Утром он встал, умылся и выпил кофе с булочкой. Перед уходом вошел в спальню, обнял полусонную жену, которая в это время обыкновенно еще нежилась в постели, на кухне взял приготовленный для него с вечера сверток и вышел.

В метро он читал вчерашние газеты, потому что свежие приносили утром, уже после, того, как он уходил, да ему, в сущности, было все равно, что читать. Просто за чтением дорога на работу казалась не столь утомительной, незаметнее и короче.

Привычка приходить на предприятие раньше, примерно за четверть часа до звонка, сообщала ему в пути неторопливость и достоинство, тем выгодно отличая в толпе, где все спешили, суетились, обгоняя друг друга и продираясь к автобусу.

В отдел он вошел одним из первых, а когда шел внизу, через проходную, вахтер поприветствовал его и подобострастно улыбнулся. Здесь, наверху, в отделе, семидесятилетний Силыч, как всегда, уже сидел один в просторной и пустой комнате, за своим столом, и при свете настольной лампы, которую он вечно забывал выключать, писал книгу по ректификации.

В оставшееся до звонка время он успел проветрить помещение, взять в столе у секретаря начальника отдела стопку писчей бумаги, которая, к сегодняшнему дню у него вся вышла, и набрать в авторучку чернил. Одновременно со звонком в комнату, торопясь, вбежали и начали усаживаться за столами остальные сотрудники отдела.

Текущая производственная работа требовала от него сегодня, чтобы он в первую очередь ответил на письма субподрядных организаций. Писем скопилось неожиданно много, и он с 9.30 вплоть до самого обеда сидел за столом, стараясь подробно и обстоятельно составить ответы. Из многочисленных служебных обязанностей эта, требующая знания всех дел, которыми занимается предприятие, умения принять точное и тонкое решение, профессионально и тактично его обосновать, ему была особенно по душе. К тому же сегодня ему вполне удавался принятый в деловой переписке между учреждениями официальный слог, и он, визируя черновики у начальника отдела, как и ожидал, получил одобрение и с самыми незначительными поправками сдал черновики в машинописное бюро.

Наступило время обеденного перерыва, сотрудники отдела заторопились вниз занять очередь в столовой, и комната опустела.

Он вышел на лестничную клетку, нацедил там в кружку крутого кипятка из бачка, стоящего на стуле под пожарным краном, возвратился в комнату, расстелил на столе ненужную газету, сел и развернул сверток. Там были приготовленные женой бутерброды с маслом и колбасой. Высыпав в кружку щепоть индийского чая, добавив сахарного песка из пакета, который вместе с пачкой чая постоянно держал в ящике стола, и размешав ложкой, он с удовольствием принялся за еду. Закусывая, он повторял про себя написанный последним, перед самым обедом, ответ на бездоказательную рекламацию одного из заводов, удавшийся ему лучше других.

Покончив с едой, он свернул газету и выбросил ее в корзину для мусора. Убрал в ящик стола чай и сахар, смахнул хлебные крошки и в туалете сполоснул кружку холодной водой. До окончания обеденного перерыва оставалось еще минут восемнадцать, и он решил пойти на улицу погулять.

На улице было хорошо. Заложив руки за спину, он не спеша, прогулочным шагом направился в сторону набережной. Шел и смотрел по сторонам, на дома, на людей, проходящих мимо. Незнакомой молодой маме помог поднять на тротуар коляску с ребенком. Улыбнулся ей в ответ, когда она от души его поблагодарила. Заглянул по пути в магазин и купил Санчо сладостей.

Однако случилась неприятность: он слишком долго стоял в очереди в магазине. Вахтер при входе остановил его и отобрал пропуск за то, что он опоздал, прогуляв семь минут производственного времени. Согласно инструкции вахтер позвонил в отдел начальнику, требуя принять меры, наложить на опоздавшего дисциплинарное взыскание, и только тогда пропустил его на рабочее место.

От этого неприятного эпизода настроение у него упало, он сердился на себя за невнимательность и непростительное легкомыслие, его расстроила грубость и безапелляционность вахтера. Сидя за своим столом, он никак не мог сосредоточиться мыслями на работе, минут двадцать попусту просидел над заданием смежному отделу и в конце концов так и отложил его в сторону.

Чтобы немного отвлечься, он вышел в коридор поговорить с кем-нибудь.

Вдоль стен и на площадках лестниц стояли группками по три-четыре человека сотрудники разных отделов. Такую картину можно было наблюдать в любое время от 9.30 до 18.15. Мужчины и женщины, они стояли и негромко беседовали, и у каждой группы был свой предмет разговора. Говорили о том, о чем интересно было поговорить, — о международном положении, о последних спортивных событиях, о театре, кино и книгах, о моде и о том, кто во что сегодня одет и как выглядит, о предстоящих или сбывшихся перемещениях в должности и о предполагаемом, по слухам, повышении заработной, платы, делились свежими анекдотами и мыслями — своими или услышанными… Словом, чтобы отвлечься, в любое время можно было без труда найти подходящую группку и примкнуть.

Из уважения к плановику Петру Борисовичу он включился в спор о достоинствах певцов Гуляева, Пьехи и давно умершего Шаляпина. Кто из них настоящий артист, а кто — просто хороший голос. Петр Борисович современных певцов не признавал, слышать их толком не слышал, но спорил горячо. Однако и оппоненты не сдавали своих позиций. Немного переждав, чтобы понять, в чем суть разногласий, и активно, включившись в спор, он взял сторону Петра Борисовича. Вдвоем, совместными усилиями они быстро доказали, что Шаляпин, не в пример нынешним, и артист и голос, дальше говорить было не о чем, и группка распалась.

Беседа подействовала благоприятным образом, и он, вернувшись на рабочее место, почувствовал себя гораздо свободнее и увереннее. Взялся штудировать отчет сторонней организации о конструкции нитьевых фильер, увлекся, и дело пошло удивительно быстро, но тут, к сожалению, его прервали, он услышал нетерпеливые звонки — короткий и длинный, что означало, что его требует к себе в кабинет начальник отдела.

Начальник отдела, предложив ему сесть, недовольно спросил, почему он вовремя не пришел на работу после обеда. Он сказал, что это и для него самого вышло неожиданно и опоздал он, разумеется, не намеренно, однако понимает, что подвел отдел, и должен извиниться и со всей ответственностью заверить, что впредь подобное не повторится. Затем не удержался и пожаловался начальнику отдела на грубого вахтера, сетуя на то, что неграмотный человек не имеет права действовать столь резко и вызывающе по отношению к сотрудникам с высшим образованием. И вообще, добавил он заметно тише, словно устыдившись своей решительности, я считаю, что деятельность инженерного состава предприятия как-то глупо контролировать по минутам. Начальник отдела ничего на это не возразил, только сказал: идите и работайте, и добавил, что за это опоздание, ставшее известным администрации, будет вынужден лишить его премии.

Со смешанным чувством досады и облегчения, что неприятная история и разговор с начальником уже в прошлом, он возвратился к себе. На столе у него лежал пухлый рулон чертежей смежного отдела, принесенный, видимо, в его отсутствие, и он — так как Силыч уже зажег свою лампу — наспех их просмотрел и согласовал. У него стало уже привычкой последний час рабочего времени украдкой почитывать интересную книгу. Всем другим писателям он предпочитал Сименона, считая, что этот французский писатель, как никто другой, умеет не только захватывающе построить интригу, но и удивительно тонко и глубоко раскрывает душу потерявшегося в жизни, слабого человека.

За минуту перед тем, как прозвенеть звонку, Четкин Сергей Иванович, снимая рабочий халат и поправляя прическу, предложил ему пойти вместе на футбол. Следом Коля Бражкин, хитровато подмигнув, позвал заглянуть в «автомат». Самуил Кадиевич, деликатно взяв его, как девушку, под руку, тихо спросил, не согласится ли он скоротать вечер в кругу чужой семьи. На все предложения он смущенно улыбался и пожимал плечами. Это была своего рода игра, возобновлявшаяся каждый вечер перед уходом. Сотрудники отдела слегка подшучивали над тем, что он малообщителен, после работы непременно спешит домой, от жены не может и шагу ступить, и приглашали его развлечься лишь для того, чтобы в очередной раз позабавиться его смущением.

Домой он возвращался в часы «пик», и в метро, в раздражающей тесноте переполненного людьми вагона, потерялось и исчезло чуть грустное, безмятежное настроение, навеянное прекрасной книгой Сименона.

Жена встретила его с привычной сдержанной приветливостью.

Похвалив мимоходом ее сегодняшнее платье, прическу, он вошел в кухню и сел за столик, на котором, как обычно, уже накрыт был для него ужин. Из комнаты, занимаясь там приготовлениями к приему гостей, жена сказала ему, что, во-первых, газеты, которые принесли сегодня после его ухода, лежат, как всегда, на ночном столике в спальне и, во-вторых, пусть он не забудет: бутерброды, которые она ему приготовила к завтрашнему обеду, лежат в полиэтиленовом мешочке в холодильнике, как обычно, на средней полке.

Поблагодарив за ужин, он перед уходом поинтересовался, кого она ждет в гости сегодня вечером. Она сказала, что придут девочки из редакции и ее давние близкие друзья, с которыми она училась еще в школе: архитектор с женой и один художник-график, не очень, может быть, популярный, но понимаемый и ценимый истинными знатоками живописи. Это все люди, добавила она, не интересные тебе, а мне с ними будет хорошо.

В спальне он сменил пиджак и снял галстук.

Провожая его, жена подставила ему щеку для поцелуя, внимательно и привычно посмотрела на него, тем самым спрашивая, в котором часу ждать его возвращения домой. Он ответил, что сегодня к ним в клуб приглашен выдающийся гроссмейстер Василий Смыслов, и потому вернется он скорее всего не раньше одиннадцати.

Теперь в метро было значительна свободнее, в вагоне ему удалось сесть, и, забыв обо всем, о своих неприятностях на работе, о грубом вахтере, о жене, думая только о предстоящей встрече, он доехал до станции «Павелецкая».

Из метро он вышел на площадь и направился к зданию вокзала. Он шел, пытаясь обогнать впереди идущих с чемоданами людей, непривычно быстрым и неровным шагом, нелепо взмахивая руками.

В зале, где размещались камеры хранения, он через головы пассажиров, толпившихся в очереди возле окошечка, легким кивком поприветствовал знакомого кладовщика. В ответ тот понимающе кивнул, минуту-другую отсутствовал, затем вынес и выставил на прилавок его багаж, попросив пассажиров посторониться и разрешить человеку подойти к своим вещам.

Это был вытянутый прямоугольный ящик довольно больших размеров. По боковым сторонам его через равные промежутки были вырезаны яйцевидные отверстия, затянутые цветной фольгой; сверху на крышке позвякивало тяжелое ручное кольцо и было крупно выведено белой краской: «Не кантовать!», по торцам — двустворчатые дверцы с английским замком.

С этим вызывающим недоуменные взгляды ящиком он прошел к концу платформы, где было не так людно, достал ключ и отомкнул замок.

Показалась лохматая морда. Санчо радостно заскулил и лизнул ладонь хозяина. Тот ласково взял его на руки, потрепал за ухом, погладил голову. Пес был радостно возбужден. Спрыгнул с рук, закрутился волчком, гавкнул, попрыгал на задних лапках и, получив свою конфету, припустился вдоль платформы с таким азартом, что редкие прохожие, ожидавшие на платформе электричку, либо останавливались от неожиданности, либо шарахались в испуге в сторону.

Это был крупный долгобудылый фокстерьер чистой масти. Шерсть его по бокам лоснилась, весь он казался неухоженным, но был шустрый, живой, радостный, вызывая ответную радость у хозяина и улыбку у встречных.

Пока Санчо носился по перрону, он вычистил ящик, положил в него, еду на завтра, сменил воду и затем сдал конуру снова в камеру хранения. Кликнул Санчо, и они отправились на прогулку.

Солнце садилось где-то там, за Якиманкой, и на теплый асфальт легли теперь тени больших каменных зданий.

Хозяин вышагивал степенно, неторопливо, лицо его выражало радость, он был доволен собой и всем, что его окружало, шло, двигалось навстречу и мимо, а Санчо то семенил рядом, то убегал вперед, то отставал, обнюхивал чулки, брюки и обувь прохожих, затем возвращался, чтобы получить из теплых ладоней то, что ему причиталось, и снова убегал. Они перешли Москву-реку по Краснохолмскому мосту, спустились вниз, на набережную, и здесь он взял Санчо на руки, потому что переходить в этом месте улицу небезопасно и еще потому, что напротив, на тротуаре, рядом с хорошенькой девушкой стоял без поводка черный дог, встречи с которым на всякий случай лучше избежать. На руках Санчо вел себя самоуверенно и дерзко, лаял на прохожих, которые словно перестали ему нравиться, вертелся, елозил, крутил мордой, надоедал и вскоре снова был спущен на ноги. Здесь и дальше, до высотного здания, тротуар набережной был слишком узок, слева непрерывный поток машин, а справа близко подступали дома, о том, чтобы резвиться и бегать в этом месте, не могло быть и речи, и Санчо, все понимая, дисциплинированно прошагал этот рискованный путь у ног хозяина. Потом они заглянули в «Иллюзион», и, хотя кинематограф их вовсе не интересовал, они все-таки постояли перед афишами, любопытствуя, каков репертуар на текущий месяц, отправились дальше, дружно перебежали на зеленый свет, миновали мост через Яузу, затем налево и вниз, и отрезок пути под широким Устьинским мостом, где снова сложно пересекались маршруты городского транспорта, Санчо опять прокатился на руках. Они пересекли проезжую часть, и хозяин поставил Санчо на бетонный парапет Москвы-реки. Санчо залаял на речной трамвай, когда тот причаливал, бился, чмокая бортами о пристань дебаркадера. Они взяли в кассе билеты и сошли на палубу, то был для Санчо сюрприз. Устроившись на корме, положив лохматую морду на передние лапы, он довольно урчал оттого, что хозяин теребил ему загривок, и смотрел на мутную воду, на плывущие навстречу дома и провалы улиц. Они сошли у Театра эстрады, поднялись по ступенькам и вышли на площадь перед театром, запруженную людьми, — сегодня здесь, судя по рекламному щиту, выступал французский эстрадный певец, был, видимо, антракт, и зрители, и безбилетники, не попавшие на концерт, заполнили площадь. На какое-то время Санчо даже потерялся — сигналы машин, суета, смех, крики, беспорядочное движение — и он забегал, засуетился, однако потом нашел хозяина, засеменил пугливо, близко у его ног. По подземному переходу они вышли на тихий уютный сквер. И здесь хозяин по обыкновению присел на лавочку и стал унылым голосом рассказывать Санчо, прилегшему у него на коленях, про свою жизнь, про то, как проводит день без него, и про свою жену, которая не хочет детей, и даже не хочет его, Санчо, а он больше так жить не может, и иначе не может, уже не в силах ничего изменить, поправить или начать заново, и понимает, что человек он слабый, потерявшийся, и как хорошо, что у него есть друг. Санчо, главная его радость, и смысл, и оправдание жизни… Между тем стемнело, зажглись фонарики, сквер заполнился парочками, они встали и пошли к улице Балчуг. Вышли на привокзальную площадь, пересекли ее, и он взял у знакомого кладовщика конуру, и попрощался с Санчо.

В метро он проехал два лишних круга по кольцевой линии, перебирая в памяти сегодняшнюю прогулку.

О недавних гостях в квартире напоминал неприятный запах табачного дыма, гора грязной посуды на кухне, расставленная в беспорядке мебель в комнате жены. Он тихо вошел. Она сидела перед трюмо, спиной к нему, и готовила себя ко сну, расчесывая густые волосы. Движения ее были замедленны, плавны, как всегда, когда она о чем-нибудь глубоко задумается, и он не стал ее отвлекать. Прошел на цыпочках в свою комнату, завел будильник на семь утра, разделся и лег, подумал было сначала что-нибудь почитать перед сном, но потом раздумал и погасил бра…

Уже засыпая, он почувствовал, что она села в изножье его постели. Он включил свет. Она сидела, и странно спокойно, не мигая, смотрела в стену поверх его головы. Лицо ее было печально и бледно. Последнее время он не раз наблюдал ее в таком состоянии, но не знал, что с ней, и никогда не спрашивал. Сейчас в нем шевельнулась жалость к ней. Он подумал, что она, несмотря на то, что у нее были гости, наверное, устала, хочет, близости, и он потянулся, мягко взял ее за руку. Она вздрогнула, очнулась. Непонимающе посмотрела на него, высвободила руку, устало поднялась и ушла к себе.

Утром он встал, умылся и выпил кофе с булочкой. Потом обнял жену, дремавшую в своей постели, захватил приготовленный для него с вечера сверток и вышел. В метро он читал вчерашние газеты…