На смену морозно-туманному мартовскому утру неожиданно выкатился к полудню сочный весенний день. Бугры ноздреватого старого снега отекли и почернели под разгулявшимся солнцем.

На пустыре, обставленном новыми жилыми башнями, экскаваторщик Ердяков зарывал служебку. Сперва долбил ледяную корку, взрыхлял, мерзлую, окаменевшую, перемешанную с грязным осевшим снегом землю, делал глубокую просторную яму. Приготовив ее, лупил ковшом сверху, сбоку, поддевал им огромный кусок дома, обломки же подгребал и сваливал в вырытую яму, ковшом и приминал. Затем засыпал загодя вынутой землей, и трамбовал, наезжая, вновь долбил, выкапывал новую яму.

— А зачем он ломает, деда?

— Наверное, строители уезжают. Построили дома, и вот уезжают. А это подсобное здание уже отслужило свое.

— Пусть бы так осталось.

— Нельзя, — сказал старик. Они стояли с внуком, мальчиком лет восьми, который возвращался из школы, и смотрели, как исчезает дом. — Экскаваторщик все расчистит, и здесь посадят деревья, проведут дороги.

— А зачем?

— Чтобы нам с тобой и всем, кто сюда приедет, нравилось жить.

— Мне и так нравится.

— Потом понравится больше.

Заполнив очередную яму, Ердяков приминал торчащие обломки, засыпал, ровнял.

— Смотри, деда. А там кто-то шевелится.

— Где?

— Внизу, ты нагнись. Под домом.

— Тебе показалось. Там не может никого быть.

— Шевелится, деда. Вон.

— Может, домой пойдем? Тебе пора обедать, делать уроки.

— Не, деда, я не хочу. Пойдем лучше посмотрим, кто там шевелится.

— Ну, что с тобой делать, — улыбнулся старик. — Веди.

Держась поодаль от работавшего экскаватора, они подошли к служебке с той стороны, которая была еще не тронутой, целой. Заглянули.

— Вот, — сказал мальчик. — А ты, деда, не верил.

Пол служебки был настелен на закопанных в мерзлый грунт чурбаках, в менее чем полуметре от земли, и там, под продавленным настилом, среди тряпок, камней, палок, разбитых бутылок, сопревших молочных, пакетов лежала в окружении щенят крупная облезлая дворняжка.

— А ты, деда, не верил.

— Ну-ка, внучек, постучи. Или кинь в нее чем-нибудь.

— Ага.

Мальчик отколупнул носком ботинка мерзлый ком и, неловко нагнувшись, бросил. Не попал. Побежал искать, чем бы еще бросить.

— Стой, — сказал старик. — Так мы деток у нее побьем. Щенят. Не надо, внучек.

— А как же?

— Давай дядю экскаваторщика попросим.

— Давай, деда, давай.

— Ты отойди, в сторонке постой, ладно?.. Что ж ты портфель-то бросил? Подними и стой там. А я схожу.

— Пусть он ее прогонит, деда. Пусть он ее прогонит.

— Не волнуйся, все будет в порядке.

Опираясь о палку, старик, обойдя горку вынутой земли, приблизился к экскаватору и стал показывать жестами, что хочет что-то сказать.

Ердяков, заглушив двигатель, отпахнул дверцу кабины.

— Ну? Чего вам?

— Здравствуйте, — сказал старик, приподняв шляпу. — Меня зовут Степан Гаврилович. Фамилия моя Пшенов.

— Начальник жэка, что ли?

— Нет. Я уже на пенсии.

— Фу ты… а я думал начальство, так прешь. Чего тебе?

— Там, знаете… собака.

— Чего?

— Ну, сука. Там, под полом. Ощенилась.

— И чего?

— Убьете, задавите.

— Дуська, что ли?

— Не знаю.

— Чумазая, да? С пятном на спине?

— Кажется… Я плохо вижу, не рассмотрел. И как она здесь очутилась, представить не могу.

— Местная она, если Дуська.

— Как это — местная?

— Тут же деревня стояла. Выхино. Хозяева съехали, когда деревню снесли, а в новой фатере Дуська им негожа. Ну и бросили.

— Негодяи. Наказывать таких надо.

— Ее здесь мужики, строители, подкармливали. С ними и жила. Дуськой прозвали. Откликалась.

— Будьте добры, прогоните ее, пожалуйста. Жалко, если погибнет. И внук у меня переживает.

— Вообще-то… некогда мне.

— Пожалуйста. Очень вас прошу.

— Ладно, «пожалуйста». Вежливый больно. Айда поглядим.

Ердяков спрыгнул на землю. Пошли смотреть. Старик Пшенов поднял палку, показал внуку, чтобы там стоял, поодаль, и не подходил.

— Точно, — сказал Ердяков, заглянув под пол, — Дуська… А ну, пошла! Проваливай, говорю, слышь!

— Ну как? Уходит?

Не ответив, Ердяков пошел пугнуть с другой стороны. Кричал, ругался, стучал палкой. Дуська настороженно следила за ним, но не двигалась.

— Вот зараза, — вернувшись, сказал Ердяков. — Может, камнем шугануть?

— Не стоит. Мы с внуком думали об этом. Щенят можно убить.

— Да и шут с ними. Кому они нужны? Вшей плодить.

— Не надо камнем. Пожалуйста, не надо.

— Чего ты заладил — «пожалуйста, пожалуйста». Я рядом кину, мимо.

Ердяков поднял камень, кинул.

— Лежит, лахудра.

— Не ругайтесь, пожалуйста. Там внук у меня.

— Ну дед, я тебе не сын, не зять, меня учить нечего.

— Ну, я вас очень прошу. Неужели без ругани нельзя? Ведь собака матерью стала. Будьте помягче, повежливее. Собаки ведь, знаете, все слышат, все понимают.

Ердяков захохотал.

— Матерью, — приговаривал он, задыхаясь от смеха, и все наклонялся, стучал по чурбакам, гнал Дуську. — Скажешь тоже. Ну уморил дед. Но ты все-таки вылазь, милая. Вылазь. Хорош. Хватит дрыхнуть. Щенков поморозишь. Слышишь?.. У меня обед скоро, а я тут колупаюсь с тобой.

— А вы залезьте, попробуйте, — предложил Пшенов. — В армии были? По-пластунски.

— Ты придумаешь, дед. Там дерьма знаешь сколько?

— Почистим, не беда. Мы здесь рядом живем. Можно к нам зайти.

— Не, уволь. Работать надо.

— Я бы, знаете, и сам попробовал, да мне нельзя.

Ердяков с неудовольствием встал на колени, лег на пыльный твердый снег. Сунул в проем голову, плечи и, ойкнув, резво выполз обратно.

— Насоветовал. Там гвоздей, дед, целый склад. Не. Ну ее в болото.

Стоял, отряхивался, сердитый.

— А если попробовать с другой стороны?

— Ну, уволь. Не влезу я. Жирный больно. Да ты сам нагнись, глянь, там одни гвозди в полу. Того и гляди, брюхо себе вскроешь.

— Как же теперь?

— А никак. Вмажу ковшом по крыше, сама выскочит.

— Не надо, прошу вас. А щенки?

— Брось, дед. Далась она тебе.

— Живая ведь, — сказал Пшенов. — Жалко.

— Ну, не знаю. Мне работать надо… Или пускай пацан твой слазит. Он юркий, прошмыгнет.

— Верно. Вить, Витя! — позвал мальчика Пшенов. — Иди-ка сюда.

Мальчик, неуверенно шагая по качающимся, осыпающимся обломкам, пробрался к ним.

— Здравствуйте, — сказал он, подойдя.

— Давай, малец, нырни. Сползай. Вот тебе палка. Ткни ее разок, Дуську.

Мальчик не двигался и палку не брал.

— Надо под пол подлезть, Вить. Другого выхода нет. Товарищ пробовал, но застрял, о гвозди укололся. Так что тебе придется. Согласен?

— Я один… боюсь.

— Не бойся, малый, башку не отъест. Мы тут, около. Выдернем тебя, если что. Да ну, не бойся. Пусть только попробует тронуть тебя, я ей тогда… Попомнит меня. Давай, герой, лезь, не тяни резину.

— Ты, Вить, подползи и тронь ее палкой. Она и выйдет.

— А щенки? — спросил мальчик.

— Может, она и щенков с собой унесет.

— А если не унесет?

— Ну, тогда видно будет, — нетерпеливо сказал Ердяков. — Ныряй.

Робко посмотрев на деда, мальчик вяло взял палку и опасливо полез под пол.

Взрослые следили и за тем, как он полез, и за Дуськой. Ердяков палку держал на изготовке. В метре от собаки Витя остановился.

— Ну, чего ты? — подталкивал Ердяков. — Ткни, ткни ее, не бойся.

Витя боязливо вытянул палку перед собой. Дуська оскалилась, зарычала.

— Ткни, ткни, не дрейфь.

Дуська, свирепо рыкнув, дернулась к Вите и гавкнула. Витя испугался. Выронил палку и попятился назад.

Вылез грязный. Посмотрел на деда виновато, растерянно, как бы прося прощения.

— Эх ты, тебя такого и в армию не возьмут, — сказал Ердяков и, махнув безнадежно рукой, пошел сердито к экскаватору. — Мы ее сейчас ковшом по балде, — забубнил он. — Ничего, выскочит. Как миленькая. А то ишь разлеглась. Работать только не дает. А у меня обед скоро.

— Деда, — жалобно сказал мальчик, тронув старика за рукав, — он пошел, деда, пошел, — и слезы выступили у него в глазах.

— Да что ты, что ты, Витя. Не волнуйся, я не дам. Не позволю.

— Он ушел, ушел, деда, не дай, деда, — говорил мальчик и всхлипывал.

Ердяков пустил двигатель, сдернул ковш с земли, повел по воздуху к дому.

Пшенов нарочно встал под стрелой и замахал палкой.

— Опять прется, — рассердился Ердяков. — Пенсионеры фиговы, развелось вас тут, плюнуть некуда. — И, высунувшись из дверки кабины, закричал что есть мочи: — Ты где встал, дурья твоя башка? Зацеплю же, концы отдашь!.. Отвали, старик! По-хорошему прошу!

Пшенов стоял и махал.

— Ну, тупой. Ща. Раз не понимаешь.

Дернув ковш, Ердяков провел его низко над головой старика, едва не чиркнув по шляпе, и остановил так, что ковш завис прямо перед его лицом. Старик не переступил, не отклонился, не сдвинулся. Палкой постучал по отполированным землей зубьям ковша, упрямо настаивая на своем.

— Во балбес попался.

Ердяков сплюнул и заглушил двигатель. Отпахнул дверцу кабины, высунулся по пояс.

— Ты псих, что ли, старый? Жить надоело? Тут и помереть надумал? А?.. А ну, отвали, говорят тебе! Не мешай работать! Слыхал?

— Я не дам вам ломать дом, пока собака внизу. Вот как хотите, а не дам.

— Чего? — Ердяков спрыгнул на землю и подошел к Пшенову, лицо его сделалось вытянутым, грозным. — Не дашь? Мне не дашь? Мне?

— Поймите, я не могу. Живьем завалить. Со щенками. Нет, не могу. Не позволю. Мы во время войны, молодой человек, милосерднее были. Вы сами, наверное, не воевали, но читали, знаете, какое милосердие, какое человеколюбие проявляли наши солдаты. Заметьте, на чужой земле, с врагами.

— Ну, повело тебя, дед. Нотации читать вздумал… При чем тут война-то? При чем?

— А при том, что прежде всего человеком надо быть. Везде и во всем. На нас внук мой смотрит. Что я ему скажу, как я смогу, ему в глаза глядеть, если позволю вам собаку убить? А вы как детям своим в глаза смотреть будете?

— Еще чего. Детям. Да никак. Как смотрел, так и буду смотреть.

— Жаль. Очень жаль.

— Сразу убить. Почему убить-то? Я ж ее шугануть хочу.

— Нет. Так нельзя. Убьете.

— Пожалел. Кого пожалел? Соображаешь?

— Живое существо. Собаку.

— Она же приживалка, дед. Паразитка. Никому не служит, никакой от нее пользы. Побирается да к кобелям бегает. Если б такой человек был; не собака, к примеру, а баба, ты б и ее пожалел?

— Не знаю. Человек — это совсем другое. Но, наверное, пожалел бы.

— А я б прибил. Саданул бы разок, и привет. Баба такая — не человек.

— Не стоит теоретизировать. Вряд ли мы здесь поймем друг друга.

— Ей же давно на бойню пора, — настаивал Ердяков. — Вшивая, одна зараза от нее. А ты пожалел. Такую непутевую пожалел.

— Вы вправе иметь свое мнение. Считайте, как хотите, а я с этого места не сойду.

— Да чего ты уперся-то рогом? — вновь вспыхнул Ердяков. — Чего? Твоя она, что ли, Дуська?

— Это не имеет значения.

— Ну ладно, дед. Поворковали, и хорош. Мне работать надо.

— Нет.

— Нет? Ты меня, дед, не серди. Я ведь такой. Не посмотрю, что ты в почтенных годах и еле ходишь.

Какое-то время они молча, в упор смотрели друг на друга.

— Ладно, дед. Надоело мне куковать с тобой. Я тебя понял. Последний раз спрашиваю: сойдешь? По-хорошему?

— Не сойду.

— Крепко подумал?

— Нечего мне думать.

— Ну, гляди тогда. Гляди.

Брезгливо, едко полоснув Пшенова взглядом, Ердяков отвернулся и пошел к экскаватору. Поднялся в кабину, включил двигатель.

— Ща. Затрусишь у меня отсюда. Захромаешь. Шляпу держи. И портки, смотри, не потеряй. Ща.

Опустил ковш к ногам Пшенова и начал медленно надвигать, угрожая столкнуть старика. Тот, взявшись руками за зубья ковша, пятился. Палка ему мешала, он не знал, куда ее деть. Споткнулся, сел на кучу обломков.

— Вставай, дедок, вставай. Не там лег, рано.

Обождав, когда старик поднимется, Ердяков опять двинул на него ковш.

Витя, дисциплинированно стоявший там, где ему велено, увидев, как ковш, надвигается на деда, заплакал и стал кидать в экскаватор всем, что попадет под руку. Пшенов, отступая, кричал ему, чтобы он стоял смирно и не волновался. Пристроив палку внутри ковша, он тяжело, по-стариковски, оглядываясь назад, перешагивал комья, доски, обломки бревен.

— Ничего, ща побежишь у меня. Побежишь, как миленький.

Ердяков поджимал старика аккуратно, выверенно, ни разу не задев, не толкнув, все время сохраняя безопасный промежуток, сантиметров в пять, не больше.

— Хана, дед. Подымай лапки.

Пшенов ткнулся спиной в обшарпанную, полуразвалившуюся стену дома. Дальше отступать было некуда. Он замер, прижавшись к шершавым доскам. Помедлив, вынул палку из ковша и развел, распялил по стене руки.

Для пущей острастки Ердяков поводил ковшом перед ним вверх-вниз, от головы до ног, близко, едва не касаясь старика.

Пшенов сделался бледен, но не двигался и молчал.

Оставив покачиваться ковш перед стариком, Ердяков высунулся и закричал, перекрывая грохот двигателя.

— Ну? Живой еще? Полные штаны, а, генерал?

В сапог ему ударила льдышка. Это бросил Витя.

— Я те уши-то оборву, — пригрозил Ердяков. — Еще небось на горшке сидишь, а туда же, кидаться.

Мальчик в ответ погрозил Ердякову кулаком.

— Погрози, погрози у меня, ща догрозишься. Вот деда твоего завалю как. А то ишь, храбрец. Стоит, охраняет. Тоже мне, Александр Матросов… Эй, дедок! Ну, как ты там? Доволен? Или еще маленько поднажать? А? Чего молчишь? Давай отваливай по-хорошему, пока цел. Учти, завалю! Ну? Стоять будешь?.. Ну, стой, стой. Ща достоишься у меня. Инфаркт выстоишь. Гляди.

С силой захлопнул дверцу, взялся за рычаги. Вздернул ковш, покачал его над крышей и, придерживая, не с маху, стукнул сверху. Крыша лопнула в этом месте, смялась, доски стены, к которым прижался Пшенов, пискнули, треснули и подались. Старик испуганно отпрянул. Постояв секунду-другую, пересилив страх, Пшенов вновь прижался к покосившимся доскам, распахнул слабые, согнутые в локтях руки. Ердяков повторил. Старика густо обсыпало пылью, тухлыми стружками, кусками залежавшегося снега. Он лишь дернулся от толчка, но рук не снял, не сдвинулся. Витя, заплакав, с криком бросился к деду и, подбежав, встал у стены рядом.

Бледный старик и заплаканный мальчик, они стояли рядом и с ненавистью смотрели: сквозь мутное, испачканное стекло кабины на Ердякова.

— Ишь ты, и шкет туда же. Ну, поглядим, поглядим. И еще повторил.

Толстая струя пыли, стружки, грязного снега ударила как раз над мальчиком. Шапку ему сбило, сыпануло за воротник, он согнулся и от страха закрыл руками голову.

— Нет, Витя, иди, — жестко сказал старик. — Уходи, быстрее.

— Деда, а ты? Я боюсь. Там тоже страшно.

— Беги, беги.

— А ты?

— За меня не беспокойся. Он мне ничего не сделает, я это понял. Будь спокоен, иди.

— Ты стой, деда, ладно?

— Ладно, Витя, ладно.

Мальчик понуро, часто оборачиваясь, отошел.

— То-то же, — бубнил Ердяков. — А то на пушку брать. Ща и тебя, дедуня, сгоним. Сгоним, куда ты денешься.

Двумя резкими ударами ковша он отвалил по куску стены справа и слева от старика. Часть крыши с грохотом обвалилась. Старика не задело, он лишь покачнулся. Теперь старик заслонял собой узкий, рваный, узорчато обглоданный участок стены.

— Не удержишься, дед. Вот щас наподдам, — соскочишь. Не за что держаться будет.

И тут Ердяков увидел, как справа от навала мелькнула пестрая шубка. Дуська ловко нырнула под пол и сейчас же вылетела обратно, неся в пасти щенка.

Ердяков весело выругался и заглушил двигатель. Вылез из кабины, спрыгнул и, неторопливо, вразвалку пройдя мимо обсыпанного грязной пылью Пшенова, заглянул под пол.

— Стоишь?

— Стою, — еле слышно, с ненавистью прошептал Пшенов.

— Ну, стой, стой. Пока. Я обедать пошел.

— Куда?

— Время, дедок. Пора и борщом подкрепиться. Хочешь, вместе пойдем? — И, рассмеявшись, прикрикнул: — Да отлепись ты, псих! Ее уж нет там, глянь. Шабаш, мир. Она умнее нас с тобой, дураков. Давно уж смылась.

— Как смылась?

— Ушла, убежала.

— Это правда?

— Правда, дедок, правда. Шлепай домой, отдыхай. Ничья у нас вышла. Боевая ничья.

Витя подошел, стоял чуть в сторонке, слушал.

— Я вам не верю. Витя… А, ты здесь. Посмотри. Он говорит, что она убежала.

— Да нету, папаша, нету, зря не веришь. Шагай домой. Порезвились.

— Правда, деда, правда, — сказал мальчик, заглянув под пол. — Нет ее, он не врет.

— А щенки? — вздохнув и тяжело опустив руки, спросил Пшенов.

— И щенков нет, деда.

— Она их всех в зубах перетаскала, — уж совсем мирно, радуясь, что все так обошлось, сказал Ердяков.

Старик оперся о палку, сделал шаг и, покачнувшись, обессиленно сел на груду обломков.

— Деда, деда, — заволновался мальчик. — Не сиди, деда, пойдем.

— Опять портфель бросил, Витя. Сколько раз тебе говорить?

— Я… нечаянно. Я забыл. Ты устал, деда?

— Да, милый. Есть немного.

— Это все он, он, — мальчик зло посмотрел на Ердякова, взял старика за рукав, потянул, задергал.

— Минутку, милый. Погоди немного. Я сам.

— Помочь, что ли, папаша? — замявшись, неуверенно предложил Ердяков. — Давай отведу.

— Спасибо, — сказал старик гневно. — От такого человека, как вы, я, даже умирая, помощи не приму.

— Да брось ты, папаша, красивыми словами кидаться. Ты, ей-богу, как с луны свалился. Не судья ты мне, понял? Да и чего было-то? Чего? Да ни черта не было. Из-за Дуськи, что ль? Дерьма-то? Ладно, не ерепенься, давай помогу, а то ты вон какой белый, аж из-под грязи видно.

— Нет! — вскрикнул Пшенов и тыльной стороной ладони брезгливо щелкнул по протянутой руке Ердякова. — Я сказал нет! Вы черствый, жестокий человек. Ничего мне от вас не надо.

— Вот те раз, — смущенно заулыбался Ердяков, прикрывая досаду. — А я-то думал, мы друзьями разойдемся. — И вдруг, переменившись, обидчиво сказал: — Ему помочь, а он… Принципиальный какой нашелся. Век прожил, а не докумекал, где принципиальность нужна, а где ее лучше и побоку. Сиди тут, а я обедать пошел. Все, покедова, — и, отвернувшись, размашисто зашагал к машине. — Ходят, бродят тут всякие, — забубнил себе под нос, — под ковш лезут, работать не дают, пенсионеры фиговы.

Вынул из замка ключ, хлопнул дверцей кабины и пошел прочь. Уходил, однако, неуверенно, вяло, подавленно как-то.

Старик и мальчик пусто смотрели ему вслед.

— А мы не дали, деда, правда?

— Правда, внучек, правда.

— Она живая осталась. И щенки.

— Да.

— А куда она ушла, деда?

— Не знаю. Она ушла, и слава богу. Нам с тобой обедать пора. Уроки готовить.

— Ууу…

— Никаких ууу. Школа — это главное.

— Знаю я… А он плохой, этот дядя.

— Плохой.

— И говорит неправильно. Он говорит, что у нас ничья. А мы победили, деда, правда?

— Победили, внучек… Дай, милый, я на тебя обопрусь.

Старик поднялся, мальчик подставил плечо, и они медленно, пошатываясь, стали выбираться из завала.