков из четвертого цеха, попавшись навстречу, ехидно спросил:
— Чего один-то, Потап? Твои-то где? Зазнобы?
— Где надо.
И прошел. «И этот, зараза, укусить бы… Вот время что делает, и он злее стал, а какой добряк был».
Многие хотели остановиться возле него, о чем-нибудь пустяшном поговорить, чтобы время убить или скуку прогнать, но Соков нарочно так отвечал, что не зацепишься, не разговоришься.
У ДК мороженое купил, повернул обратно.
— Стихи сочиняешь, а, Потап? — спросил Евсюков.
— Поэму.
— Законной своей? Или Верочке?
— Степаниде.
— О-хо-хо! — заржал Евсюков.
«Или на другую сторону перейти?.. А, одинаково, что тут, что там».
Потекшее мороженое недоеденным в урну бросил. Платком носовым руки и губы вытер и закурил.
От скучной ходьбы, хоть и сыт был, а вроде опять есть захотелось. Или выпить чего-нибудь.
Свернул в переулок, в магазин втиснулся, в винное отделение. Толкотня, ругань. В винном всегда особенное напряжение, климат свой — раздражение, спешка, свое безнаказанное мужское хамство.
Сегодня мужики сами очередь соблюдали; стало быть, что-то есть. Одного нахального парня, что хотел умнее всех быть, чуть не побили. Отпускала как раз красноносая Степанида, которую Соков давеча помянул невзначай — женщина в общем обыкновенная, чуть, может быть, только испитая (недаром нос сизокрылый), а знаменитая оттого, что через день в винном стояла, с могучей Клавкой в очередь. Сейчас что-то грубила, орала со своей, стороны, от прилавка, дисциплину налаживала. Все равно по-своему жила набившаяся сюда группа желающих.
Сокову предложили строить, да не единожды — всем отказал. Эту бормотуху давить — себя не жалеть.
— А пивка, случаем, нет? — поинтересовался.
— Да есть. Вон у нее последний ящик остался.
— Ну?
Соков встал в хвост. Вот пивка б, правда, выпил, теперь бы самый раз. Бутылочку или две.
Стоял сжатый спереди и сзади, сам следил, чтоб без очереди не влезли или чтоб деньги никто не сунул передним, переживал, хватит ли самому.
Успел-таки Соков, повезло. Пару бутылок взял из остатка. По карманам рассовал и вышел. Вздохнул, глубоко, глотку вольного свежего воздуха обрадовался.
За угол завернул, дальше, во двор, глянул — занято. Стоят везде по двору, кучками, пьют, разговаривают.
Развернулся и пошел, свернув от главной улицы вглубь, по растоптанному слякотному снегу к реке, к набережной. Брючины поднимал, чтоб не замочить, не обрызгать, выбирал, где посуше, скакал, и все время про бутылки помнил, локтями карманы придавливал. Тут пусто было, никто не гулял — разве какая редкая женщина по делу пройдет, из домов крайних.
Долго, опасливо застойное озерко обходил на набережной, задумал к лавочке пробраться, что на краю обрывном, у самого берега. Все-таки дважды ухнулся, провалился, полные ботинки набрал. Да уж чего теперь — зато один. Березки серые да даль над рекой.
Добрался, вспрыгнул на сиденье, перчаткой поверху прислона провел, самую грязь, что за зиму наросла, снял и уселся. Съехавшую, пока скакал, кепку опять на затылок сбил, плечи развел, вперед посмотрел — хорошо. Река хоть и под ледком, да никто уж через пешком не ходит — тонок, трескуч, закраины истончились и заметно от берега отошли. Скоро река гнет сбросить должна. На том берегу лодки перевернутые, густо одна к другой положенные, обнажили смоляные бока, тропки ясно показались, мужики-рыбаки возле хозяйства, своего копошатся. Дальше выше город сам, дома, справа с краю лесок, от воды по крутому берегу вверх вбегающий, теперь высохший, правда; мертвый, а над ним корпуса, два завода ближних, ТЭЦ, трубы стометровые, башни, чадят, гадят. Потому городу и солнца не видать — эн как садят дружно; не разберешь, мгла ли на небе или дым так сел.
Соков пиво из карманов достал, у ног по бокам поставил. Еще вдаль поглядел и по сторонам. Березки чахлые, сохлые с трех сторон, а там — темный, под пупыристым жестким снегом, лед. И никого, ни спереди, ни сзади.
Взял бутылку, что справа стояла, головкой наискось к ребру дольки деревянной прислона, где сам сидел, прижал и кулаком по шляпке сверху пристукнул. Зазвякала пробка на скаку, и в щелку между выцветшими красными планками сиденья — нырь, хлюп в воду под лавкой.
Отпил из горлышка, опрокинув. Вкусное пиво, свежее. Спасибо, догадался в магазин зайти. Допил бутылку, вторую открыл.
Эту пил нежадно, с отставом, продлевая удовольствие. Покурил, вдаль глядя. Верку припомнил, какая она нынче утром была. Счастливая, огневая. Кожа тонкая, чистая, в блеклых, чуть приметных уже следах-росчерках купальника старого, где солнце ее прошлым летом не обожгло. Щеки румяные, сочные, коленки полные. Беда, как хороша. Ноет все, тянет, сосет — не забыться бы, разум не потерять. Хоть бы дурнушкой выросла, а то ведь, как на грех, с каждым днем все краше и краше, все опаснее. Скорей бы замуж выдать, с глаз сбыть, подоспела. Вот десятый класс кончит и — можно. Надо Марфе намекнуть, чтоб жениха искала. Годков, правда, маловато, да ведь это как судить. Так-то она, телом, готова. И к материнству и прочему, самостоятельная, рассудительная, упорная, детей сама подымет, если что; сейчас, правда, капризничает, ленится, однако, если судьба хлестнет, задвигается, работать полюбит, куда денешься…
Слышит, хрумк сзади, плеск, снег мнется, чавк — шаги. Обернулся, а это Верка. Легка на помине.
— Дядя Потап! Дядя Потап! — кричит, руками весело машет, по воде напрямки идет.
И Максим с ней, ухажер, помогает, за руку держит. Оба в сапогах резиновых, брюки внутрь, в голенища заправлены. Она в пальто и шапочке вязаной, а он в куртке и — ишь смельчак какой. — простоволосый.
— Там обойди справа, Вер. Тут еще ухнешься, может, и по шейку будет.
— Не будет, — шумит Верка. — Мы здесь каждый день ходим.
— Ну, если знаете.
Прошли и, как и Соков, на сиденье с ногами влезли.
— Тихо, пиво не сшиби, — сказал Максиму, и от греха недопитую, бутылку поднял.
— Потап Иванычу — привет.
— Здорово, ухажер.
— А ты, Потап Иваныч, неплохо устроился, смотрю. Пиво у тебя, — Максим нахально зависть свою показал, даже таким манером выпрашивал.
— На, допей, если не побрезгаешь.
— Да? — меленько как-то обрадовался Максим. — А ты?
— Пей, пей, вон пустая лежит, я уже.
— Ну, давай тогда. Что-то захотелось пивка. — И, взяв бутылку у Сокова, храбренько схвастал: — Да я тебе, Потап Иваныч, за это потом хоть ящик поставлю. Веришь?
— Максим, — по-учительски строго сказала Верка и недовольно покосилась на парня.
— Да ладно, Вер. Тут капля.
— Капля не капля, а все равно.
— Да я конфеткой зажую, Вер. Сигарету выкурю. Не услышишь.
— Ты же знаешь, ты же мне обещал.
— Ну, Вер.
— Хорошо, — тихо, с припрятанной окрепшей угрозой сказала Верка и неуступчиво, резко сошла с лавочки в снег. — В кино я одна пойду. Дай мне билет.
— Ну, Вер, чего ты, чего? — Максим не глядя Сокову бутылку вернул и испуганно, опрометью сам соскочил; догнал и со всегдашней своей робкой храбростью руку Верке на плечо взбросил.
— Так, ничего, — плечом передернула, стряхнула руку его.
Максим за ней, не отпуская, все наклонялся и что-то, оправдываясь, через плечо говорил, успокаивал, видно. Так и ушли.
«А с характером она у нас, прочно на своем стоит, — довольно думал Соков, провожая их взглядом. — Прижмет любого мужика, подомнет, у нее не разгуляется».
И хорошо, что пиво ему у парня отбила. Хоть и отдавал остатки, а все же жаль было.
Теперь, считай, не вернутся, его пиво-то, опять его.
Сам допил. Рукавом губы отер и аж крякнул вольно, до того приятно.
Поглядел, куда бы бутылки деть, да ничего укромного для них не нашел, некуда. На сиденье лежмя кататься оставил. Еще закурил и засобирался домой. Ноги мокрые, стынут.
Марфа стряпала, когда Потап пришел.
Спросил с порога носки — переодеть.
Принесла.
Отдал ей заодно ботинки мокрые, чтоб на батарею сушиться поставила, стянул, носки старые; сухими, что Марфа принесла, ноги опревшие обтер, а потом в них и вдел. Вошел в шлепанцы, кепку на вешалку забросил, пальто снял.
На кухню к Марфе пришел.
— Скоро кончишь-то?
— Да начала только. Подсобить хочешь?
— Ну.
И обнял ее сзади, стиснул.
— Да погоди ты, медведь, грудь раздавишь.
— Я ласково.
— Сгорит все.
— Не сгорит.
Потап руками, через плечи Марфы свешанными, завернул краники на плите, выключил.
— Нашел время, — соглашаясь, уступая уже, радуясь ласкам мужа, возражала Марфа. — А обед я когда сделаю?
— Успеешь.
— И Верка прийти может.
— В кино она.
— Так придет.
— Это когда еще.
Развернув к себе, Потап целовал Марфу, мял. Она смеялась доверчиво, тихо, теперь и волнуясь с ним заодно, распаляя его жарким недоверчивым шепотом:
— Ишь, как разобрало. Чегой-то ты, а? Вдруг-то? Любишь, что ли?
— А то как же.
— Ой ли? Третий год, и все любишь?
— Много разве… третий год.
— А то… Да погоди, постелить надо, дверь закрыть.
— Я закрыл.
— Дай хоть руки-то оботру, неслух.
— Это на.
Обождал, покамест она руки сполоснет, и вдруг молодо подхватил под колени, поднял и понес в дальнюю комнату, на кровать.
— Пусти, пусти, дурень. Такую тетку носить, ты чего? Или я против?
— Я ж как лучше тебе.
— Правда? Как мне лучше?
— Ну.
— Стало быть, любишь. Вправду меня одну любишь, Потапушка?
— А то как же.
— Ну, ставь, ставь, принес. Я уж сама теперь.
— Марфа, Марфушка моя.
— Погоди… Да погоди маленько-то, что скажу.
— Ну?
— От тебя, Потапушка, сильно пивом пахнет. Я тебе сейчас принесу чего-нибудь, сжуй. Ладно? И я разденусь пока.
— Ай, да лежи-ка ты лучше смирно. Я нынче сам тебя раздеть хочу…
Спустя какое-то время, понежившись, исцеловав с благодарностью мужа, удивленная новизной его, странной дикой нежностью, силой, Марфа сошла с кровати, мигом оделась и побежала на кухню обед доваривать.
— Ух, качает, Потапушка. Голова кружится, — весело говорила ему через две двери. — Что ты, каверзник, сделал со мной!
— Попить принеси, — крикнул с кровати голый Потап.
— Чаю?
— Воды простой. Только слей, похолодней чтоб.
— Мучит жажда милого, — напела Марфа. — Лечу.
Принесла в запотевшем стакане. Потап выпил духом, стакан оставил и поймал Марфу за руку, потянул.
— Ну, чего ты, чего, — она радостно сопротивлялась. — Глупый. Разобрало-то как. А ночью что мы с тобой делать будем?
— А я откуда знаю?
— Ну, не глупи, пусти руку. Сейчас Верка придет. Да и обеда нет, — отлепив пальцы его, отняла руку, чмокнула в щеку: — Потапушка, любимый мой, — и с песней на кухню пошла. — Одевайся лучше, — крикнула на ходу, оборвав песню. — Что ты весь наружу лежишь? Верка придет, ахнет.
— А я в своей комнате лежу. Пусть не подглядывает.
В наружную дверь, позвонили — нетерпеливо, долгими вытягивающими звонками — Верка частенько, ленясь ключом отпирать, так их наказывала, мучила.
Соков вскочил, метнулся дверь в комнату прикрыть и резво, по-флотски, стал одеваться и прибираться в комнате, чтоб следов не осталось.
Верка обедать Олю привела, подругу, — Максима, стало быть, после кино побоку. В комнате у нее закрылись и защебетали о своем, о парнях да о шмутках. Соков слышал, как Верка купальником хвасталась.
Покамест Марфа стряпала, он под душем постоял, избил тело тугими колкими струями — попеременно то горячими, то холодными — вышел свежим, легким, и телевизор включил.
Аккурат из Москвы хоккей шел. Армия (считай, сборная), конечно, прижимала, ну, а «Динамо» отплевывалось, жалило. Тут и болеть нечего, все вперед ясно. Смотреть приятно, спору нет, а азарта никакого.
Вскоре Марфа на стол начала накрывать, здесь, в большой комнате, где Соков телевизор смотрел. Девочек позвала, чтоб помогли. Одна бы Верка, наверное, и не откликнулась, а вдвоем не сразу, но вышли и, не упуская о своем лопотать, принужденно заходили на кухню и обратно, ложки, тарелки, хлеб, ну, и все, что нужно, носили.
Оля постарше Верки на год, школу кончила, в АХО в управлении сейчас. Обогнала, поопытнее. Верка слушает ее, советы ловит, хотя виду не показывает, что учится, отчего-то спорит, противоречит, на своем стоит. Оля не всегда понимает, что Верка не взаправду упрямится и, бывает, по-настоящему сердится, расстраивается. Но ненадолго.
Сели. Марфа в честь выходного (или в честь того, какой Потап с прогулки вернулся, или в честь своей, понятной ей только, женской радости) водочки выставила, сама по рюмкам расплескала, всем разно: Верке чуть совсем, донце прикрыть, Оле побольше маленько, себе рюмочку невысокую сполна, а Потапу сполна стаканчик. Следом борщ по тарелкам разлила. И унесла и кастрюлю, и бутылку. Водку по каплям дает, редко, дает и остатки прячет — то ли побаивается, что Потап запьет (хотя какой запьет, когда уже пятьдесят с лишком, и войну прошел, да и в мирной жизни намыкался, с первой женой-то — не запил ведь), или экономит просто, или радость так вот дробит, считая, пусть по малости, да почаще — водка что-то последний год в магазине не стоит, как привезут, сейчас и хвост до ДК, расхватывают.
— Ну, за здоровье, — сказала Марфа, вернувшись и подсев к столу. — И чтоб Верочке хорошо школу кончить. И чтобы потом учиться дальше пошла. И чтоб замуж удачно вышла (при этих словах смело и строго на Потапа глянула, как бы говоря вдобавок, не пущу тебя, мол, не отдам, и крепость и сила покамест есть с дурью твоей потягаться). И чтоб нас с Потапом Иванычем не забывала. Ну, будем здоровы.
— Будем, — ответно сказал Соков, первым потянувшись чокнуться с Марфой.
Выпили. Оля, похоже, без радости, а Верка с неприятностью, заругалась даже, отмахиваясь — зачем, мол, люди гадость такую пьют.
И — к борщу. Марфа мастерица борщ варить, и сейчас угадала.
— Ты б телевизор-то выключил, а, Потап? — Марфа попросила. — Не глядишь все равно.
— А пусть горит. Счет хоть узнаю.
Соков по привычке, как в столовой рабочей, частил, быстро ел. Однако, когда у комментатора в телевизоре голос рос и поднималось волнение, стало быть, там момент острый, вот-вот шайбу вгонят — тогда ложку на весу, где застигнет, оставлял, голову косил, смотрел. А кончался момент — вновь торопливо ел.
Иногда украдкой на девочек смотрел, на Олю спокойнее, на Верку трусливо как-то, дергано. Сам ругал себя, что духу не хватает прямо полюбоваться. Уж шибко Верка хороша — глазам больно. Да и Марфа видит, чует все. Иной раз, кажется, судит его, иной раз переживает, жалеет, однако видно, что и суд, и жалость, и страдание свое спрятать хочет, не показать. Чтоб — никому. Третьего дня, как поймала, как он, позабывшись, долго и нежно на Верку смотрел, потом ночью, невзначай будто, со смешком каким-то стиснутым, жидким, спросила, уж не влюбился ли часом в дочку. Вроде успокоил тогда, складно солгал. А может, и не успокоил, кто ее знает, может, напротив, разбередил только. Смолчала Марфа, стихла и виду не подала, каково ей. В тишине тогда и сон их застиг, от разговора увел. Утром потом слышал, о чем-то шушукались с дочкой, а вечером обе будто отяжелели под тайной какой-то, под сговором, что ли — поди пойми этих скрытниц, сами-то не говорят. Ясно видел только, изменились обе после того разговора… И вот хоть и видел, что из-за него все, хоть и давил в себе это желание на Верку смотреть, чувствовал страх какой-то, робость, опасность даже, а все равно не мог — тянуло, так и подмывало взглянуть. Лицо ее, и плечи, и колени крал, а потом, спохватившись, воровато, как шкодник мелкий, бессмысленно по стенам глазами водил. И опять смотрел, и опять убегал глазами. Понимал: нельзя так, и, когда не мог удержаться, злился и гнал себя уходить, в одиночестве сбить с себя это, опомниться.
Котлету с пюре съели, компот выпили. Марфа с девочками шутливый разговор завела про мальчиков, какие у них нынче кавалеры плевые. Веселее, вольнее сделалось. Однако хоккей по телевизору кончился, закрутился в обруче известий шар земной — «Международная панорама» началась, и девчонки отвлеклись, перестали Марфу слушать. Соков потянулся выключить, но Верка сказала, не надо, дядя Потап.
— Политику-то вам зачем?
— Ты не понимаешь, — сказала Верка. — Там людей показывают, улицы.
— Шмутки, что ли?
— Как одеты, дядя Потап, как одежду носят. А не шмутки.
— Что тут разглядишь? Толпа, бегут все.
— Мы увидим, — сказала Оля.
— Верунь, — сказала Марфа, вставая из-за стола. — Тебе посуду мыть.
— Ой, ма… А ты?
— Вот, опять я. Нет, я мыться пошла. Вы с Ольгой на пару. В четверо рук мигом справитесь.
— Мы потом, ма, ладно? Посмотреть хочется.
— Потом у вас цирк, «В мире животных», «Клуб», и пойдет, знаю вас, не оттащишь. А посуда грязная стоять будет, тараканы пойдут.
— Ну, ма, — капризно затопала ножками Верка.
— Поднимайтесь, поднимайтесь.
— Всегда так. На самом интересном месте, — обиделась Верка. — Пошли, Оль? Пока он, — показала на обозревателя на экране, — разговаривает.
— Фартук мне дашь?
— Даст, даст, — сказала Марфа.
Девочки отодвинули стулья и, сколько посуды в руках взять могли, на кухню понесли.
— Ну, и я тогда, — сказал Соков. — Покурю и спать лягу. Разморило что-то.
— В комнате курить будешь? — осудила Марфа. — Ты же обещал.
— Разреши ради праздника. Я проветрю потом.
— Проветришь. Табачище этот так в стены въедается, никакими силами не выгонишь.
— Не ворчи. Сегодня хороший день был.
— И правда, — Марфа, вспомнив, оттаяла; подошла, склонилась, обняла мужа. — Прости меня, дуру. Делай, как знаешь. Мне тоже искупаться надо.
Потап ее за шею пригнул. Нашел губы, накрыл своими.
Оля за посудой из кухни пришла. Рассмеялась, увидев целующихся, и ни с чем назад убежала.
— Ну, иди спи. Постелить тебе или так ляжешь?
— Да так.
— Милый ты мой, родной, — зашептала Марфа. — Не могу без тебя, Потапушка. Умру.
— Умрет она, — довольно улыбался Потап.
Ласково отнял ее от себя — ступай, мол.
В спальне Соков дверь за собой прикрыл, закурил и, не раздеваясь, только шлепанцы скинув, на кровать прилег.
Лежал, дым пускал, на потолке пятна разглядывал, в блюдце на ощупь пепел стряхивал.
Все Верку перед собой видел.
Придавил остаток от сигареты, к стене отвернулся и глаза закрыл, чтобы уснуть, прогнать Верку, не думать, не видеть.
Не отпускала. И в дреме близко была, и во сне.
В луга водила, в леса, когда спал. В речке вместе купались. Куда-то в поезде ехали. А потом из какого-то страшного большого огня спасались…
— …дядя Потап, дядя Потап.
Очнулся.
Верка стоит, лицо ее наклоненное — будто из того же дикого, больно-страшного сна.
Нет, догадался — будит.
— Мы на танцы, в клуб. Мама к Ветлугиным ушла, у тети Пани приступ опять, Соня прибегала, просила помочь. Ты один остаешься.
— Вечер уже?
— Ага. Тебя запирать?
— Не надо. Я встану сейчас.
— Ну, пока.
— Ладно, ступайте. Спасибо, что разбудила. А то ночью бы мучался.
— И я так подумала.
— Правильно.
— Умойся… Смешной ты все-таки.
И ушла вместе с Ольгой.
Соков сел на кровати, ноги свесив. Потряс головой, словно отгоняя то, что во сне нажил.
Встал. На кухне чаю холодного сглотнул. Лицо сполоснул. И закурил.
Вернулся, телевизор включил. Но и минуты не посмотрел — выщелкнул. Послонялся еще по квартире, пока сигарета не кончилась, и — в прихожую, одеваться.
Сначала ДК с тылу обошел, от окна к окну, держась вплотную к дугообразной спине его. Ладони ребром на оконные стекла ставил, козырьком сверх-обок лица, знакомых выглядывая.
Свет яркий внутри, молодежи много, вырядились все. Парни у подоконников жмутся, курят втихаря. Заслоняют. Стучал им пальцем, чтоб отошли — бесполезно.
Раз показалось, будто Верка мелькнула. Заспешил вдогон к другому окну, да ненароком в лужу наступил, черпанул опять обоими башмаками. Пока чертыхался да стряхивался, Верка (если это она была) убежала давно.
Вышел к фасаду освещенному, в колоннах обтертых, засаленных. Тут парни подвыпившие паслись, кучками. Курили-рядили свое.
Внутрь заглянул, в прихожую, где кассы. В дверях контролером сегодня Федулов Иван стоял. Он еще с лета Сокову за батарею отопительную задолжал. Увидел, завилял хвостом.
— Ты чего, Потап? Здорово.
— Здорово, — Соков в проем кепку сунул.
— На молодежь глянуть?
— Да нет.
— А то иди, задаром пущу.
— Я и заплатить могу. Не бедствуем.
— Зря-то зачем? Все экономия.
— Полтинник твой, что ли?
— А что? Уже не деньги?
— Да деньги. Я не о том.
— А я о том. Если стоять буду, всегда пущу. Понял? Хочешь концерт, хочешь танцы.
— Не охотник я, Иван, — Соков недовольно поморщился, не любил он этого мелкого торгашества. — Моя-то здесь?
— Меньшая?
— Ну.
— Тут. С Гусевым-старшим.
— С Максимом, стало быть.
— С им.
— Ну, пусти, если разрешаешь. Обогреюсь хоть, обсохну. Вон опять черпанул, — и на ботинки кивнул.
— Сыро теперь, топко. Да… Раздеваться-то станешь? А то в зал так нельзя, заругают, — Федулов, как уговор сладил, заискивающий свой тон переменил на привычный (когда на этом месте стоял) — тупо начальственный, строгий.
— Минутку постою, погляжу.
— Народ идет, отходи. На работе я.
— Да вкалывай, разве я мешаю?
Соков на вешалку пальто сдал и кепку, номерок в карман спрятал, и по стеночке, глаз не поднимая, в туалет.
Накурено в мужской комнате было, серо-сизый дым стоймя, не шевелясь, плотно стоял. Бурлила прыщавая мелкота — делово, как порядочные, бормотуху делили, пили, откашливаясь. В зале, где танцы, их из угла не вытянешь, от колонны не оторвешь, трусы-скромники, а тут герои, ядри их, грудь колесом, с гонором — друг перед другом.
Облегчился и в зал вышел.
Неловко себя чувствовал, виновато как-то. Старый уже по клубам ходить. Пожалел, что дома не остался.
У колонны, местечко себе укромное нашел, чтоб внимания не привлекать. Отсюда через забор из длинноволосых голов на оркестр смотрел, на танцующих. Незнакомый парень (видно, из города, с той стороны), певец, на чужом языке песню пел, остальные с гитарами и еще барабанщик ему подпевали. Ничего, стройно и бойко выходило у них; правда, слов не понять и громко очень. Чем-то эта новая диковинная музыка Сокова будоражила, раздражала, а когда не сердит, как сейчас, делала настороженным, точно опасность рядом.
Нашел, что искал, — Верка в кружке прыгала. Их там человек семь было, своих ребят, парней и девчонок, и Максим с ними, и Оля, и Никитка Нужин, малый хулиганистый, тоже вздыхатель. Чудно танцевали, нарочно безобразнее друг перед другом изламывались, движения стыдные, непристойные — Соков подумал, что во времена его молодости ни одна девушка не решилась бы публично так бедрами поддавать, враз бы осудили за блуд и срам.
Верка и тут всех лакомее, в бледно-розовом своем, любимом платье, мини. Ножки долгие, ровные, резвые — знает, паразитка, что напоказ выставлять.
— Эй, Потап Иваныч! — Максим высмотрел, замахал руками. — Иди к нам, Потап Иваныч, спляшем!
Верка вышла из круга, пробралась к Сокову, разгоряченная.
— Танцевать пришел?
— Не, Вер. Так поглядеть. Скучно одному дома сидеть.
— Раз пришел, пошли, — схватила за руку, потащила в круг.
Соков застеснялся, заупрямился:
— Не надо. Куда мне на старости лет, что ты.
— Ты не старый. Пойдем.
— Не шути надо мной.
— И не думала. Пошли.
— Ну, Вер. Не позорь. Вам смех, а мне стыд один.
— Это еще неизвестно, кому стыдно.
— Ты о чем? — насторожился Соков, и брови к носу свел.
— Ни о чем, проехали. Пошли, тебе говорят.
— Да не умею я так-то вот, — и показал, повилял корпусом.
Верка громко, напоказ, рассмеялась. Стихнув, сказала игриво:
— А мы по-старому с тобой, хочешь?
— Ну, куда мне. И ботинки, гляди, мокрые.
— Я хочу! — тихо, сердито сказала Верка и повелительно, звонко туфелькой по паркету топнула. — Слышишь? Я хочу с тобой танцевать!
Соков понял, что ей зачем-то нужно вытащить его, а если нужно, стало быть не отстанет, и бесполезно упрямиться.
— Ну, позорь старика.
Верка ввела Сокова в круг, развернулась к нему, сама положила руки его себе на талию, а свои любовно на плечи ему вскинула.
— Мы так походим, правда?
— Давай.
Вокруг бесились, толкались. Соков локти расставил и, поворачиваясь, следил, чтоб скакуны эти в него бились, Верку б не задевали. И он, и она знали, что на них смотрят — и те, что стоят, и те, что танцуют. Соков нехорошо себя чувствовал, скованно, хотя Верку приятно было держать, чувствовать рядом, как бы своей. Он мутным взглядом выхватывал чьи-то подпрыгивающие плечи, лица, волосы и все ругал себя, что пришел. Верка ласкалась, оглаживала ему плечи, шею, снизу томно в лицо засматривала. Соков понимал, что это она нарочно делает, не для него, а для тех или кого-то, кто сейчас на нее смотрит, и оттого конфузился еще больше. Шалая какая-то, будто выпила. Когда она голову ему на грудь положила, отвердел весь, набычился и сказал просяще:
— Встань как следует, Вер.
— Не-а.
— Смотрят же. Что подумают?
— Они и так думают.
— Ну, все-таки… Вер.
— Не-а.
Верка говорила, не отнимая лица от его груди, и под рубашкой в том месте, где были губы ее, Сокову горячило.
— Я нравлюсь тебе, дядя Потап?
— Чудной вопрос, — забеспокоился Соков. — Ты же, считай, дочь мне.
— Нет, я не о том. — И она откинула голову.
Он вздрогнул. Глянул на нее и — глаза увел, смолк.
— А я знаю, что нравлюсь, — Верка рассмеялась, довольная своей смелостью и тем, что так его ошарашила. — Знаю. И все знают.
Соков перестал танцевать и руки опустил. Глазами зашарил поверх ее головы. Лицо растерянным сделалось, жалким — не понимал, за что его так ударили. И весь как-то сник, сгорбился и посерел.
— Ну, что ты? — Верка впервые за весь вечер искренне заволновалась. — Что я такого сказала-то? Что? Новость для тебя разве?
Соков опустил мягко руку ей на плечо и, отвернув голову, сказал:
— Танцуй, Вер. Танцуй.
И раздавленно, не замечая тычков танцующих, стал выбираться из круга.
Дома переоделся, поставил ботинки опять сушиться, носки простирнул, повесил на горячую трубу в ванной.
Пусто. Марфа еще от Пани не вернулась.
Заслонялся по комнатам. Курил, переживал.
Нехорошо. Прямо хоть из дому беги.
А куда уйдешь? Некуда.
К Татьяне, первой жене, в Новокузнецк? Прийти, пожалеть?
Нет, не жалко ее, нет. Ничего не осталось к ней, кроме досады. Не жил — мучался. И что — опять в петлю? Нет, что отрублено, того не вернешь. Ушел и ушел. Детей, правда, жалко, но ничего, большие уже, на Кольку два года осталось платить, на Павлика четыре. Проведать съезжу, а жить — нет.
Да и не ждут его там.
И куда тогда? К Сеньке, дружку? Санитаром к нему, как в вытрезвителе?
Некуда. Даже на время, чтобы снова в себя прийти — некуда.
Вот напасть-то. И откуда навалилось? Зачем?
И Марфа хорошая, любимая. Славная баба, добрая, умная — жизнь, считай, прожил, а не знал, что такие бывают. И хозяйка знатная, дом крепок. И работа интересная, душу задевает, кормит сытно.
Опять менять?..
Соков чай себе приготовил. Со стаканом в большую комнату пришел, телевизор включил.
По четвертой программе фильм шел. Стреляли, на конях скакали, басмачей, что ли, ловили. Только стал забываться маленько, как в дверь зазвонили. Всполошно — Веркин почерк.
Нехотя, решив, что разговаривать с ней не станет, открывать пошел.
Она, точно. Влетела — пальто распахнуто, лицо озабоченное.
— Там Максима сейчас изобьют.
— Где?
— Внизу, у подъезда. За нами от клуба увязались, четверо. Не пускают его, бить хотят.
— Ну, это мы не допустим, — Соков, как был в тапочках, так и заспешил на улицу. — Сиди дома, — Верке наказал. — Не выходи.
И спустился с третьего этажа.
Успел, аккурат к разгару.
— А ну, посторонись!
Всех узнал, четверых, да и они его узнали. И разбираться не стал что к чему. Растолкал, Максима сгреб и за себя спрятал. Рявкнул, чтоб шли по домам, и вдобавок для острастки матом, как соусом, полил. Осерчал вроде, гневный. А про себя: дохляки, шум один. Нет-нет, да и вниз глянет, чтоб посуху, по твердому ступить, в тапочках.
Остыли малость, свяли. Никитка Нужин, самый из них паршивец, забубнил, храбрясь теперь так только, из остатка, чтоб среди солдат своих цену не потерять.
— Все равно… Ты, Потап Иваныч, не знаешь, какую падлу защищаешь.
— Я те по ушам-то. Ишь какой.
— Увидим. Не сегодня, так завтра отловим. Хана ему все равно.
— Ты остудись, Никитка. Я тебе вот что скажу. Пальцем тронешь его, со мной будешь дело иметь. Уразумел? Отцу, матери жаловаться не стану, даже милицию не позову. Сам тебе башку отверну. А ты меня знаешь, я зря обещать не люблю.
— Ладно, увидим, — дернул щекой, прищурился мстительно и вылепил: — Сам, что ли, хапнуть хочешь?
— Чего? — взъярился Потап.
— Что слышал, — Никитка глаза опустил, носком ботинка, ткнув, с хрупом отколупнул кусок наледи. — И тебя, Потап Иванович, не обойдем, учти.
— Ну-ка повтори. Не понял я что-то.
— Ладно, не понял он.
— О чем ты?
— К Верке не суйся, вот о чем.
Соков улыбнулся кисло, подшутил:
— Да я отец ей, милый ты мой.
— Знаем. Все мы ей такие отцы, — буркнул Нужин, и солдатики его с запозданием, вразнобой прыснули. — Не твоя она, вот и не суйся. А то…
— А то?! — Соков, метнувшись, прихватил Никитку за отвороты куртки. — Сопля на морозе, — притянул и задышал в лицо. — Угрожать? Мне? Ах ты погань. А ну, пошел отсюда, — и с силой пхнул его от себя. — Чтоб духу твоего здесь не было. К Верке подойдешь, пришибу. Недоделок. Понял меня?
— Ладно, испугал, боюсь я тебя, как же, — стихшим голосом промямлил Нужин, поправляя смятый ворот. — Сам берегись теперь… Жди, мы тебя предупредили, — мотнул головой, и все четверо, сбившись кучкой, не спеша потопали прочь.
— Спасибо, Потап Иваныч, — запинаясь, слова проглатывая, говорил Максим, когда они по лестнице вверх поднимались. — Спасибо. Если б не ты, они б мне кишки выпустили.
— Ну, сразу и кишки.
— Отбили бы все, печень, голову. Они мастера.
— А чего они к тебе?
— Надираются-то?
— Ну.
— Из-за Верки. Я им танцевать с ней не давал, перехватывал.
— Жадничать, знаешь, тоже нехорошо. Дал бы разок, позволил.
— Им дай. Потом сам не подойдешь. Как обступят и за спиной у нее грозят, кулаки показывают.
— А она-то сама?
— Верка? А плевать ей, с кем, лишь бы плясать.
— Успехом пользуется?
— Еще каким.
«От, гнида, — не остыв еще, думал Потап про Никитку, не обрывая и разговора с Максимом. — И настырный какой, ты гляди. Не посмотрел, что в отцы ему гожусь, и что с Семеном, батяней его, душа в душу… Бесятся. Ваш бы гонор, да силу вашу — в дело б куда. Нет на вас руки настоящей, шляетесь сам с усам. Вот и выходит… Однако нехорошо. Вот уж и пацанам соперник, нехорошо… И этот, Максим, недотепа. Но непрост, жучок, себе на уме, эн как глазами шныряет, на словах одно, а сам небось гадости копит».
В дверях их Верка встречала. Так и не разделась, в пальто.
— Прогнал?
— А то как же.
— Ой, дядя Потап, — Верка повисла на шее у Сокова, чмокнула в щеку — открыто, просто, ровно и не было между ними в клубе ничего. — Какой ты у меня… Ну, ладно, мы погуляем немного, хорошо?
— Обогрейтесь хоть, куда ты? Дай ухажеру в себя прийти.
— Он и на улице в себя придет. Я ему помогу. Вылечу.
— У меня чай поспел.
— Не хочется. Мы лучше пойдем.
— Да зачем вам по сырости-то бродить? — уговаривал Соков. — Вон комната пустая. Я вам не помешаю, не зайду. Хотите целуйтесь, хотите что.
— Может, правда? А, Вер? — схватился Максим, и весь страх свой наружу выставил. — Может, они еще внизу нас поджидают?
— Ну, это нет, не бойся, — успокоил его Соков. — Я их знаю. Ушли. Точно ушли.
— Слышал? — недовольно, с вызовом сказала Верка и, не дожидаясь, когда парень со страхом совладает, повернулась к, зеркалу, стала прическу поправлять, пальто застегивать.
— Ну, а я остаюсь, — вздохнув, сказал Соков. — Спать пойду, мое дело такое.
Из большой комнаты слышал, как Верка сердитым шепотом отчитывала Максима. Но слов нельзя было разобрать, в телевизоре громче разговаривали.
Тупо бухнула дверь. Ушли.
Соков выключил телевизор, прошел к себе, разделся и лег.
И, против ожидания, без Марфы, тепла ее, скоро уснул.
А во сне Веркину свадьбу играли.
Пил и серчал, что она против родительской воли в женихи Максима себе выбрала.
Богатая, знатная получилась свадьба. Шуток и песен вдоволь, еды, водки. Соков и сам пел, плясал. Но как-то натянуто радовался, надрывно, отчаянно.