«Знаешь, что я тебе скажу, подбираясь к сотенке своего земного бытия? Источник всех бед, всех злодеяний на земном шаре – человек. Более несовершенного существа, чем человек, на Земле нет, и я уверен, что не будет. И всё-таки я в человека верю».

* * *

Намедни звоню Николаю Лукьяновичу Дупаку. Приезжай, говорит, если есть такое желание. Посидим, покалякаем за жизнь нашу грешную. Только учти, что я дочь и внука в поликлинику должен отвезти. Так что давай часиков в восемь вечера подгребай. Ну, приехал я, расположился на скамеечке у подъезда. Сижу, жду полчаса, час. Уже стемнело. Через полтора часа появляется Дупак. Втискивает свою красную «реношку» на такой фиговый пятачок, что я бы сроду туда не вписался. А ведь Лукьяновичу на тот момент девяносто семь стукнуло! Два с лишним года отвоевал в гвардейском кавалерийском корпусе. Награждён тремя боевыми орденами. Почётный гражданин города Валуйки. Трижды ранен. Фронтовой инвалид П группы. С палочкой, сколько его помню, не расстаётся.

И вот, чтобы вы знали, дорогой мой читатель, в таком невероятном сочетании: 97-летний фронтовик, инвалид, артист театра и кино (на его счету свыше семидесяти ролей в фильмах и около сотни в театре), режиссёр восьми спектаклей, многолетний директор трёх столичных театров (имени Станиславского, на Малой Бронной, на Таганке) Николай Лукьянович – единственный в стране. Да, пожалуй, что и остальной весь мир не сможет похвастаться подобным уникумом. Уж не говорю о том, что создание знаменитого Театра на Таганке – это во многом заслуга Дупака. Просто разбитной и шустрый Юрий Любимов в своё время удачно перехватил инициативу, как бы задвинув настоящего создателя великого феномена «Таганки» в тень. Почему именно так произошло? Почему имя очень великого деятеля советского театрального и киноискусства, патриарха отечественной культуры нынче почти забыто, а в родной, им же созданный театр, Дупака сегодня на порог не пускают? О, дорогой мой читатель, это очень непростая, можно даже сказать, трагическая тема. И я далеко не уверен, что сумею её решить своими заметками хотя бы в общих чертах. Даже притом, что «Таганка», как уже говорилось, – мои самые лучшие, потому что молодые годы. И многое, очень многое из того, что происходило и творилось в самом скандально известном театре Советского Союза мне известно, как говорится, из первых уст, из первых рук. Однако, знаю далеко не всё. Слава Богу, что Николай Лукьянович – мой земляк и старший товарищ, очень душевно ко мне относится. И у меня есть счастливейшая возможность расспрашивать его о чём угодно. С учётом мафусаиловского возраста Дупака это просто-таки фантастическое везение, подарок Свыше.

… Люблю наведываться к Николаю Лукьяновичу в гости. Как и всякое настоящее холостяцкое жильё, его однокомнатная квартира представляет из себя роскошную помойку, где в трогательном беспорядке свалено всё, что нужно для жизни и то, без чего в ней обойтись, конечно, можно, но требуется для настроения. Николай Лукьянович великолепный рассказчик, и память его, слава Богу, отстаёт от возраста лет на восемьдесят. Случается, и того больше. Иной раз такое вспомнит, что я просто диву даюсь. А наговорившись, мы спускаемся в кафешку, которая располагается на первом этаже его дома, только вход туда с улицы Селезнёвской. Здесь Дупак питается регулярно по вечерам. Утром и в обед готовит себе сам – там кашку, яишенку, другое по мелочам. Ему заведение делает определённые скидки, как постоянному клиенту. Пенсия у фронтовика приличная, но я плачу за нашу еду, невзирая на его всегдашнее сопротивления. Ест ветеран своими собственными зубами споро, аккуратно и с аппетитом работника, успевая отвечать на мои вопросы, сообщая мне всякие неожиданные интересности. Мы сидим, кайфуя, пока уборщица демонстративно не начинает греметь возле нас ведром и шваброй. Тогда мы возвращаемся в его квартиру на восьмой этаж, чтобы договорить то, что не успели в кафешке. Забывая, я пытаюсь его поддержать за руку, когда мы взбираемся по уличной парадной лестнице. И всегда нарываюсь на раздражённое: «Не надо мне помогать! Ты только мешаешь». В этом же доме, только в другом подъезде живёт его дочь с внуком. Николай Лукьянович разменял свою, когда-то трёхкомнатную квартиру. Дочери оставил две, а сам ютится в «однушке». И говорит, что ему с лихвой хватает жилплощади. «Я умею довольствоваться тем, что есть и не завидовать тем, у кого всего больше, чем у меня».

По логике вещей дочь должна ухаживать за таким престарелым отцом. Только она сильно хворает – за ней ещё присмотр нужен. Как-то забыла кран закрыть – несколько квартир затопила. Внук тоже болеет. А самое любимое Дупаком существо на всём белом свете, внучка Настенька, умерла скоропостижно. Пошли они в церковь. Стояла рядом, молилась истово и вдруг упала. «Скорая» не успела. Любимая жена Раиса Михайловна тоже несколько лет назад ушла в мир иной. И он осиротел. Любовь у них была сумасшедшая и такое взаимопонимание, что без слов друг друга разумели. Люди посторонние удивлялись и не верили в подобное чудо. А ведь взял он её из простых официанток…

– Николай Лукьянович, я как раз тех «неверящих» очень даже понимаю. Судя по фотографиям из вашей молодости, которые мне довелось видеть, артист Дупак представлял определённую угрозу для представительниц слабого пола. Ничего я здесь не преувеличиваю?

– Ну что тебе сказать «за наших милых и прекрасных дам»? Это правда, что недостатка в них я никогда не испытывал. Но при этом хватило ума с молодости не разменивать себя на лёгкие интрижки и флирты. Утонуть в них, что через два пальца помочиться. И потом я опять же очень рано понял, что с женщинами можно дружить без всяких там "секс-шур-мур". До войны у меня таким другом была Ольга Леонардовна Книппер-Чехова. Великолепные отношения я всегда поддерживал с Ольгой Васильевной Лепешинской и Натальей Юрьевной Дуровой. С гениальной балериной Лепешинской мы дружили с 1936 года. Она часто звонила: «Коля, приезжайте, почитайте мне что-нибудь». Заезжал. Мы пили чай, я читал ей стихи, а Оля уголком платочка вытирала слёзы… С Наташей Дуровой мы тоже очень крепко дружили. Мне всегда казалось, что она – не от мира сего. Не поверишь, но тигры и львы ползали у её ног как котята. Это от неё у меня урок о том, что самый страшный зверь на Земле – человек.

А первой моей женой была Вера Васильевна Чапаева, дочь легендарного комдива. Конечно, она отца совсем не помнила, но его мятежный дух витал в нашей семье постоянно, как домовой барабашка. С тем духом мне лично жить было очень непросто. Кроме всего прочего, Вера немного поучилась в литературном институте, пробовала писать и амбиции её поэтому временами зашкаливали. Вот я и ушёл от неё с одним чемоданчиком…

Николай Дупак родился в посёлке городского типа Старобешево Донецкой области. В этом селении ещё проживала знаменитая участница стахановского движения в годы первых пятилеток, трактористка-ударница, дважды Герой Социалистического Труда Паша Ангелина. Родители Лука Ильич и Анна Артёмовна вырастили и воспитали пятерых детей (Елизавета, Сергей, Ефросинья, Григорий, Николай). Отец прошёл всю Первую мировую войну, награждён Георгиевским крестом. Дед Илья геройски воевал с турками, освобождая Болгарию, отличился при обороне Шипки и тоже имел «Георгия». Вместе с семьей маленький Коля пережил политические репрессии 1920–1930 годов и жесточайший массовый голод 1932–1933 годов. Трудолюбивый и ушлый крестьянин Лука Ильич, благодаря упорству собственному и помощи домочадцев сумел создать крепкое и, как бы теперь сказали, весьма продуктивное личное хозяйство. Возделывал приличный земельный отруб. Выращивал скот, птицу. Даже рыбу разводил в собственном пруду. Имел десяток лошадей, четырёх быков, хороший сельхозинвентарь, собственную мельницу. Естественно, что при коллективизации и сопутствующим ей «раскулачивании» Дупак попал в репрессивные жернова в числе первых. Сослали Луку Дупака в Архангельскую область. Заготавливал там строевой и крепёжный лес, необходимый для шахт Донбасса. Каким-то чудом, благодаря счастливому случаю и помощи других ссыльных, Луке Ильичу удалось сбежать и вернуться на родину в нише-склепе, устроенной в вагоне с лесом. Притих, затаился. Однако, нашлись «доброхоты», донесли на «врага народа», и на Север уже отправили всю семью Дупаков. Правда, через некоторое время всех амнистировали и отпустили в родные края. Только Николай Лукич не стал больше рисковать. Поселился с семьей близ Таганрога. В местном сельсовете выправил новый паспорт, записав себя Лукьяновичем. Чтобы, так сказать, «замести следы» и не числиться более в «кулаках-врагах народа». Все эти неимоверные скитания не выдержала сестра Фрося. Сильно захворала и ушла из жизни в 19 лет.

Детей своих Дупаки растили в любви и нежности. Никакими собственными проблемами и проторями их не обременяли. И те росли счастливыми в советской стране. Коля выделялся особенно. Чрезвычайно прилежно учился. С восьмилетнего возраста начал активно участвовать в школьных спектаклях и театральных постановках. Регулярно выступал со стихами и монологами на городских и районных концертах, приуроченных к государственным праздникам и юбилейным торжествам. На 55-летии Сталина, стоя перед портретом вождя, так прочитал стих, ему посвящённый, что слушатели прослезились.

– Отец с матерью были у меня славными, да лучшими в мире, чего там скромничать. Я им благодарен за то, что воспитали меня беззлобным и трудолюбивым. Какую жизнь они тяжелейшую прожили, но никогда нам, детям, не жаловались, не возмущались, не скулили. И поэтому для меня с детских пор почти все трагедии, встречавшиеся по жизни – оптимистические. Уже когда стал руководителем, отвечающим за судьбы многих людей, часто встречался с такой ситуацией. Прибегает ко мне в кабинет перепуганный сотрудник: «Николай Лукьянович, беда!» А я ему плесну воды в стакан: «Ну-ка сел, выпил! И запомни: у нас беда может случиться лишь тогда, когда я о ней скажу!». А я такого никогда не произнёс бы. Потому что, видя любой ров, никогда не сокрушался его размерами, а всегда думал, как мосток через него наладить. Мой главный девиз по жизни: во всём уметь ладить с людьми. Например, если бы я, работая в той же Таганке, постоянно не окорачивал мягко и тактично Любимова, нас бы десять раз разогнали и закрыли. Он проведёт премьеру очередного спектакля. На следующий день московский горком партии гудит как улей. Любимов, мол, очередную антисоветскую пакость устроил. А я поеду на Старую площадь, дом 6, пройдусь по некоторым партийным кабинетам и всё улажу. И уже ни о какой антисоветчине никто не бузит.

До войны Таганрог был очень приличным городом – около 200 тысяч населения. Но мальчика Колю Дупака в городе знавали многие. В драмкружке он стал настоящей звездой. Особенно после спектакля «Бородино», где с блеском сыграл как раз мальчика. И однажды режиссёр городского драматического театра предложил юноше сыграть Дамиса в пьесе "Тартюф" по Мольеру. Успех спектакля был потрясающий. В зрительном зале случилось несколько женских истерик. Городская газета особенно восторгалась игрой артистов, исполняющих роли отца и сына Оргонов. Как раз после премьеры «Тартюфа» в Таганрог приехал режиссер Юрий Завадский. В те годы он возглавлял драматический коллектив Ростова-на-Дону. У него в труппе играли Вера Марецкая, Ростислав Плятт, Николай Мордвинов. А ещё Юрий Александрович вёл свой курс в местном театральном училище. И конкурс к нему исчислялся сотнями желающих. Но мастер сам разъезжал по региону, выискивая артистических самородков. Дупака поэтому пригласил вне всякого конкурса. И поселил его в одну комнату общежития с другим самородком – Сергеем Бондарчуком, которого «раскопал» в Ейском драматическом театре.

– Мы с Серёжей очень душевно ладили. Бондарчук сам из Херсонщины, но некоторое время проживал в Таганроге и даже учился в школе № 4. Старше меня всего на год, он производил впечатление бывалого человека. И я признал за ним лидерство. До чтения Серёга был жаден и меня к тому понуждал. За годы пребывания в театральном училище я прочитал книг больше, чем за всю предыдущую жизнь. А ещё мы с ним регулярно устраивали так называемые «гуляния» – ходили на автобусную остановку собирать недокуренные кем-то бычки. Возвращались на квартиру-общежитие, шелушили те бычки, затем сушили содержимое на печке и крутили цигарки. Так мы боролись с безденежьем. Дружили, повторяю, очень крепко. А потом дружба наша рухнула в одночасье. В училище приехали два молодых человека. Накоротке побеседовали со мной, несколько раз меня сфотографировали и укатили в Киев. А через неделю пришла телеграмма: «Прошу срочно прибыть пробы роли Андрея кинофильме "Тарас Бульба". Подпись: «Александр Довженко».

Всё училище тогда гудело. Такое предложение! От самого Довженко! Который уже снял "Щорса", "Звенигород», «Арсенал», «Земля», «Аэроград». Который был самым-самым популярным режиссёром в Советском Союзе на то время, любимцем Сталина. И вдруг он приглашает какого-то Дупака! Преподаватели, не говоря уже о студентах, дружно дивились моему дикому везению. А вот Серёжа Бондарчук сник, загрустил и даже не проводил меня в столицу Украины. Спустя десятилетия, мы с ним встречались, и я с грустью заметил, что оскароносный кинорежиссёр не очень охотно возвращался памятью в нашу юность. А по мне, так она была прекрасной! И бычки наши я вспоминаю со светлой радостью. И до сих пор не забываю, как же прекрасно Серёжа подражал Чарли Чаплину!

Да, но я увлёкся. А когда я встретился с Александром Петровичем уже на киевской студии, он меня спросил: «Тараса Бульбу» читал?» – «Читал» – «А обратил внимание: когда умирают казаки, они в одном случае проклинают врага, а в другом прославляют братство?» В это трудно поверить, но он мне стал рассказывать, как собирается поставить фильм про дружбу, про патриотизм, про настоящих любящих жизнь людей. Я натурально обалдел! Довженко и такие со мной разговоры ведет! Около часа мы ходили вокруг студии. Потом были пробы и начались сьёмки.

В воскресенье у нас обычно – выходной. Уставший от длительных съёмок, я лёг спать рано. Но рано и проснулся… от стрельбы. Выхожу на балкон. На соседнем топчется тоже заспанный мужик. Интересуюсь у него: «Що цэ такэе?» – «Та цэ, мабуть, манэвры Кыивського вийськового округу». И только он это произнёс, как в ста метрах с грохотом проносится самолёт со свастикой и начинает бомбить мост через Днепр. А жара стояла неимоверная – далеко за 30 градусов. Ну я и помчался на студию. Там уже прослушал выступление Молотова. Потом состоялся митинг. Александр Петрович сказал: вместо запланированных полутора лет на съемку картины, мы сделаем её за полгода, а потом все пойдём бить врага на его территории. Вот какой настрой был у всех! Но уже на следующий день солдатской массовки у нас не оказалось. Тогда мы впервые, может быть, смекнули: вся эта катавасия – всерьёз и надолго.

Пошли потоки беженцев. В мой номер гостиницы поставили пять кроватей. На студии начали рыть щели. Ещё пару дней мы изображали сьёмки, а потом пошли записываться в народное ополчение. Кроме меня в него вступили ещё Александр Петрович, Боря Андреев и Петя Алейников. Меня лично отправили под Новоград – Волынский. Там и зачислили в кавалерийское училище.

Особенно мне запомнилось выступление Сталина. Тут уж со всей очевидностью стало ясно: война – на годы. Учили нас на командиров кавалерийских взводов. Боевая подготовка включала занятия с лошадьми. А это – выездка, чистка, кормежка. Плюс ко всему овладевали джигитовкой, вольтижировкой, рубкой лозы. Мне попалась кобыла Ежевика – прямо скажу: вредное животное. Не знал, как от неё избавиться. Случай помог. Командир училища решил разделить нас на два эскадрона по 150 человек. В одном – гнедые лошади, в другом – вороные. И у меня оказался потрясающий конь Орсик. Я в него сразу влюбился и он впоследствии меня спас. А всего трижды меня лошади выручали от верной гибели.

– Каким для вас осталось в памяти первое участие в бою?

– После того как немцы ворвались в Донбасс, нас послали заткнуть дыру во фронте. Выгрузили на станции, и мы верхом две ночи искали противника. Километрах в пятидесяти от станции передовой дозор наткнулся на мотоциклистов. Наш командир полковник Артемьев решил их атаковать. Только оказалось, что у немцев были не только мотоциклы, но и танки. Они нас благополучно и расколошматили. Эскадрон потерял двадцать человек. Меня ранило в горло. Я схватился за гриву коня и одиннадцать километров мчался до речки Кальмус, где располагался полевой госпиталь. Меня сняли с лошади в бессознательном состоянии. Сделали операцию. Вставили в шею на время трубочку и отправили в Пятигорск: долечиться и доучиться. Там мне присвоили звание младшего лейтенанта и отправили в Москву, где формировался резервный эскадрон инспектора кавалерии Красной Армии Оки Ивановича Городовикова. Муштрой нас особливо там не мучали, зато и кормили из рук вон плохо. И мы всё время донимали командиров рапортами, чтобы, значит, нас на фронт отправили. Вот клянусь тебе: все как один рвались в бой. Таково было обострённое чувство и желание Родину защитить.

Как уже побывавшего в военном переплёте, меня назначили командиром взвода в 250-й, впоследствии 29-й гвардейский, кавалерийский полк Краснознаменной 11-й дивизии. Соединение наше многажды переименовывали, я уже и забыл все его точные названия, а в архив всё недосуг обратиться. Но факт тот, что к весне 1942 года я уже воевал в составе 7-го кавалерийского корпуса на Брянском фронте. Помню, как хорошо нас тогда экипировали. Всем выдали новую сбрую, папахи, бурки. А кормили, что твоих подводников! Честное слово, даже шоколад давали. Это помимо 50 г масла, 500 г крупы, 800 г хлеба. Для лошадей – овес и сено. Подчёркиваю это потому, что у нас, гвардейцев, был закон: сам не поешь, но коня накорми. Придали нам противотанковые ружья – очень неудобное для кавалериста вооружение. Их дула так набивали коням холки, что некоторые выходили из строя. И тогда я придумал: приладить эти длинноствольные ружья на лыжи. Получил благодарность от командования за рационализаторское предложение. Вторую благодарность получил, когда мы попали в окружение, и я сумел организовать для товарищей добычу дёгтя. В кавалерии эта необычная смазка для сбруи, почитай, на вес золота. А я помнил картинку из учебника физики или химии, где было показано, как гонят деготь и быстро соорудил нужные приспособления. Тогда же меня назначили адъютантом командира полка. Потом меня ранило и после госпиталя я напросился в боевую часть. Хотелось командовать самостоятельно, а не выполнять чьи-то поручения. Так стал командиром взвода разведки. В одном из боёв меня серьёзно контузило, но после излечения опять вернулся в свой взвод. Зимой 1943-го, по-моему, в январе, командира эскадрона смертельно ранило, и я заступил на его место. Даже сейчас мне удивительно, как я мог в 20 лет командовать эскадроном да плюс ещё – пулемётным взводом и батареей 45 мм пушек. Это в общей сложности под 300 человек. И всех надо напоить, накормить, а для лошадей и корм достать! Скажу тебе, что лошадей мы жалели не меньше, чем людей, как это кому-то ни покажется странным. Потому как без коня ты уже не кавалерист. И мы коней любили, холили их. После длинного перехода никогда не поили, ждали, чтобы животина остыла, как следует. А для этого попоной её укутывали. Что ты, уход за лошадью – целая наука! Мне даже сейчас лошадки, бывает, снятся…

В марте 1943 года была страшная распутица. Армия Рыбалко прорвала фронт под Кантемировкой, и мы пошли в прорыв. Взяли крупный железнодорожный центр Валуйки. Захватили несколько эшелонов с продовольствием, вооружением и даже со спиртом! Вот тут мне пришлось покрутиться шибче, чем в бою. Мужики наши как: выстрелил в цистерну, набрал себе флягу, а остальное его не интересует. Но мне дисциплину удержать удалось. За те бои получил орден Боевого Красного знамени.

Пошли дальше и уже под Мерефой столкнулись с переброшенной туда дивизией "Викинг". Те вояки были страшные – и по росту, и по своей фанатичности. Они принципиально не отступали. Вот там я был снова ранен и отправлен госпиталь под Тарановкой. Во всяком случае, документы на меня туда ушли, но меня мой коновод выкрал и вывез обратно в часть. Что меня и спасло. В Тарановку ворвались немцы и всех уничтожили – медсестер, раненых и больных.

Когда мы заняли Валуйки, там можно было выбрать себе лошадь. Мне присмотрелся немецкий битюг. Я и назвал его "Немец". Нашёл и лёгкие саночки. Коваленко, мой ординарец, взял под свое покровительство и саночки, и коня. Когда он приехал в госпиталь за мной, мы не знали где немцы. Короче, едем мимо какой-то деревни, и я вижу, что там – не наши! Коваленко тоже смекнул: нам может быть хана. Развернул коня, пустил его аллюром и умчался. А я остался. И тогда пришлось пойти на большой риск: выстрелил из пистолета коню в ухо – самое больно место животного. Как он меня понёс! Вот так немецкий конь спас советского офицера. Однако мои ранения стопы и руки оказались серьезными. Сначала меня отправили в Мичуринск. Полежал неделю – повезли в госпиталь имени Бурденко в Москву. Пролежал там 10 дней. Затем были Куйбышев, Чапаевск, Актюбинск. Думалось, что вылечат и я снова попаду к своим. Ан нет, раны не заживали и меня комиссовали.

– Николай Лукьянович, не смотря на то, что я профессиональный военный журналист, но как-то так получилось, что с фронтовиком-кавалеристом общаюсь второй раз в жизни. Возможно, и потому, что кавалерия ещё в начале Великой Отечественной войны считалась родом войск устаревшим. Наличие большого количества кавалерийских дивизий в составе РККА многие рассматривали как признак её отсталости. Поэтому когда я учился в училище и в академии о роли и значении кавалерии в Победе нам преподаватели говорили не часто, как бы между делом и под сурдинку. Ну а после так называемой перестройки, тему кавалерии лихо подняли антисоветчики всех мастей и с большим успехом преподносили данный факт как признак "идиотизма советского командования". Вы что думаете по этому поводу – первое? И второе. Слышал я о так называемой атаке-лаве. Вам лично приходилось принимать в ней участие?

– Только в училище нам её демонстрировали. Атака-лава – это боевой порядок разомкнутым строем и построением в одну шеренгу. Строго говоря, это аналог пехотной цепи. Именно так наступать мне ни разу не приходилось. Скажу тебе даже больше: мне ни разу не довелось увидеть немца на лошади. Хотя кавалерия у германцев была достаточно многочисленной. Не такой, конечно, как наша – свыше 80 дивизий. Относительно разных мнений о кавалерии времён войны могу тебе заметить следующее, оно же и главное. Не будь пользы великой от бойцов на конях, от них бы отказались на первых неделях войны. А так наш брат-кавалерист, как ты помнишь, и в Берлин въехал. Но, признаться, эти всякие суждения: «польза – вред» меня мало волнуют. Я лично сражался честно, по совести. Остальное – ерунда.

Это правда, что воевали мы обычно спешившись. Коноводы – один на 11 лошадей – отводили их в укрытия. У нас на вооружении были карабины, а с весны 1943 года всем выдали автоматы. Лошадей мы использовали самых разных – какие были, на тех и воевали. Потом конь – такое животное, что получше иного человека воспитывается. Он только говорить не может, а так всё понимает. Видишь, что лошадь чем-то расстроенная и сахарку ей несёшь. Чем лучше ты её содержишь, тем лучше она к тебе относится. В Валуйках мы взяли потрясающих лошадей итальянского горно-альпийского стрелкового корпуса. Такие все из себя – выездные. Наши бойцы вмиг всех расхватали, но потом, как по команде всех и побросали, потому что «итальянки» не приспособлены были к длительным маршам. А мы иногда за ночь «отмахивали» по 120, а то и по150 километров.

– Пленных вам приходилось брать?

– Было дело. Как-то поехал я на разведку, заодно и на поиски фуража. Вижу, идёт колонна без оружия. Выслал разведчиков. Оказалось, что это – итальянцы, которые бросили фронт и шли к себе домой. Вот почти 500 «врагов» мы и привели в расположение. Конечно, они не хотели воевать. Да и вообще, «макаронники» – не вояки. Добродушный народ. У меня потом два итальянца долгое время при кухне работали. Однако вышел приказ: всех пленных отправить в тыл.

В другой раз мы на месте расстреляли шестерых солдат из дивизии "Викинг". Видимо, это был передовой дозор из 12–15 человек, который в одной деревне перебил почти взвод наших ребят вместе с лейтенантом, замечательным мужиком. Потом нам удалось их окружить и частично уничтожить, а шестерых захватить. Вооружены они были прекрасно. Здоровые, крепкие мужики. Это очень неприятный момент и о нём лучше не вспоминать, но что было, то было: мы люто отомстила за ребят. Потом нас за это осудили, но в штрафбат никого не отдали. А вообще я не помню случаев, чтобы у нас или в других частях расстреливали немцев лишь за то, что они в плен попали. Расстреливали тех, которых захватывали на месте преступления. На том же месте их и уничтожали. Война, брат, очень жестокая вещь.

Что могу тебе ещё сказать. Немец как вояка, с лошадью ли, на мотоцикле или на другом транспорте мужик и враг очень серьёзный. Я всегда был против того, чтобы в наших фильмах их показывали дебилами недалёкими. Да геббельсовская пропаганда их оболванивала до предела. И временами фрицы демонстрировали даже тупость. Но если уж они шли в атаку, то держись. Спуску не давали никогда. Конечно, мы вырвали у них победу, не считаясь с потерями. Я скажу даже больше: ни одна бы другая армия мира не смогла бы противостоять немецкой отлаженной машине. Нам поэтому почти всегда и всюду важно было сначала выстоять, а уж потом победить. И мы выстояли, и победили.

Свыше двух лет, проведённых Дупаком в боях и сражениях – это такие тяжелейшие, нечеловеческие испытания, что никакими словами их не обскажешь. Ведь он прошёл боевой путь от курсанта до командира гвардейского кавалерийского эскадрона. В 1942 году стал коммунистом. Неоднократно поощрялся командующим армией, впоследствии – фронтом К.К.Рокоссовским, главным инспектором кавалерии РККА О.И.Городовиковым. За боевые заслуги, храбрость и мужество награждался орденами Красного знамени, Отечественной войны 1-ой и 2-ой степеней, многими медалями. Имеет благодарности от Верховного Главнокомандующего И. Сталина. Во время ожесточенных боев и сражений под Николаем Дупаком убито несколько лошадей. Семья трижды получала похоронки на него.

– Вообще я живу на этой бренной земле благодаря боевым коням и военным медикам. В одном из рейдов меня крепко ранило. Потерял сознание. Лишь каким-то чудом не выпал из седла. И верный конь почти десять километров аккуратно нёс меня на холке, пока не доставил к своим. Орсик, о котором я тебе уже говорил, принял на себя несколько десятков крупных осколков разорвавшейся под ним мины. Мгновенно дух испустил, а меня спас своими кишками и окровавленными кусками плоти. Я получил лишь лёгкое ранение и контузию. Подлечился в госпитале. А на обратном пути в родную часть раздобыл духовые инструменты для полкового оркестра.

В другой раз меня ранило достаточно сильно. Шесть часов пролежал на нейтральной полосе. Гитлеровцы насквозь простреливали её кинжальным огнём. И в этом кромешном аду нашёлся отчаянный храбрец, самоотверженный человек, полковой наш военфельдшер лейтенант Аронов Ефим Ильич, который ночью, под непрекращающимся обстрелом ползал среди трупов и выискивал тех солдат и офицеров, кто имел хоть какие-то признаки жизни. Когда убедился, что у меня есть слабый пульс и дыхание, ползком на плащ-палатке вытащил к своим…

С военврачом Ароновым у Дупака отдельная, достойная захватывающей повести, история. В 1965 году театр на Таганке выпустил оригинальную, не похожую ни на один прежний спектакль, премьеру «Павшие и живые». Декорации на сцене были выстроены таким образом, что три дороги сходились к чаше с Вечным огнём. И по этим дорогам погибшие как бы уходили назад. И выходили всё новые люди. По этим дорогам они спускались к Вечному огню. В их память звучал реквием. Потом они уходили по дорогам героев назад – в такой красный освещённый задник. Причём, на сцене действительно горела чаша Вечного огня! Первый раз за всю историю отечественного театра в продолжение всего спектакля, даже в антракте на сцене полыхало настоящее пламя! Пожарники сначала костьми легли: нельзя! Открытый огонь в театре – вещь недопустимая в принципе. Дупак дошёл чуть ли до Политбюро ЦК КПСС, но своего добился. Ходила даже такая легенда, что Николаю Лукьяновичу сам Брежнев якобы разрешил установить на сцене Вечный огонь. Вроде бы заметил: «Дупаку я верю, как себе».

И вот, когда шла премьера, в зале случилось сразу три обморока. Сознание потеряли двое мужчин и одна женщина. По такому случаю в театр приехал сам заведующий «Скорой помощью». Сделав всё, что требовалось в подобных ситуациях, врач стал прохаживаться по фойе театра и разглядывать фотографии, висящие на стене. На одном портрете был изображен человек, удивительно похожий на его погибшего однополчанина. На всякий случай фронтовик уточнил у билетёрши: «Кто это?» – «Наш директор театра – Дупак Николай Лукьянович». Ефим Аронов (а это был именно он!) бросился в кабинет, где боевые побратимы и обняли друг друга. Уже потом, многие годы кряду однополчане встречались и на площади у Большого театра, и в Александровском саду, и в музее боевой славы 6-го гвардейского кавалерийского корпуса. Между прочим, в этом же прославленном соединении воевал и замечательный кинорежиссёр Ростоцкий – большой друг Дупака. Если бы не их сердечные, товарищеские отношения, то мы никогда не имели замечательного фильма "А зори здесь тихие". Ведь идея картины пришла к Станиславу Иосифовичу именно после того, как он несколько раз побывал в театре на Таганке, где шёл спектакль по одноименной повести Бориса Васильева.

За время боёв Николай Дупак был трижды тяжело ранен: в горло, в левую руку и в ноги. Дважды ранен легко и дважды контужен. Один раз – тяжело с долговременной потерей слуха и речи. Лечился в полевых условиях, в госпиталях Мичуринска, Москвы, Куйбышева, Чапаевска, Актюбинска. Кстати, в этом казахстанском городе Дупак встретился с родным братом Сергеем, тоже тяжело раненым. Здесь же, едва встав на костыли, организовал при местном Дворце культуры нескольких спектаклей и концертов. Собранные средства отправил на строительство танка Т-34. И такой танк под названием «Актюбинск» был собран! В этом же госпитале Николая Лукьяновича комиссовали. Несмотря на инвалидность, он не смирился с положением калеки-пенсионера. Ежедневно тренируя до изнеможения мышцы рук и ног, голосовые связки, встал на ноги без костылей, восстановил речь и слух. В этом благородном деле неоценимую помощь ему оказал Александр Давидсон, который до войны был помощником у Довженко. На фронт пошёл добровольно. Его тяжело ранило. Лежал в одной палате с Дупаком. Когда последнего «списали под чистую», Давидсон через Постпредство УкрССР организовал комиссованному герою-инвалиду возможность участвовать в сьёмках фильма "Украина в огне". Это было серьёзным экономическим подспорьем во времена, когда столица находилась на военном положении. Как только его сняли, Дупка устроился на работу в театр имени Станиславского. В труппе преобладали такие же, как он фронтовики: Пётр Глебов, Аркадий Кругляк, Лев Елагин. Признанным лидером коллектива был Василий Иванович Качалов.

– Львиную долю своей жизни – многим более семи десятков лет – я отдал театру и кино. Но так, оглядываясь сейчас на прожитое, должен со всей откровенностью признаться: лучших времён, чем в театре Станиславского, мне переживать не приходилось. Двадцать славных лет. Там были мои друзья-соратники: Пётр Глебов, Женя Урбанский, Женя Леонов, Женя Весник. Такое, знаешь, уникальное поколение с нулевой составляющей бытового, творческого цинизма и меркантильности. Долг перед отечественным искусством являлся для нас превыше всего. Как полагаешь, почему я попал в Театр на Таганке? Да только лишь потому, что те годы по всей стране ширилось так называемое Вагановское движение (что-то по типу гагановского), когда люди искусства добровольно шли на самые трудные участки работы. А Таганка считалась не просто трудным – безнадёжным участком.

– Николай Лукьянович, я прошу вас с максимальной точностью изложить события сорокапятилетней давности исключительно для восстановления исторической справедливости. Итак, как всё было на самом деле?

– Начну с того, что мне очень бы не хотелось прослыть запоздалым склочником, человеком, сводящим застарелые счёты с кем бы то ни было, тем более с Любимовым, которому я сделал очень много добра. Он же меня тем добром никогда не баловал. Но это дела давно минувших дней, и я наших непростых отношений ворошить не собираюсь. Тем более, что Юрия Петровича уже нет в живых. А вот по театру скажу тебе действительно одну только правду. Она такова. Меня работники горкома партии пригласили директором и артистом в Московский театр драмы и комедии, когда он назывался просто «Таганка». Главным режиссером там с 1945 года был Александр Плотников. А я пришел туда 2 сентября 1963 года. На всякий случай, Любимов ещё преподавал в Щуке. Я собрал коллектив, который годами раздирали склоки, свары, различные неприятности и сказал: «Уважаемые коллеги, мне в горкоме партии предложили поработать у вас играющим директором. Но я честно вам признаюсь: считаю себя артистом средней руки, а потому выходить на сцену не буду. Сосредоточусь исключительно на директорских обязанностях. Обещаю вам работать честно, на совесть и прошу вашей поддержки».

Так и работал. За короткий период сделал немало в плане оздоровления микроклимата в коллективе. Но мысль о главном – репертуарной политике театра – меня ни на миг не покидала. Печёнкой чувствовал, что здесь нужны какие-то нестандартные решения. И как раз в те поры моих терзаний, зашёл ко мне дружок молодости директор Театра киноактёра Юрка Зодиев. О чём мы говорили, уже не помню, но то, что от него я впервые услышал об очень недурственном спектакле из Щуки – точно. Давай, говорит, сходим, посмотрим. Знающие люди, мол, говорят, что очень оригинальная вещь. Ну я и согласился. И Юрка оказался прав: спектакль «Добрый человек из Сезуана» мне откровенно понравился. Была в нём, понимаешь, некая особая живинка, которой в других московских театральных постановках не наблюдалось. Спустя некоторое время Зодиев пригласил к себе в гости Любимова с Целиковской – они тогда жили вместе в доме № 18 по Новинскому бульвару. И мне позвонил: приходи, познакомлю с теми, кто «Доброго человека» ставили. И вот мы сидели за столом, дискутировали, выпивали. Я возьми и предложи: а слабо вам, Юрий Петрович, со всем курсом прийти в наш театр? И ты не поверишь, но Любимов сразу и категорически не согласился! Ему союзное руководство Минкульта обещало устроить театр во Дворце культуры в Дубнах. А район Таганки тогда прочно ассоциировался лишь со старой тюрьмой и поэтому был очень не престижный. Но что-то там не срослось с «учёным заповедником», и Любимов уже сам мне позвонил: «Ваше предложение остаётся в силе?» Разумеется, я ответил утвердительно. И вдобавок пригласил к нам на работу ещё и Люсю Целиковскую. Скажу со всей определённостью: эта выдающаяся актриса сыграла без преувеличения, огромнейшую роль в жизни самого Любимова и в становлении Театра на Таганке. Если хочешь знать, то о ней вообще все забыли. Вернее, забыли то, что без Люси никто бы и не ведал о таком режиссёре, как Любимов. Без Люси не было бы и половины нашего театрального репертуара самой первой поры. Его целиком претворяла в жизнь Целиковская.

…Прошло много лет, и мне звонят из одной газеты: «Дайте нам интервью о Людмиле Васильевне Целиковской» – «Ребята, – отвечаю, – но это приличнее сделать всё же Юрию Петровичу. Как-никак, но они же пятнадцать лет в браке состояли» – «Да, но он категорически отказался о ней говорить». Такой человек был Любимов. Кричит, шумит: «Почему это все, кто приходит в театр, сразу к вам направляются? Я что уже в этом театре ничего не значу?» – «Да это вам только так кажется, дорогой Юрий Петрович», – отвечал я всегда с улыбкой. А сам при этом думал: кому же хочется всякий раз нарываться на колкости и даже на хамство с твоей стороны. Но я всегда терпел то и другое, потому что как режиссёр Любимов был очень даже на месте. Это я понимал и других в этом убеждал.

Вот выпустил он книгу и назвал её «Я». А если бы мне предложили написать книгу, я бы точно назвал её «МЫ». Ты себе не представляешь, сколько же людей нам помогали ставить театр на ноги. Вот чувствую, что обижаешься от того, что я не помню твоих личных стараний по спасению финских стульев для нового театра. Только, пойми, таких как ты помощников у нас исчислялось сотнями. Разве ж всех вас упомнишь. Правда, и я не сидел, сложа руки. К примеру, Константина Симонова именно я пригласил на просмотр «Доброго человека…». И если бы не его статья в «Правде», нас наверняка бы и прикрыли. И Володя Высоцкий перешёл к нам в театр исключительно благодаря мне.

– Однако Любимов везде говорил и писал, что, услышав песни в исполнении барда, сразу решил взять его в труппу…

– Да, написать, нафантазировать он мастак. Везде и всюду твердил, что пришёл на «сплошные развалины» и выстроил потом лучную труппу в столице. Но в жизни было так. При Пете Фоменко, который, как минимум, не хуже режиссёр, чем Любимов, у нас трудились ведущими актёрами: Всеволод Соболев, Алексей Эйбоженко, Вениамин Смехов, Готлиб Ронинсон, Таисия Додина, Кларина Фролова, Александр Калягин. С которым, к слову, Юрий Петрович поступил, извини меня, ну просто-таки по-свински. Ты порасспрашивай его и Саша тебе многое порасскажет. Он играл Галилея в очередь с Высоцким. Стеснительный такой был. И вдруг просит у меня аж шесть пропусков для друзей из киногруппы. Обычно мы давали актёрам по два пропуска на месяц. Остальные – только как поощрение. В тот раз, за двадцать минут до спектакля, ко мне в кабинет влетает Любимов: «Ставьте Высоцкого, я ему позвонил, он уже подъезжает» – «Нет, Юрий Петрович, сегодня должен играть Калягин и он будет играть» – «А я сказал, Высоцкий!» – «Поймите, дорогой Юрий Петрович, Саша друзей пригласил» – «А мне нас…ать!» – «Но так ведь можно Калягина и потерять. Зачем же плевать ему в душу?» – «Повторяю вам: мне нас…ать!» Ну Калягин через полчаса и принёс заявление об уходе. Удержать его, видит Бог, я пытался, но не смог. Саша, как говорится, не даст мне соврать, что именно так было.

А как некрасиво Любимов поступил с Соложеницыным. Перед высылкой из страны тот пришёл к нам с супругой посмотреть «Дом на набережной» и поговорить с Любимовым. Ну, я и предложил ему оставить верхнюю одежду в кабинете Любимова. Начался спектакль, Юрий Петрович заходит ко мне: «Чьи там вещи у меня, почему не спросили?» – «Да это же Александр Исаевич. У него к вам разговор» – «Ничего не знаю, заберите вещи». И после этого он срочно покинул театр, чтобы только не встретиться с опальным на ту пору Солженицыным…

– Николай Лукьянович, вернёмся, однако, к Высоцкому. Всё-таки как он оказался в театре на Таганке?

– А, ну да, извини, меня занесло уже в сторону. Так вот после прихода Любимова к нам, мы с ним стали постепенно освежать, омолаживать труппу. Оставили кое-кого из «стариков», в частности, Готлиба Ронинсона, игравшего в театре с середины 40-х, Веньку Смехова, других оставили. Но и каждый год принимали по два молодых актёра, устраивая им просмотры. Тая Додина, актриса «долюбимовского» набора, которая училась с Высоцким в Школе-студии МХАТ, всё ходила за мной и канючила. Посмотрите да посмотрите Володю. Актёр, мол, очень хороший, только жизнь у человека не складывается. Поругался с главрежем в Театре Пушкина, потом ушёл из Театра миниатюр. Сейчас без работы мается. «Ладно, – говорю, – пусть придёт». Высоцкий показал отрывок из горьковского «Челкаша». Честно говоря, весьма так средненько сработал. А вот гитарой нас всех удивил. На вопрос Любимова: «Чьи слова?» – с вызовом ответил: «Мои!» Юрий Петрович тогда на совете резко заметил: «Парень, конечно, не без способностей, но зачем же брать ещё одного алкаша – у нас и своих хватает!» А я, как тот замполит, гайку чуток отпустил – всегда эту комиссарскую роль при Любимове исполнял: «Давайте, говорю, возьмём его на договор на три месяца! Ничем не рискуем, ничего же не теряем?» И все со мной согласились, потому что эта фамилия тогда у многих была на слуху. Вскоре Высоцкий уже играл в «Добром человеке…» главную роль Лётчика в очередь с Колей Губенко. Вот и выходит, что Володя изначально своей театральной судьбой на Таганке обязан Додиной. Она ему на прослушивании даже подыгрывала. Во вторую очередь обязан мне. И уж затем – Любимову.

Ты пойми, всё что я сейчас тебе говорю элементарно ведь проверяется, как в примере с Калягиным. Живы, слава Богу, и Зодиев, и Карижский, и другие мои друзья, с которыми мы вместе боролись за «Доброго человека…». Они же подтвердят и то, что начальник управления культуры Мосгорисполкома Борис Родионов просто-таки напролом «продавливал» к нам в худруки обладавшего связями теоретика театра Евгения Суркова. Очень кстати, могущественного человека и профессионала приличного. А я сказал в горкоме партии: не утвердите Любимова – вернусь в театр Станиславского. Да что там говорить, если эмблему театра – красный квадрат с чёрными словами по периметру придумал я. И к названию добавил «на Таганке» тоже я. Это сегодня директор театра – чистый коммерсант. А при советской власти мне приходилось решать и творческие, и административные, и нравственные, и этические вопросы. Я же служил как бы связующим звеном между властью и художником. И крутился между ними как между молотом и наковальней. Вот скажу тебе, как на духу: ни одной постановки на Таганке не случилось без того, чтобы я месяцами не обивал порогов горкома партии и управления Мосгорисполкома. У меня одних партийных выговоров было аж 27 штук! Никому об этом никогда не говорил, не хвастался, но все знали прекрасно: Любимов может чего угодно натворить, набедокурить, а «разрулит» ситуацию только Дупак. Юрий Петрович сам, кстати, этого никогда не отрицал. И при этом я умудрялся ни разу не задеть более, чем обострённого самолюбия Любимова, поскольку очень деликатно, почти гомеопатически влиял на «епархию» худрука – репертуарную политику и распределение ролей. Приведу такой пример.

С Володей Высоцким у меня были отношения, как у отца с сыном. В отличие от Любимова, я с поэтом и бардом ни разу не общался даже на повышенных тонах, не говоря уже о том, что мы никогда не ссорились. Однажды он говорит: «Николай Лукьянович, жуть как хочу Гамлета сыграть. Нельзя ли у нас его поставить?». А Юрий Петрович тогда в очередной раз пробивал «Живого» по Можаеву. И то была его идея фикс, осуществить которую смог лишь после возвращения из эмиграции, выставив этот спектакль главным условием возвращения. Поэтому ни о какой другой вещи в 69-м году он и слушать не хотел. А партийное руководство на меня наседало: вам нужно ставить классику. Любимов предложил «Хроники» Шекспира, но последовал отказ из-за некоего политического подтекста. Прошло ещё какое-то время и нам заявили: «Таганке» разрешается поставить любую пьесу Шекспира, кроме никому не известных «Хроник». На свой страх и риск я сказал, что мы готовы поставить «Гамлета». Возражений не последовало. Выходим с заседания реперткома, а Любимов чуть ли не за глотку меня хватает: «Какого чёрта вы с этим «Гамлетом» вылезли?! Вы хоть представляете, кто из наших недотёп играть-то его будет?» – «Ну почему, можно Высоцкого попробовать» – «Не смешите меня! Из Володи такой же принц Гамлет, как из меня «балерун» – «Юрий Петрович, а давайте объявим конкурс». Он как-то сразу согласился и взялся репетировать с Филатовым, второй режиссер Глаголин – с Золотухиным, ну а я – с Высоцким. Через месяц состоялся показ. И Высоцкий «вынес» всех, как первоклашек!»

– Не за это ли он вас упомянул в стихотворении, посвящённом Любимову? Имею в виду: «Быть иль не быть?» мы зря не помарали./ Конечно – быть, но только начеку./ Вы помните, конструкции упали?/ Но живы все, спасибо Дупаку».

– Может быть, и за это. Любимов же требовал конструкцию для «Гамлета» сделать стальной, а я настоял на алюминиевой. И дешевле, и, как оказалось, безопаснее. На одной из репетиций вся та махина обрушилась, но чудом никто из артистов не пострадал. А, может, Володя вспомнил, как я из-за него первый раз покинул Таганку. Он хотел приобрести для Марины какой-то дивный кулон, но денег не имел. Я его и отпустил на три дня к золотоискателю Вадику Туманову в Магадан. Там Володе пообещали десять тысяч рублей – сумасшедшие деньги по тем временам. А тут Любимов как раз пригласил великого режиссёра Жана Вилара на «Гамлета». «Где Высоцкий? Какие гастроли!? Вы в своём уме? Вы не имели права!». И всё в таком же духе, чуть ли не с матом при зарубежном госте. Ну я и откланялся: «Честь имею!»

– Не сожалеете о своём возвращении на Таганку? Ведь, как говорится, нельзя в одну воду реки вступить дважды…

– Пожалуй, что товарищ Гераклит из Эфеса, сказавший эту фразу, был прав. Но ты понимаешь, это я сейчас задним умом крепок. А тогда же был ещё полон сил, хотелось действовать. Тем более, что после возвращения Любимова в театре стали происходить интересные события. Его не утвердили директором – назначили Илью Когана из ТЮЗа. Гастроли в Париже прошли отвратительно. Да еще Юрий Петрович в интервью назвал министра культуры Демичева «химиком» и говорил, что нет свободы в СССР. Коган не смог этого дурацкого выпада в инстанциях смягчить, как это всегда делал я. И, когда труппа вернулась из Парижа, встал вопрос о закрытии театра. Тогда Любимов быстренько настрочил слёзное письмо Брежневу: «Окажите мне высокое доверие» и всё такое прочее. Одновременно попросил, чтобы и меня вернули в театр. Брежнев спустил первому секретарю МГК КПСС Виктору Гришину директиву: «Окажите доверие художнику Любимову, и верните в театр Дупака». Театр мы сохранили, но буквально на второй день нам прекратили стройку нового здания, для которого ты стулья финские спасал. Я же затевал её на свой страх и риск, как внеплановую. Помогали и Главмосстрой, и МГУ, и 1-й часовой завод. Дивизия Дзержинского каждый день выделяла 20 солдат на стройку. Тогда приобрести стройматериалы было трудно, и мы их «доставали». Высоцкий бесплатно выступал для разных организаций, он был нашей «козырной картой». А мы для всех «спонсоров» делали концерты, играли спектакли. Было сотрудничество, удивительная атмосфера уважения, дружбы. А ещё – озорство, риск. Что-то нам запрещали, давали выговоры, следили за нами. Но жизнь была интересной. А Юрий Петрович, мало того, что никогда и ни в чём нам не помогал, так ещё и на каждом шагу начал ставить нам палки в колёса. Например, заявил однажды: «На кой хрен нам нужно новое здание? Это кавалеристу Дупаку захотелось шашкой помахать, чтобы молодость вспомнить». Потом собрал всех и заявил, что будет строить жизнь театра по западному образцу. То есть, заключит контракты с необходимыми ему актерами, остальные – свободны. Причем с некоторыми договор будет только на один спектакль. Вот тогда против него выступили и Леонид Филатов, и Инна Ульянова, и другие, кто так ждал его возвращения. Ну и я понял, что мне дальше с этим человеком не по пути. И ушёл тихо, не хлопнув дверью. Не в моих это правилах кулаками махать после драки…

Покинув родной, собственными руками возделанный, сердцем холёный Театр на Таганке, Николай Лукьянович некоторое время возглавлял Центр-музей Высоцкого. Затем многие годы был советником генерального директора театра «Уголок Дурова». И никогда не прерывал концертной деятельности. За те годы, что находится «на вольных хлебах», побывал со спектаклями и концертами более чем в полусотне городов России!

Из моего дневника последнего времени:

«5.10.2017, четверг.

Поздравлял Николая Лукьяновича Дупака с днём рождения. Сегодня ему 96 лет. Девяносто шесть! Бляха-муха, ей-богу, не верится, что человек в его возрасте может быть таким активным, деятельным и с такой прекрасной памятью.

– Я тебе говорил про наши таганковские рекорды?

– Не помню. Наверное, говорили.

– Так вот ты запиши себе, авось пригодится. В семидесятые годы мы давали по 500 спектаклей в год. Никто к нам в этом смысле даже приблизиться не мог. Конечно, люди работали на износ. Но их ведь никто не заставлял. Сами хотели играть. И потом я сумел всем пробить ежегодных отпускных по два с половиной месяца. Никто из артистов столицы не пользовался подобной привилегией.

Вечером я разговаривал с Борисом – мужем Зинаиды Славиной. Они вдвоём тоже поздравляли старика с днём рождения. Боря рассказал, как в прошлом году вместе с Зиной присутствовал на презентации книги о Дупаке «О, не лети так жизнь». Написали её В.Кукликов и Е.Старостина. Было много старых таганковцев. Они пели песни, читал стихи, вспоминали интересные эпизоды из совместной работы. От Землячества Донбассовцев выступил председатель Совета Правления П.И.Акаёмов. Сказал, что весь Донбасс гордится своим земляком Дупаком. Но главным героем мероприятия был, конечно, Николай Лукьянович Дупак. Он, как всегда, блистательно декламировал стихи В.Маяковского, К.Симонова, В.Высоцкого, рассказывал о своих военных буднях, о работе в театрах Станиславского и Таганки, киносъёмках и театральных ролях. А закончил своим любимым девизом: «Мы ещё с вами почудим!»

На самом деле, это действительно любимое изречение Дупака. Чудить он горазд всегда. Может свистнуть, что твой соловей-разбойник. Всякий раз, покидая свою захламленную квартиру, берёт пару-тройку дротиков от дартса и пуляет ими, пока на попадёт хотя бы в «восьмёрку» – на удачу.

19.11.2017, воскресенье.

Позвонил Дупаку: «Николай Лукьянович, позвольте вам поздравить меня с 69-летием и пожелать мне успехов и здоровья!»

– Ну что ж, земляче, поздравляю и, как говорится, желаю. Не обижайся, конечно, но какой ты ещё салага, юнец, можно сказать. А между тем, лишь в старости настоящей начинаешь понимать, что главного в жизни нельзя увидеть глазами и услышать ушами. Докладываю: побывал на Камчатке. Замечательный там зритель. Люблю там бывать».

25.01.2018 года, четверг.

Сегодня 80 лет со дня рождения Владимира Высоцкого. Общался по телефону с Дупаком. Старика пригласили в какую-то столичную библиотеку (не записал её номер и, разумеется, забыл) почитать стихи артиста и барда. Николай Лукьянович начал вспоминать, какие замечательные были у него отношения с Володей. И, конечно же, не преминул рассказать (в который раз!) о том, как Высоцкий привёз ему из-за границы чудные ортопедические ботинки. Эту, на самом деле трогательную историю, я знаю давно, но всё равно было приятно от того, что старик так ею дорожит и так ею гордится. А и в самом деле, кто ещё из ныне живущих людей может похвастаться тем, что Высоцкий дарил ему обувь? То-то же!

Уловив паузу в речи Дупака, я тоже похвастался тем, как отметил юбилей дорогого нам обоим человека. Вышли мои материалы, посвящённые жизни и творчеству Высоцкого в «Литературной газете», в «Вечерней Москве» – «толстушке». На Фейсбуке и в «Одноклассниках» я повторил две своих прошлогодних газетных публикаций. Под занавес Николай Лукьянович сообщил мне вещь, которую требуется, как следует обмозговать: «Сказать тебе по правде, так настоящей «Таганка» была лишь тогда, когда в ней трудился Володя Высоцкий. А потом покатилась под горку и докатилась до нынешнего состояния. Теперь там две половинки».

* * *

«Дупак – просто святой человек. Нет таких больше и не будет, кто слово дурное скажет о нём – пойду и морду набью подлецу». Народный артист СССР Лев Дуров.

«Любимов – гений! Гением быть комфортно, когда у тебя есть Дупак! Да и на Таганку привел его Дупак, – просто посмотрел "Добрый человек из Сезуана" – и нашел в себе твердость начальству сказать: "Любимов!" А мог бы сказать Фоменко, кстати… Когда он на год на Малую Бронную ушел – Таганка едва не накрылась медным тазом, – одни проваленные парижские гастроли чего стоили, после чего Любимов зачем-то Демичеву министру культуры нахамил, – испугался и написал покаянное письмо Брежневу, тот и распорядился "Любимову помочь, Дупака вернуть!" Любимова таганский народ боялся, Дупака уважал!» Александр Пороховщиков, народный артист России.

«Это тот человек, про которого можно сказать, что он способен сделать любое дело, за которое бы не брался: есть Дупак – есть театр. Он прекрасный актёр и себе бы мог выписать любое звание, организовать квартиру, машину, – но почему-то это постоянно делал для других!» Александр Калягин, народный артист России.

«Уметь заметить, поддержать, приподнять, огранить и развить чужое дарование немногим под силу. Николай Дупак же этим даром наделен щедро. Любить актеров, понимать их и разговаривать с ними на одном языке, дышать с ними в такт – это тоже талант. Причем талант редчайшей пробы. Я по-настоящему горд, что судьба меня свела с этим неординарным человеком. Люди масштаба и качеств Николая Лукьяновича Дупака – явление редчайшее, а оттого безмерно ценное. Это наше национальное достояние. Он патриарх нашего театра и искусства». Георгий Гречко, лётчик-космонавт, дважды Герой Советского Союза, бывший член худсовета Театра на Таганке.

В созвездии Весов есть планета, названная именем Николая Дупака.