«Чёрного» читал с тростью и в белом кашне. Кто в одной программе совместит авторское, личностное, исполнительское, чтецкое, вокальное? Никто. Я не знаю себе равных в этом деле. Я себя испытал и на физическую, и на художническую прочность. Когда я умру, я попрошу написать на камне такую эпитафию: «Он жил в ладу со своим ремеслом».

«Мне стыдно за мой народ, до какой же степени он тёмен! Господи! В самом деле, что ли, Богородица сняла со страны нашей благодать?!»

«Володя! Владимир! Владимир Семёнович! Спасибо тебе, что случился ты в судьбе моей, в жизни нашей. Вся моя жизнь после твоего ухода освящена твоим именем, тем, что рядом был много лет я с тобой, что выпала мне честь ругаться, соперничать и любить тебя. Господи! Благодарю Тебя за то, что судьба взяла меня за руку и перевела из «Моссовета» на «Таганку». Ведь только ты, Господи, сделал это для меня. И за одно это я день и ночь должен славить Тебя. А я-то, грешный, всё это себе в заслугу вменял. Прости, Господи! Прости меня, грешного. Сделай что-нибудь, чтобы изменить мне себя и вернуть в сердце смирение и любовь к имени Твоему. Господи, Иисусе Христе, прости меня грешного. Аминь».

«На дощатой плахе-сцене/ Рвал Высоцкий грудью цепи/ И лучился заводной,\ Лёгкий, звонкий, без натуги/ Золотов, нет – Золотухин,\ Золотистый, золотой».

* * *

Актёр театра и кино, заслуженный артист РСФСР Валерий Сергеевич Золотухин окончил отделение музыкальной комедии ГИТИСа, но по выпуску в 1963 году был зачислен в столичный драматический театр имени Моссовета, что по строгим советским временам случалось крайне редко. Повсеместно исповедовался принцип: учился петь – пой, учился играть – играй. Он играл в Моссовете год, а потом перешёл в Театр на Таганке, дебютировав в самом первом спектакле «Добрый человек из Сезуана» в роли водоноса Ванга. За 49 лет сыграл здесь около полусотни весьма значимых ролей. Периодически выступал и в других театральных коллективах. К примеру, в Театре Российской армии просто-таки блестяще исполнил заглавную роль в пьесе «Павел 1». Вся столица валом валила на тот спектакль. В его активе – несколько телевизионных работ. Снялся ровно в сотне фильмов. Плюс в пяти выступил дублёром. Скажем, в картине «12 стульев», где Остапа Бендера играет А.Гомиашвили, все зонги поёт за него Золотухин. Равно, как и в ленте «Иван Васильевич меняет профессию» он же вместо Л.Куравлёва исполняет знаменитый шлягер «Вдруг как в сказке скрипнула дверь…».

Замечательным певцом Валерий Сергеевич был и по профессии, и по призванию. В 1974 году артист даже стал лауреатом «Песни года», выступив с произведением Н. Богословского на стихи М.Танича «А я в ответ на твой обман». А помните его участкового Серёжкина в фильме «Хозяин тайги». Специально для этой картины В.Высоцкий, сыгравший там же бригадира Рябого, написал неотразимую песню «Не судьба меня манила». Но главным шлягером, прогремевшим тогда на весь Советский Союз, стала за душу берущая песня «Ой, мороз, мороз», исполненная Золотухиным. Кстати, её авторство до сих пор не установлено. Но совершенно точно то, что третий куплет: «Я вернусь домой на закате дня, обниму жену, напою коня…» целиком принадлежит Золотухину. Он великолепно знал и беззаветно любил русский фольклор. Его репертуар содержал огромное количество таких забойных вещей, как старинные «Не шуми ты, мати, зеленая дубрава» и «Шумел, горел пожар московский», есенинская «Липа вековая» и ещё многие-многие другие. Валерий Сергеевич поющий при застолье и сам себе аккомпанирующий на гармошке – это было такое фантастическое действо, что раз его услышав, не забудешь уже никогда. «А хулиган я – хулиган./ А хулиган я – временный./ А не скажу, в какой деревне/ Есть мужик …беременный!» «Я больной, больной, больной! Яйца медны, х…й стальной». Знаю, о чём говорю: щедрая жизнь даровала мне многолетнее общение с этим великим русским актёром, певцом и просто удалым, фартовым мужиком из села Быстрый Исток, Алтайского края.

Он родился в семье председателя колхоза Сергея Илларионовича. Мама Матрёна Федосеевна работала звеньевой в полевой бригаде. Надо всеми воспоминаниями его детства всю жизнь довлела тяжёлая инвалидность. Семилетним мальцом Валерка вывалился из окна второго этажа дома и сильно зашиб колено. Повезли в медпункт. Там неграмотный сельский фельдшер заковал ногу пацана от бедра до щиколотки в гипс. К счастью (!) под тем панцирем завелись вши. Валерка карандашом расчесал ногу до крови. Гипс пришлось снять. Не то бы остался инвалидом. А дальше было ещё хуже. В санатории для больных детей ему объявили диагноз: туберкулёз кости. И – приговор: калека на всю жизнь. Парнишка и в самом деле до восьмого класса ходил на костылях. Одна нога была короче другой на шесть сантиметром. С этим недугом он боролся, как мог да самой смерти. Можно сказать, что и победил его. При поступлении в ГИТИС обманул всех экзаменаторов, да и потом умело скрывал от педагогов свою хромоту. Разработал собственную систему стойки на сцене перед микрофоном с особым упором на здоровую ногу. Однако в бане «разность его конечностей» всегда в глаза бросалась…

Ещё из детства осталось: мама, уходя в поле на работу, привязывал Валерку за здоровую ногу к порогу, чтобы «никуда не шлёндрался». То вынужденное заточение он использовал для дела – пел во всю свою лужёную глотку. Односельчане, дивясь такому таланту, подкармливали «артиста». Кто кусок хлеба сунет, кто печёным «картофаном» угостит, а кто и молочка нальёт. Помните, как в том же «Хозяине тайги» Василий Серёжкин лихо выпивает цельный кувшин молока? Второй дубль, между прочим. При первом тень оператора в кадре проявилась. Сердобольный режиссёр Назаров решил пощадить Золотухина и напихать в глечик какой-нибудь начинки, чтобы артисту не пришлось второй раз два литра молока употреблять. На что Валерий Сергеевич сказал: серьёзный зритель обязательно заметит «подставу». А сцена жизненно важная и в ней нельзя халтурить. Ты лучше смотри, Володя, чтобы не пришлось в третий раз переснимать. Шесть литров молока выпить я смогу, но уже только на спор.

В нём постоянно бурлили: неизбывное хмельное молодечество, лихая алтайская удаль и всегдашнее, почти сумасбродное стремление ставить перед собой нереальные в обычном понимании цели. И в то же время он обладал редкостной, временами фантастической способностью концентрировать всего себя, все свои надежды и стремления на достижение тех самых целей. В подтверждение сказанному – хотя бы невероятное «охмурение» Золотухиным первой красавицы ГИТИСа Н.Шацкой. Это притом, что назвать его красавцем-мужчиной, тем более – «мачо» никто никогда и не пытался. Они учились на одном курсе. Золотухина за серьёзное отношение к учёбе, за регулярное посещение лекций и за бесспорные певческие таланты избрали секретарём комитета ВЛКСМ курса. А за Шацкой с первых дней учёбы закрепилось звание первой красавицы-прогульщицы. И однажды она вынуждена была попросила у отличника Золотухина списать какую-то очень важную лекцию. «Хорошо, – согласился Валерий, – только ты придёшь за лекцией в моё общежитие». А общежитие ГИТИСа, доложу вам, читатель, завсегда слыло чрезвычайно «злачным» местом. Так что после того похода Шацкая вынуждена была пригласить Золотухина к себе на московскую квартиру и познакомить с родителями. Маме глазастый и шумный алтаец категорически не понравился. Украдкой вытирая непрошенные слезы, она талдычила, словно заведённая: «Ой, доченька, намаешься ты с этим гулёной!» Прям-таки рентген-тёщей оказалась!

Уже работая в Театре на Таганке, молодая супружеская пара посетила Быстрый Исток. По такому случаю в сельском клубе показали картину «Добро пожаловать или Посторонним вход запрещён», где Нина играла пионервожатую. С актрисой устроили творческую встречу. Потом газета «Алтайская правда» написала: «К нам приехала известная актриса Шацкая со своим мужем». Золотухин однажды признался в порыве откровенности: «Я тогда весь на дерьмо изошёл от обиды и злости. И сказал себе: «Валера, ничего подобного более никогда не должно повториться. Ты просто обязан везде и всюду быть первым».

Вот в этом неуёмном, временами смерчеподобном самолюбии тоже заключалась едва ли не определяющая черта характера Валерия Сергеевича. Он мог элементарно подойти к режиссёру Н.Рашееву, формирующему съёмочную группу на фильм «Бумбараш» и заявить: «Слышал, что ты собираешься пригласить на главную роль Мишку Кононова? Что ж, получится у тебя хороший фильм. А если хочешь заглянуть в вечность – бери меня». Ну и каково вам, читатель, подобное самомнение?

Следующий эпизод мало кто знает, но с чрезвычайно известной на то время французской актрисой Мариной Влади Золотухин и Высоцкий познакомились одновременно на московской квартире журналиста «Юманите» Макса Леона. Обычно лучших женщин из хмельных компаний всегда уводил Володя. Но тут Валере, что называется, вожжа попала под хвост. Он стал соревноваться с другом в исполнении песен под гитару! И, вы будете, читатель, смеяться, но в какое-то время чаша весов склонилась к алтайцу. Французская «колдунья русских кровей» начала обвивать «лебедиными руками» шею Золотухина. Вмешалась разъярённая Шацкая и увела домой «своего кобелину».

Женщины на самом деле, если мягко выражаться, были чрезвычайно «слабым местом» Валерия Сергеевича. «Деньги, водка, любовница, похмелье – не полный перечень занятий, на которые ушла моя жизнь». Однажды он, что называется, по уши втрескался в балерину Мариинского театра Аллу Осипенко. Ездил в Ленинград на все её спектакли, охапками цветы дарил. Чуть позже у него случилась безумная любовь к известной киноактрисе Сабельниковой, тоже из Ленинграда. Тут вообще дело дошло чуть ли не до развода с Шацкой. Разговаривал Золотухин с Евгенией по телефону из своего театра. Вскоре в бухгалтерию стали приходить немыслимые счета по полтысячи рублей! Отец девушки удивлялся: да за такие сумасшедшие бабки ты мог бы проложить индивидуальный телефонный кабель Москва-Ленинграда. Кабеля, конечно, артист не проложил. Но вот однажды таксист подвёз его на Мосфильм. Валерий Сергеевич какое-то время сидел молча, а потом заявил: «Мужик, а ведь ты доставил меня не на ту студию». «Так вам, значит, на Горького надо?». «Нет, браток, вези меня на «Ленфильм!». На такси туда и обратно, чтобы только свидеться с зазнобой – тоже, как бы теперь сказали не хило. Пианистка Лариса Критская вообще сравнила свою шальную любовь к артисту с «инфекционным заболеванием».

Но при этом вот что самое для меня лично удивительное. Ни одна из многочисленных женщин Золотухина ни печатно, ни изустно на него никогда не посетовала. Уж, казалось бы Шацкой сам Бог велел костерить его на чём свет стоит. Однако, даже уйдя с сыном Денисом к Филатову, Нина не порывала нормальных связей со своим «бывшим». Более того, Валерий Сергеевич регулярно навещал сына. Не скажу, чтобы они дружил с Леонидом Алексеевичем, но за столом с удовольствием сиживали. И не единожды. Об этом мне тот и другой рассказывали без всякого надрыва или фанаберии. Глубокими и серьёзными людьми были. Понимали, что нет ничего в мире сложнее и непостижимее отношений между мужчиной и женщиной. Золотухин вообще полагал: «Первая жена – от Бога, вторая – от Мира, а третья – от Дьявола. Как бы там ни было, но проверять третье мне бы не хотелось. Для меня лучшей жены, чем Тамара, не может быть. Я её мнением дорожу больше всего на свете, потому что у неё есть настоящая мудрость и терпение, верность и умение прощать». В другой раз вообще заметил: «Так Лёня, Нина и Денис – это тоже моя семья».

Как раз в те времена, когда Золотухин делал куры, то есть ухаживал за Тамарой Гусевой – ассистенткой режиссёра фильма «Единственная», мы с артистом и познакомились. По рекомендации Высоцкого. Тогда я донимал великого барда на тему интервью для военной газеты. Владимир Семёнович согласился при условии, что «вторым номером будет мой друг Золотухин». И дал его домашний телефон. Разумеется, я немедля встретился с Валерием Сергеевичем. Мы обстоятельно побеседовали. Благо я уже прочитал его повесть «На Исток-речушку, к детству моему», вышедшую в журнале «Юность». Интервью под названием «…И врачевать души» опубликовал в своей родной газете Бакинского округа ПВО «На страже» 16 марта 1979 года. По Малинину-Буренину – 40 лет назад. Пару выдержек из того материала: «Литературные мои занятия весьма полезны мне, как актёру. Они обостряют наблюдательность, внимательность к деталям, фиксируют впечатления, воспитывают вкус к слову. Приходится много читать других. Тут есть, по-моему, какой-то профессиональный тренаж. И отношение к нему – соответствующее. Но работать приходится до седьмого пота. Иначе в современной литературе ни о каком успехе не может быть и речи.

С эстрадой труднее. Как только какая-то встреча со зрителями, концерт, так сразу и просят: «Может быть, вы нам что-нибудь споёте?». Если бы я работал в концертной организации, тогда другое дело… Утешает лишь одно: я пою то, что пою только я, и никто другой. Вот и все мои приобретения на эстраде.

Кино – статья особая. Я стремлюсь отдавать кинематографу всё своё свободное время, помимо работы в театре. Ибо экран позволяет мне близко заглянуть людям в глаза, «покопаться» в душе героя.

Сейчас я занят тем, что пишу повесть. Тема её – город. Существование человека в нём, его развитие. А что будет в кино, театре – пока этот вопрос не совсем утрясён. Я суеверен тут донельзя. Ничего не загадываю. Но пишу постоянно. Ни дня без строчки».

Газету я Золотухину передал, и на долгое время общались мы исключительно на уровне: «Привет! – Привет!» Был я неинтересен Золотухину. Ещё не факт, что и Высоцкий страдал от отсутствия общения со мной, тогдашним старлеем, слушателем Военно-политической академии. Только тут уже я сам проявлял недюжинную прыть и настойчивость. Помог артисту и барду в обустройстве его дачи на Пахре. По его же просьбе помог Театру на Таганке спасти и уберечь от конфискации финские стулья для нового здания. Со временем написал и издал книгу «Босая душа или Каким я знал Высоцкого». Только это, как говорится, уже другая история. А возвращаясь к своему герою, повторюсь, мы общались до чрезвычайности мало – даже вспомнить нечего. До тех пор, пока в печати не появились дневники артиста, а потом и его книга «На плахе Таганки». Дневник русского человека». И здесь я позволю себе цитату из собственной книги «Встречная полоса. Эпоха. Люди. Суждения», где впервые было опубликовано вот это письмо.

«Дорогой Валерий Сергеевич!

Случайно увидев по ТВ Вашу рекламу антиалкогольного средства, вспомнил я об этом письме, которое давно написал Вам, но почему-то не отправил. А поскольку лучше позже, чем никогда, то посылаю Вам свой эмоциональный отклик, не изменив в нём ни слова с поправкой на время. Вреда он Вам не принесет, не говоря уже о пользе. Итак.

«Сегодня, в половине пятого утра, под мелкий, так сильно ожидаемый дождичек (ну, достала эта жара!) закончил Вашу «Плаху».

Спасибо! Величайшее Вам спасибо! Стимулируя себя, своё творчество, даже бытовую жизнь дневниками, как наркоман «колесами», Вы и таким как я, рядовым читателям, доставили великолепное, временами на уровне того же кайфа, удовольствие. Может быть, я менее Вас экзальтирован, наверняка, у Вас и душевная структура тоньше (хотя я жену свою не раз упрекаю: не стучи дубиной по моей тонкой организации!), а, тем не менее, временами глаза мои туманились и комок к горлу подкатывался. И много, много таких мест в «Дневнике русского человека» провоцировали першение в глотке и туман в глазах. И зависть, признаюсь, часто возникала: вот-де, то же самое сам переживал-думал, а так написать не смог! Ещё раз спасибо! Да вот и сейчас пишу, а сам думаю, как и Вы: не наделать бы много ошибок, всё же большой человек читать будет…

Вы уж, ради Бога простите мне эту и дальнейшую многословность. Но, во-первых, эмоции во мне еще бродят, до сметаны, кислого молока, тем более творога они ещё далеки. А, во-вторых, мы с Вами как-никак знакомцы с далёкого 1978 года. Правда, виделись и общались спорадически. И тут мне никак не обойтись без хоть коротенькой, но ретроспективы.

Обучаясь в академии, я, тогда еще старший лейтенант, много сил и энергии потратил на то, чтобы хоть как-то внедриться в Таганку, из-за Володи Высоцкого, которого давно любил заочно. (Понимаю: есть другие слова, однако, мне важно сейчас Вам информацию донести). Своей цели я добился, когда сильно пригодился сначала театру. В то время над полутора тысячей финских стульев, предназначенных для строящегося нового здания, нависла угроза потери. И я организовал вывозку всего этого имущества, за валюту, естественно, купленного, в течение светового дня. Дупак, директор театра, меня поблагодарил, а Кислицкий, его заместитель, рассчитался со мной парой десятков билетов на дневные спектакли, и я, худо-бедно, расплатился «этой валютой» с людьми, которые организовали мне роту солдат. Билеты на спектакли Таганки тогда, помните, были даже покрепче забугорной валюты…

После такого подвига меня в театре многие зауважали. Валера Янклович стал даже нормально со мной разговаривать, изредка давал контрамарки (чаще ими меня всё же снабжала Зина Славина и её спектакли я смотрел десятки раз). Безродный Яков (тогда он крутил шашни с Шацкой, – а не плохая аллитерация?) просто уважительно со мной общался, а Венька Смехов так и подтрунивал надо мной.

И вообще в театре я поначалу общался со всеми, вплоть до вахтеров, с придыханием – грех заискивания, услужливости у меня в крови. Когда меня познакомили с Володей, я и ему пригодился – починил разморозившееся автономное отопление на строящейся в Пахре даче (на полу участке Воровского). Вам, наверное, не надо говорить, сколь я был тогда счастлив, часто и подолгу общаясь с Высоцким. Кстати, сделал интервью с Володей для газеты Сибирского военного округа «Советский воин». Второе интервью от для моей родной «На страже» было с Вами. А телефон Ваш опять же Володя дал, по памяти, между прочим:

– Пиши, – сказал, – 471-74-01. Скажешь: от меня. (Тот свой телефон Вы, наверняка помните?) И я при встрече с Вами сказал, кто за Вас слово замолвил. Правда, больших отношений, да даже таких, как с Володей, у нас с Вами не сложилось и сложиться не могло. Вам никаких моих услуг не требовалось, а личностью для интереса я не был тогда, вряд ли являюсь ею и теперь, но не обо мне, как вы понимаете, речь.

Дружил я с Семёном Владимировичем. Мы были с ним однополчанами: оба служили в Восках ПВО. Нас в разное время возил на служебной машине один и тот же водитель Виктор Волков. Семён круто поправил мою документальную повесть о своем великом сыне «Босая душа». К сожалению, опубликована она была только в киевском журнале «Радуга». Повестушка даже ниже среднего уровня, но военные страницы в жизни Володи лучше меня, пожалуй, никто не сделал. Конечно, обольщаюсь, как и всякий графоман…

Хорошо знаю я Люду Абрамову (вторая жена Высоцкого, мать его сыновей – М.З.). Очень в добрых отношениях с Толей Васильевым, Борей Хмельницким и Лёней Филатовым. Но по-настоящему дружеские связи у меня с Зиной Славиной. И вообще, скажу без хвастовства, но так ли иначе я знавал всех «кирпичей» – так Любимов, если помните, называл тех первых или почти первых (включая и Вас) артистов, с которыми он организовал и на ноги поставил театр. Теперь вам понятно, почему я с таким интересом читал Ваш роман-дневник? Да потому, что там нет практически ни одного неизвестного мне человека

Есть ещё один важный момент. На старости лет мне лично собственно беллетристика перестает быть интересной, даже если её сочиняет Габриэль Гарсиа Маркес, лучше которого никто на свете сегодня не сочиняет. А вот документалистика, да ещё такого крутого замеса, как Ваша, – я оторваться иной раз от неё был не в силах. Дневники вообще моя слабость. Сам давно их веду, правда, не так рьяно, как Вы, но всё же…

Впервые в жизни меня потрясли дневники Твардовского. Если не читали – рекомендую. Затем – нагибинские, документальная часть «Квадриги» Семёна Липкина, биографические сочинения Андрона Кончаловского (не «Низкие истины», где был херовый литзаписчик, а «Возвышающий обман»). Теперь – Ваши. И ещё раз за них спасибо! Но, дорогой Валерий Сергеевич, кому многое дано, с того и многое можно спрашивать. Простите, уж великодушно, но выскажу и я Вам некоторые замечания.

Прежде всего, удручает это надоедливое: «Среда, мой день. Самолёт. Воскресенье – отдай Богу». Существенно или лучше полностью убрать бы Вам все Ваше богоискательство. Это, впрочем, отдельная и очень непростая тема. Вкратце же можно сказать следующее. Сейчас вера в моде. Десятки тысяч бывших ортодоксов-коммунистов стали верующими вдруг, в одночасье. Всё это отдает дурным запахом, дурновкусицей, худшим видом совковщины. Ежели же Вы серьезно обращаетесь к Богу, а, судя по всему, так оно и есть, – делайте это без ретивого и потому пошловатого афиширования. Это же просто никуда не годится: «Господи! Дай мне силы от 19 до 22 часов». Вот Богу больше делать нечего, как следить за вашим вечерним расписанием.

Один «новый русский» услышал, как старуха в церкви молит Бога дать ей козу. Всунул ей 50 долларов со словами: «Не тревожь Бога по пустякам». Вот и Вы Его, Валерий Сергеевич, не трепите имя Господа всуе. Нехорошо это даже для меня неверующего, хотя бы мне и хотелось приобщиться к Его благодати. Не получается. У Вас получается, я этому на самом деле верю, но не талдычьте о том на каждом перекрестке. Когда-то Лев Толстой заметил, что истинный патриотизм должен быть стыдлив. Вера, по-моему, должна быть ещё более стыдливой. А Вы из неё методично, к месту и не к месту, делаете театральную афишу. И все долдоните: «Дай Бог, дай Бог…» Уж не говорю о том, что лицедейство и вера – это вообще-то вещи несовместные, но чего в нашей жизни не бывает. Поверьте, Валерий Сергеевич, ну, очень литературным фурункулом выглядит Ваш «боженька». А это – грех, полагаю, даже грех немалый.

Ещё Вы не раз твердите о том, что не завидуете Филатову. («Нет, я не позавидовал Филатову и его «Сукиным детям». «Ну вот, Лёнька опять меня «расстроил»: у него уже готов второй сценарий, а ты первый фильм не видел. Когда он успевает?! Я бы после такой удачи год бы праздновал, ни х…я не делал бы, всё мемуары писал, как я делал и что думал, какой у меня был стул и какие женщины. А он строгий… и всё по делу!»). И чем больше твердите, тем более явственно видно, что Вы ему всё-таки завидуете во всём, даже в том, что вот его разбила болезнь и «красивая баба» стала его верной сиделкой (и она таки стала ею!), а с Вами бы такого никогда не произошло. И вот же буквальное подтверждение моим словам: «Кому ты завидуешь? Любимову? Упаси Боже! Губенко? Да никогда в жизни! Филатову? Отчасти, потому что умеет себя мобилизовать, сделать, написать, убедить, снять. А так-то что? У них своя жизнь, у тебя своя. Да… Замечательной откровенности был день прилёта. Очутились в номере у Нинки с Лёнькой. Рассказал я Лёньке, сколько гадости в дневнике записано, и про него лично, потом пришёл Ваня Бортник и ему сказал, и что собираюсь опубликовать, и что не убивайте вы меня, Христа ради, коллеги мои гениальные, которыми любуюсь я – крест святой! – когда вы в форме играете Моцарта и Сальери. И, по-моему, даже плакал я от восторга. Много говорил о Дениске, и много плохого. Это печально. Лёнька ужасно злой на него». И таких, подобных мест пять или шесть.

Вот Высоцкому Вы действительно завидовали как бы помягче сказать, слабо, вяло (хотя тоже завидовали). Потому что и окружающие, и сами Вы никогда не сомневались: он во всём, за исключением игры на сцене, на несколько голов выше Вас. С Филатовым этого не получается, потому что в одном сильны Вы, в другом он, и сравнить вас, расставить в табели о рангах, ой, как трудно, если вообще возможно. А другом Высоцкого Вы были по той же причине, по которой сельские умные красавицы обычно водятся с дурнушками: на контрасте работают. Володя в этом качестве Вас и держал. Когда Вы увесисто, крупно заявляли о себе – молотил нещадно Вас по голове (эпизоды с Гамлетом, кортиком, топориком – натуральное тому подтверждение). Даже если эта догадка верна на полпроцента (а почему бы и нет?), то и в таком случае Вы просто молодец, что не зациклились на ней. Ум-то у вас мощный, где-то даже парадоксальный, мог ведь и допереть…

Очень слабое место в целом сильнейшей книги – Ваше политикантство. Примеров – тьма. Да практически каждое Ваше «хождение» в политику – неуклюжее, пошлое, зачастую просто глупое. По уму бы Вам с Вашим бесспорным талантом даже коготка в неё, ублюдочную, не следовало совать, такая это параша вонючая, особенно в наше постсоветское время. Да если бы не заработки… Но это-то хоть понятно. Непонятно другое, как Вы, умница, так и не разобрались в гнусной личине Гайдара. На 50 процентов Вам её раскрыл сын (отец Дионисий, священник Успенского храма в подмосковном городе Видново – М.З.). А вторая половина страшна отнюдь даже не тем, что этот жирный губошлеп, как и его «легендарный дед», обошёлся со своим народом, как с быдлом. Вам лично никогда не приходило в голову, что Гайдар продолжил на Руси худший вид самозванства и, прежде всего, поэтому страшно навредил ей. Что это вообще за фамилия такая – Гайдар, если он – Голиков? А я Вам скажу: такая же, как Ленин, Троцкий, Свердлов, Сталин, Молотов. Псевдонимисты хитрые, – на наши бедные головы. Поэтому главку «Бумбараш на воздушном шаре…» – я бы Вам очень советовал убрать при последующих переизданиях. Мягко дистанцируйтесь от человека, который по политическим соображениям дружит с городской сумасшедшей, убогой Новодворской, потому что: скажи мне, кто твой друг… Да что я Вас учу, в самом деле? Сами-то Вы с усами.

Сильнейшее воздействие всего Вами написанного, как это ни покажется странным, – Ваше постоянное качание на идеологических, нравственных, национальных, бытовых и прочих качелях. Веришь всему, потому что опять же, как говорил Толстой, человек течёт, одинаковым, ортодоксальным ему претит быть. Вот и Вы, то сетуете на евреев, то тихо восхищаетесь ими. Тем более, что по большому счету они не лучше и не хуже чукчей. Не говоря уже о русских…

Слабым получился образ Ирбис. То – сопли-вопли, то – месяцами молчок. Вот над ним бы Вам глубже и поработать, с телесными, как теперь модно говорить, сексуальными подробностями, даже если и материалу не хватает. А Вы – за счет боженьки. Ибо на фоне вина, юбок, друзей и лицедейства Вы – симпатичный, здоровый, талантливый мужик, а с «боженькой» – слизняк какой-то, ей-богу. Простите меня, грешного. Но я просто диву даюсь, как такого крупнейшего просчета Вашей книги до сих пор никто не заметил? Он же торчит из книги как мосол из борща.

В целом же, повторяю: книга Ваша стала событием последних лет, даже не смотря на то, что её-то почти замолчала критика. Хотя какая сейчас может быть критика?

И последнее. Все (до единого!) таганковцы – люди ущербные в силу того, что главная, определяющая часть их жизни прошла в тени, образно говоря, «мэтра-фюрера». Они все поэтому, как и Вы, мечутся по жизни: играют, пишут, политикой занимаются, бизнесом, интригами. Меж тем, настоящие писательские задатки среди живых таганковцев есть только у Филатова, Демидовой и у Вас. (Смехова, как видите, не упоминаю, хотя он и плодовитее всех и в отличие от Вас давно именуется литератором. Но это отдельная тема).

К чему я это? «Комета, которой Вы – хвост», под занавес понял (это когда с Шолоховым Василий Шукшин пообщался): всё в жизни ерунда, кроме писательства. Поймете ли, в конце концов, Вы это? По меньшей мере, десять подходов к этой, судя по всему, чрезвычайно животрепещущей для вас проблеме, я насчитал в книге. Когда вы чёрным по белому пишите, что хотите всё бросить, уехать на Алтай в Быстрый Исток и там писать. И что? Сумеете ли в конце концов вырваться из беличьего театрального колеса? Очень, знаете ли, жирный вопрос…

Хотя с другой стороны, в этом месте вдруг вспомнилась байка. Умирает старый пчеловод. Родные и близкие собрались вокруг него и просят:

– Скажи, дед, слово заветное.

И молвил он:

– Запомните, дети мои, главное в жизни – труд, пчелы. Остальное все – ху…ня!

Помедлив, добавил:

– А, впрочем, труд и пчелы – тоже ху…ня!

Так что не обращайте внимания на эту мою писанину. Живите и пишите, как Вам живётся и пишется. Тем Вы и интересны! Только – живите! И дай Вам Бог! С глубочайшим уважением – Михаил Захарчук».

…Готовя эту рукопись, я вновь перечитал «Плаху». И честно, как на духу, признаюсь: сейчас бы я такого письма Золотухину не написал. Оно было бы в разы жёстче и даже злее. И я его попросту не отправил бы. А если бы отправил, наши отношения были совсем иными. Объяснять, почему – пришлось бы очень долго. Да по существу пришлось бы писать и другой очерк об артисте. В данном конкретном случае задним числом вижу, что натурально вошёл в глупый редакторский раж. И много обидных вещей автору наговорил, не сказав главного. Известное дело: мы, мужики, завсегда задним умом крепки. Однако Валерий Сергеевич, к чести его, на меня вовсе не обиделся. Позвонил, очень мило переговорил с моей супругой Татьяной (я был в командировке). А потом взял и написал мне: «Дорогой Михаил! Огромное спасибо Вам за письмо. Просто так – за сам отклик и за то, что Вы не поленились и «разговорили» себя в письме… и заодно мне кучу замечательных слова сказали. И в тех пунктах, где Вы говорите о книге хорошо, я с Вами, как Вы догадываетесь, согласен. А там, где пытаетесь навести критику – я, разумеется, не согласен.

Но шутки в сторону. Как говорил мой Павел I, которого я очень люблю играть, Бог с ней, с «Плахой». Она уже живет своей жизнью. Я только в одном пункте хочу уязвить Ваш разбор. Мне кажется, Вы разбираете, так сказать, художественное произведение: «Слабым получился образ Ирбис». Как будто это – Уля Громова. Кстати, ведь эти «выбранные места» выбрал редактор. А в подлинниках, поверьте мне, Ирбис – ого-го! Ну, да и хрен с ней. Спасибо!!! Пытался позвонить Вам, не застал. И решил тоже не полениться и обнять Вас хотя бы через эпистолярию. Храни Вас Бог! Валерий Золотухин».

Разумеется, после всего мы ещё не единожды встречались с артистом и просто так: и в компаниях «за рюмкой чая», без неё; и на различных мероприятиях. И я ему сумел-таки доказать, что написал-то он на самом деле документально художественный роман со всеми классическими «прибамбасами»: завязка – кульминация – развязка. Где-то в начале девяностых на Таганку пришёл работать мой большой друг по жизни Владимир Конкин. У него с Золотухиным наладились отличные отношения. Его фамилия и в дневниках тоже мелькает. Так что и я имел неоднократную возможность всласть наговориться с Валерием Сергеевичем. Оно и понятно: «старым бойцам» было что вспоминать о «минувших днях и боях».

Однажды я заметил Золотухину, что если представить Театр на Таганке отрядом космонавтов, то вы с Высоцким для меня, как Гагарин и Титов. «Это ты хватил лишку, – сказал артист. – Между тем сам Высоцкий очень точно распределил наши роли ещё тогда, когда давал тебе мой телефон. Мы с ним, как два номера боевого пулемётного расчёта: 1-й – Высоцкий, 2-й – Золотухин».

– Во всех ваших публичных выступлениях, в книгах недвусмысленно просматривается ваша зависть к двум коллегам: Филатову и Высоцкому. В какой мере это соответствовало действительности?

– Ну насчёт Филатова мы уже с тобой говорили: там зависти очень мало. Если и была, то мелкая, почти бытовая. Иное дело – Володя Высоцкий. Уж ему я не белой и чистой, а самой что ни на есть чёрной завистью, какая только бывает, завидовал. Я, может, Александру Сергеевичу Пушкину так не завидовал. Но моя зависть была в определённой степени эволюционной и уж точно для меня созидательной. Ну посуди сам. В поэзии Высоцкого, по большому счёту, разобрались ведь только после его смерти. При его жизни в творческом смысле – как человек пишущий и играющий на сцене – я был гораздо популярнее. После "Бумбараша" и "Хозяина тайги" меня узнавали на улице, а Володю нет. И он тогда на меня обижался. Но прошло время и я теперь осознаю, что ему памятники ставят, его голос продолжает звучать, его стихи цитируют, он как бы продолжает жить в памяти народной. И сам себя ругаю: «Что же ты, дурак, не записывал за ним каждое слово». Видишь ли, он очень правильно ушёл. Пусть меня Бог простит за крамольные мысли, но это так. Я видел, как хоронили великого комика Эраста Гарина, дожившего до старости. За его гробом шли с десяток старух. Вот ты можешь представить стариком Андрея Миронова? Я – нет. Уходить надо вовремя. Только это, к сожалению, не в нашей воле. Так что, говоря о зависти, впору вспомнить исторический аналог: Моцарта и Сальери. Почему все вдруг решили, что Сальери завидовал Моцарту? Он же был очень популярен при жизни, его музыку исполняли везде, а произведения Моцарта "расслышали" только после его смерти. Он умер молодым, не вкусив славы. Кто кому по логике должен завидовать?

– Что ж, логично. И в этом смысле, мне сдаётся, что режиссёр Любимов вас ценил и любил гораздо больше, нежели Высоцкого. Ну не случайно же часто называл вас «дорогим Домовым Таганки». Меж тем, «Гамлета» отдал Высоцкому, а не вам. Как вы полагает, он провоцировал нездоровые между вами отношения по методу разделяй и властвуй или же преследовал какие-то другие цели?

– Об этом лучше у самого Юрия Петровича спрашивать. А по факту «Гамлет» был чрезвычайно дорог Высоцкому. Мне он даже признавался: если не справится с ролью, то вообще сцену бросит. Только он много выступал, ездил с гастролями и своими отлучками, часто непредвиденными, ставил под угрозу срыва спектакль. Тогда Любимов решил ввести меня на эту роль. Строго говоря, это нормальная, если не сказать рутинная театральная практика. Только сначала Эльдар Рязанов в своём фильме, а потом и многие его последователи так вывернули историю с «Гамлетом», что получалось: я злостно подсиживал Высоцкого с этой ролью. Глупость и чушь несусветные. Сам Любимов не раз утверждал: это – воспитательная мера. Однако Володя обиделся, сказал, что уйдёт из театра в тот же день, когда я сыграю Гамлета. К его угрозе я поначалу всерьёз не отнёсся, но Гамлета так ни разу и не сыграл, даже когда Володя попал в больницу. Это было бы для меня творческим самоубийством.

– Что бы там кто ни говорил и ни писал, но среди коллег по театру Высоцкий воспринимал вас как самого близкого друга. Ну, может, ещё таким полагал Ваню Бортника. А спорить, ругаться с ним вам приходилось?

– Случалось всякое за более, чем полутора десятков лет совместной работы. Особенно в молодости между нами происходили разные, порой и досадные трения. Но ты понимаешь, в чём сейчас главная закавыка: его уж столько лет нет с нами, а я жив. И теперь за наши с ним отношения ответственность несу только я один. А поскольку лично известный факт (факт действительного случая или фантазии сообщившего) в любом случае непроверяем на достоверность: как скажу, так и было, то надо больше думать, чем говорить. К гиппократовой присяге, к сожалению, мемуаристов не приводили и не приводят. Совесть во все века тоже понятие относительное. А так как многие из нас по воспитанию в глубине души атеисты, то и Евангелие нам не устав. Вот и повторюсь: как скажу, так и было. Да, мы спорили и часто сильно, круто спорили. Однако всегда в оконцовке приходили к пониманию. На «том свете» нам не придётся искать консенсуса ни по одной земной проблеме…

– В Ваших дневниках, в той же «Плахе» неоднократно упоминается имя Анхеля. Кто он такой, Вы говорите, как бы вскользь. Поэтому я позволю себе сообщить моим читателям: Анхель Георгиевич Гутьеррес – испанец, выросший в Советском Союзе. Как театральный деятель он стоял у истоков Театра на Таганке – был его художественным руководителем. Окончил Высшие режиссерские курсы вместе с Глебом Панфиловым, Александром Аскольдовым, Василием Ливановым. Во многом благодаря ему, на «Таганку» пришли многие известные актёры, в том числе и Золотухин. Анхеля связывала многолетняя дружба с Анатолием Эфросом, Владимиром Максимовым, Булатом Окуджавой, Андреем Тарковским, Евгением Урбанским, Алексеем Глазыриным, Артуром Макаровым. Он долгое время помогал Любимову во всех начинаниях последнего. И вот Вы записываете за этим человеком следующие рассуждения: «Любимов не верит в Бога, хоть и много говорит о нём. «Бог не здесь (показал пальцем на кончик языка), но здесь (показал на лоб». Думал, скажет «в сердце». Он в каждой клеточке. И в этом смысле в России заложено всё. От России зависит идеология мира. А Любимову Россия не нужна. Он не думает о судьбе русского народа, русской души. Россия ему нужна как реклама… для звёздочки, для языка – это проституция. Он смеётся, издевается над русской Россией».

Так вот Вы, Валерий Сергеевич Золотухин, разделяете эти мысли Анхеля или же просто их зафиксировали в дневнике?

– Любимов – бОльшая часть моей творческой жизни. Писал и говорил я о нём много и разное. Для меня существует поэтому как бы два Любимовых. Первый тот, с которым мы трудились до его отъезда из СССР. А второй – после его триумфального и вместе с тем убийственного для нас всех возвращения. И как раз об этом втором, по-моему, очень точно сказал Анхель. Я и сам часто думал, что нашему шефу очень подходит кличка Неуловимый Ковбой. И неуловимый он не потому, что такой хитрый весь, изворотливый, а потому, что и на х…й никому не нужен. Но думает, мечтает, что с ним одни будут носиться, как с писаной торбой, а другие станут стрелять в него. Он часто повторял: Ельцина, как и меня, пытались убить. Господи, сколько же он нам морочил голову своим привередничаньем, своими высокопарными и потому глупыми заявлениями. А всё объяснялось просто. Мне однажды сказал: «Мой сын не хочет жить в этой стране. Так что извините: искусство – искусством, но мой сын мне дороже». Это всё мне горько осознавать, но это так.

– Когда Вы взялись за строительство храма на родине, это был поступок во искупление грехов собственных или же Вы в то время думали о прегрешениях отца, который, будучи председателем колхоза, снёс в селе церковь?

– Такое осмысление случилось гораздо позже. А сначала была книга «Дребезги», за которую я получил очень приличный гонорар. До тех пор мне издательства ещё ни разу столько не платили. И я стал думать, как лучше теми деньгами распорядиться. Тогда и вспомнил, что наши отцы разрушили сельскую церковь. Обвинять их не берусь – у них была своя вера. Но я решил построить храм. Задача оказалась непростой. Надо было собрать общину верующих, зарегистрировать её, открыть счёт, подготовить документацию, собрать множество разрешительных бумаг. Помогала мне землячка Валентина Маховикова, добрейшей души человек. Двенадцатилетние мои мытарства сохранились в квитанциях, прошениях, документах. Когда я задумал стройку, случилась жуткая инфляция. Мы в одночасье обнищали. Потом в одночасье стали миллионерами. Ситуация: я выпрашиваю у богатых людей миллион, а света в храме нагорело уже на два миллиона. У кого только я ни просил денег. К Аркадию Вольскому (председатель Союза промышленников – М.З.) десять лет ходил – ни рубля не получил. Мне не было стыдно клянчить – не себе ведь просил. От отчаяния в партию Крестьянскую вступал. Думал, таким наивным образом закончу стройку. Даже статью написал: «Миром поднимется храм». Слова-то были красивые, но миром он так и не поднялся. Вернее, поднялся, но не тем миром, о котором я мечтал. Однажды выступил по телевидению с просьбой к зрителям помочь. На следующий день звонок: «Приезжаете». Оказалось этот два брата Камальиновы. Умные, интеллигентные люди. «Мы иноверцы, но мы знаем, что такое храм, пожалуйста, возьмите!». Такое было в моей жизни впервые – обратился и сразу получил! Я упал перед своими иконами дома на колени, заплакал. После этого и другие стали приносить деньги в театр, давали стройматериалы. У меня есть огромный список всех, кто жертвовал, начиная с одного мальчика с рублем. Фундамент от предыдущей постройки стоял крепкий, дорогой, на него можно было пирамиду Хеопса поставить. Только на кирпичный храм нам денег не хватило. Пришлось строить деревянный. Очень красивый получился. Мне не хочется говорить о каком-то искуплении. Но, наверное, это так. Не верю я и в то, что храм снимет с меня все грехи. А вот в то, что строя храм на родине, я строил его и в себе – верю… Что ещё тебе добавить? После освящения нашего храма владыка Максим вручил церковные награды тем, благодаря кому в селе появилась церковь. Меня наградили орденом святого благоверного князя Даниила Московского III степени. Архитектор Петр Анисифоров и староста Покровской церкви Виталий Кирьянов удостоены медалей преподобного Сергия Радонежского I степени.

– На Вашем счету почти сотня фильмов. И за большинство из них Вам стыдиться не придётся. А за некоторые придётся. Имею в виду всякие «таксисты», «завхозы», «Гаврилычи» и особенно за «вампира» из «Дозоров» ночных и дневных. Или Вам так не кажется?

– Знаешь, не кажется. Как там у Пушкина: «Позвольте просто вам сказать:/ Не продаётся вдохновенье,/ Но можно рукопись продать». Я с удивлением наблюдаю за тем, как вся наша страна в одночасье стала вдруг верующая. Мне иногда говорят: «Вы верующий, у вас сын священник, и вы играли вампира – как так?!» Я отвечаю: «Вы ничего не путаете, ребята?» Я в своей жизни столько чертей переиграл! Я деньги зарабатывал этим. И Бабу Ягу играл, и Лешего. И вдруг все: «О, «Мастер и Маргарита»! Как это можно – кирпич упадет!» Твою мать! Ну что тут можно ответить? Если вы хотите играть в мистику – ну играйте, а я-то тут при чем? Писатель написал, я сыграл, остальное – ваше дело. Не надо быть святее самого Папы. Хорошо сказал мне мой сын, священник Денис: «Твоя профессия – топор, им можно убить, а можно дом построить». Если твое ремесло направлено на добро, даже если ты играешь злодея, всё в порядке. А «Ночной Дозор» мне понравился. Это первый такой фильм в стране. Второй, «Дневной», понравился меньше. Ошибки были учтены, но сердца было больше в первом. Однажды мы в гримерке со священниками обсуждали какой-то проект. И один батюшка вдруг говорит: «А вы знаете, в «Ночном Дозоре»…» Я думаю: «Ну вот, сейчас разгромит…» – «…очень хорошо показана тема греха и раскаяния». И так стал говорить грамотно и очень здорово!

…У Валерия Сергеевича наблюдалось слабое базовое образование. Мимо каких-то основополагающих императивов нравственности, культуры, литературы, живописи, истории, но особенно общественной жизни он вихрем промчался на лихом театральном коне и при этом лихо, звонко напевая. Отсюда – все его поразительно заполошные метания во всех перечисленных ипостасях. Отсюда – всегдашнее стремление впрягать в собственную повозку «коня и трепетную лань». Он мог безбожно пить и при этом истово молиться. Отсюда – его упоительные восторги свердловским беспалым, вечно пьяным партократом и либерастом-экономистом Гайдаром. Даже в мыслях он не допускал, что люди эти – ярые вредители России. Отсюда – затянувшаяся поддержка крикливых, зачастую истерических и, чаще всего лживых, проклятий, посылаемых «гениальным шефом» по адресу системы, взлелеявшей эту «гениальность». После всего того, что «шеф» сделал с труппой, Валерий Сергеевич готов был за 2,5 процента вкалывать даже не на самого Любимова, а на его сына Петю и жену Катю. Читать его надрывные «моления за Ельцина», «за конституцию», «против коммуняк» нельзя без брезгливости. Вообще его неуёмное обращение к Богу по любому пустяку – сплошь и рядом пошло, пародийно, смешно. Но при всём том, Золотухин, обладая врождённой, поразительно жизненной амбивалентностью, сумел выстроить собственную судьбу с чётким созидательным вектором, не смотря на регулярные спотыкания. Потому как большую часть своей жизни шёл в обнимку с «зелёным змием». Во многом, если не в решающей степени потому, что был он, опять же по рождению, лицедеем-харизматиком. Плюс – оракулом. («Я должен умереть в 2014 году» – ошибся на год). В ГИТИСе шлифовали его голос. Сценические тонкости там – на втором плане. А, придя на Таганку, он стал именно великим драматическим актёром. Подобной яркости сценических самородков там более не наблюдалось. Почему же далеко не глупый Любимов так цепко держался за Золотухина, поручая ему едва ли не самые ответственные (сложные – само собой) роли: лирический Маяковский в «Послушайте!», Фёдор Кузькин по Б.Можаеву, Григорий Отрепьев, Мефистофель, Гамлет, Фауст, Юрий в «Докторе Живаго», Маркиз де Сад и другие. Изначально в театре Советской Армии Павла 1 играл, не побоюсь этого слова, гениальный Олег Борисов. А Золотухин взял и переиграл его. («Зельдин, пришедший в гримёрную, очень тронул. Тихо, задушевно, спокойно сказал мне: «Молодец, молодец. Другой театр, большая площадка… Герой… Знаешь, после Борисова… Героический акт во всех смыслах»). Ни на йоту Валерий Сергеевич не уступил и Сальери-Смоктуновскому из трёх серийного телефильма «Маленькие трагедии». А Иннокентий Михайлович уж точно актёр был гениальный. И в процессе сьёмок даже пытался «подвернуть под себя» молодого таганковца. Не получилось. Моцарт Золотухина – маленький шедевр. А помните его слова насчёт Бумбараша. И ведь был прав. Работал по большей части на вечность.

…Золотухин завещал похоронить себя рядом с храмом, который воздвигнул вместе с земляками. Что и было сделано. У него в жизни случилось два больших строительных проекта: пельменная и храм. Построить первую под силу даже начинающему российскому бизнесмену. Валерий Сергеевич не смог. Возвести храм – не у каждой общины получается. У него получилось. Несколько лет назад в Быстром Истоке грянула большая вода. Храм подмыло почти со всех сторон. Подобных паводков не помнили даже старожилы. Но могила Золотухина, слава Богу, устояла.

А вообще артисту, когда-то мятежного Театра на Таганке упокоиться рядом с собственным храмом – такого на Руси ещё не наблюдалось…